Невеста морского дракона

Глава 1: Лепесток Уекеры

На острове, имя которого знали только волны да сами боги, снова цвело дерево Уекера. Оно делало это нечасто — раз в двадцать пять лет, будто отмеряя эпохи. Его цветы были похожи на хлопья перламутровой пены, а аромат — на обещание чего-то невозможного, сладкого и горького, одновременно.

Один лепесток, влажный от утренней росы, сорвался с ветки и, совершив медленный танец, приземлился на щеку спящего бога Тангора. Бог почувствовал почти невесомое прикосновение, открыл глаза и посмотрел на небо пронзительно-невинного голубого цвета, который бывает только в мире, еще не тронутом мыслями. Пробуждение Тангора было подобно медленному всплытию со дна океана — без суеты, без вздохов, просто переход из одного состояния бытия в другое.

Рядом, застыв в почтительной немоте и трепетном ожидании, стоял слуга, напоминающий изогнутую серебристую статую морского конька, коим он и был раньше, до службы Богу Океана. Бывший конек увидел открывшиеся глаза господина, и его лицо озарилось радостью, подобной солнечному зайчику, скользящему по волнам.

— С пробуждением, о Великий! — прошептал он, и его голос прозвучал, как шелест прибрежного камыша.

В руках у него тут же материализовался кувшин, будто скрученный из золотого света.

— Нектар первых лучей!

Тангор принял кувшин не глядя, ибо его взор был прикован к дереву, с которого, подхваченный дыханием утра, сорвался новый рой лепестков. Они кружились в воздухе, осыпая его ложе и его длинные темные волосы.

— Опять зацвело! — произнес Бог Океана.

Его голос был низким и спокойным, как гул на большой глубине.

— Да, господин! — ответил слуга, и в его тон прокралась нотка смущения, будто он лично отвечал за циклы дерева, и мог быть в них виноват — Знак повторяется! Невеста готова.

Он произнес последние слова с осторожностью, будто наступал на острый риф. Тема человеческих женщин, особенно невест, была для Тангора болезненным шрамом, затянувшимся тонкой, но зыбкой пленкой. Лучше говорить о штормах, или о капризах акул.

Тангор отпил нектара, и спросил:

— Савали, что происходило, пока я спал?

Слуга выпрямился, обретая уверенность в знакомой роли докладчика, и произнес с озабоченной интонацией:

— Господин, пока вы почивали… Таноа, это воплощение изначальной тьмы, устроил сотрясение на дне. Он порвал цепи, и сбежал.

Тангор медленно поставил кувшин. Уголок его идеально очерченного рта дрогнул в подобии усмешки, обозначающей любопытства хищника, услышавшего шорох в зарослях.

— Накопил силы? — спросил он, и его темно-синие глаза, цвета глубины океана, поднялись к небу.

Оно по-прежнему было невинно-чистым.

— Тьма не наступила! — торопливо констатировал Савали.

— Значит, пока затаился. И далеко не ушел. Найду! — лениво произнес Тангор — И на этот раз, не просто заточу! Придется переломать ему ноги, чтобы отбить охоту к побегам.

— Да, господин! — с жаром воскликнул слуга — Накажите этого нечестивца!

Но Тангор уже потерял интерес к этой теме. Его взгляд скользнул к горизонту, где в дымке таял контур маленького, ненавистного, ничтожного островка.

Без единого звука, в движении, которое было скорее игрой света и тени, чем действием, тело Тангора изменилось. Там, где только что сидел человек, взметнулась в небо гигантская рептилия. Ее чешуя переливалась всеми оттенками синего и изумрудного, от глубокого индиго в тени до яркой бирюзы на солнце. Крылья, похожие на перепонки морских скатов, расправились, затмив солнце.

Дракон Океана, древний, могущественный и бесконечно прекрасный в своем ужасающем величии, взмыл ввысь, и ветер от взмаха его крыльев снова потревожил Уекеру, вызвав новый цветочный ливень. Савали, прикрыв лицо от солнца, с восхищением смотрел вслед господину.

Дракон летел над водой, раздвигая воздух, как нос корабля рассекает волны. Однако, его путь лежал пока не туда, где мог скрываться сбежавший Бог Тьмы. Его маршрут был петлей, ведущей вдоль берега того самого человеческого острова.

Тангор ненавидел это место. Память о нем была острой занозой в его божественном сознании. Но чувство собственности и древний договор заставляли его оберегать пестрый клочок суши. Пока там стоял его храм — связующая нить с этим миром — остров был под защитой.

Вот он, северный мыс. Вот холм, должный быть увенчанный стройными колоннами и алтарем из черного коралла, где дым благовоний смешивается с соленым бризом.

Но холм был пуст.

На месте, где веками высился храм Бога Океана, лежала лишь груда темных, бесформенных камней, оплетенных колючим кустарником. Развалины. Руины. Ничто.

Великая, всесокрушающая ярость, холодная как глубинные течения, поднялась в груди дракона. Как они посмели? Потомки тех, кто дал клятву! Жалкие, неблагодарные, скоротечные черви! Они забыли! Они позволили памяти рассыпаться в прах, как эти камни.

Мысль созрела мгновенно: стереть это место с лица земли. Поднять волну, что сомкнется над холмом, как кулак. Разбудить вулкан, дремлющий под островом. Отомстить за забвение.

Он начал собираться, ощущая, как магия океана отзывается на его гнев, вихрясь вокруг в готовности исполнить волю повелителя.

И в этот миг случилась катастрофа.

Это было похоже на то, как если бы сама ткань реальности вздохнула, и решила его стряхнуть, как собака стряхивает надоедливую блоху.

Невидимый, необъяснимый порыв, сильнее любого урагана, подхватил гигантское тело дракона, перевернул его с немыслимой легкостью, обнажив уязвимое жемчужно-бледное брюхо, и швырнул вниз, на острые зубы прибрежных скал, у подножия того самого холма.

Последнее, что увидел Тангор перед тем, как мир поглотила тьма, — холодную, насмешливую гладь океана, отражающую его падение. Океана, который был ему и домом, и троном, и теперь — предателем.

А потом наступила тишина, нарушаемая лишь шепотом прибоя, лизавшего камни у подножия разрушенного храма бога, который больше не правил ничем.

Глава 2: Дождь, долги и голый мужчина

Сан-Миро казался для Аны чистилищем, затянувшимся на двадцать пять лет. Особенно когда шел дождь. А сейчас он шел.

Она ненавидела дождь. Ненавидела воду в принципе. Ирония судьбы, достойная дешевого романа: она, Ана Мендес, гидрофоб до кончиков пальцев, родилась и была заперта на клочке суши, со всех сторон стиснутом безжалостным, бескрайним Тихим океаном. Уехать? Мечта.

Мечту душили чужие долги, словно незваные, вечно голодные родственники.

Сан-Миро в дождь не умывался, а потел — старыми ранами соленой влаги, проступившими сквозь штукатурку домов цвета выцветшего манго. Воздух густел, превращаясь в бульон из запахов: вонь гниющей водоросли с пляжа, сладковатый дым жженого тростника от фабрики, что работала три дня в неделю, и вездесущий, въевшийся в самую плоть острова аромат влажной земли и спелого банана.

Ана шла, стараясь ступать по редким островкам сухого на тротуаре, что было делом почти мистическим, как хождение по воде, только наоборот. Ее черные туфли, единственные приличные, уже вобрали в себя влагу всего мира и хлюпали с каждым шагом печальным прибоем.

Ей казалось, что даже дождь над ней льется как-то иначе — не вертикально, а по косой, с особым прицелом, игнорируя зонт, и стараясь затечь за воротник, и проползти и вдоль позвоночника холодно змейкой.

Сегодня Ана особенно ненавидела Сен-Миро, океан и дождь. Мистер Эдгар, ее арендодатель, сделал "окончательное предупреждение".

Его голос, обычно сонный, шипел, как перегретый чайник:

— Либо деньги, мисс Мендес, к пятнице! Либо ваш крошечный "кабинет душевного спокойствия" вылетает на улицу! А долг я все равно взыщу через суд! Вы что, думаете, ваши сеансы с рыбаками, которые боятся глубины, меня прокормят?

Он нахамил. Наорал. Ана, профессиональный психолог, знала, что это проекция его собственных финансовых проблем, но от этого не становилось менее обидно. Где теперь она разместит свой кабинет?

Мысль, которая витала вокруг нее месяцами, наконец кристаллизовалась в твердое решение. Она продаст Участок. Хотя...Кому нужен клочок каменистой пустоши на северном мысе, где кроме колючих кустов да развалин древнего храма, ничего нет? Но попробовать стоит. Хоть что-то, чтобы разорвать эту удавку.

На углу, у лавки "Сны Чичо", где продавали лед в кусках, газировку "Колониал" с неправдоподобным вкусом манго и сплетни, сидел сам дон Чичо, древний, как скалы на мысе. Он напоминал высохшего краба, устроившегося на своем скрипучем стуле-троне. Казалось, его глаза, замутненные катарактой, видели не лица, а судьбы.

— А, внучка Иакима! — просипел он, не глядя прямо, а будто обращаясь к дождю — Вода к воде тянется.

Ана только кивнула, спеша пройти. Чичо имел обыкновение говорить вещи, которые потом сбывались. Однажды он сказал рыбаку Пабло, что его лодка "затоскует по дну", и на следующей неделе "Русалочка" наткнулась на риф в самой чистой воде. С тех пор с Чичо старались не спорить, а лишь поддакивать.

Ей он ничего не предрекал. Вода к воде — не предсказание, а бессмысленный набор слов.

Дальше, под навесом почты, копошилась донья Инес, женщина таких грандиозных пропорций, что, казалось, она не ходила, а плыла, рассекая воздух, как океанский лайнер. Она перебирала стопку писем, которые приходили раз в неделю, и пахли другой жизнью.

— Анита, привет! — завопила она голосом, перекрывающим шум дождя — Ты промокла, как душа грешника в чистилище! Зайди, я тебе мятный чай сделаю!

И, понизив голос до конспиративного шепота, который был слышен через всю улицу, добавила:

— Ты вся такая холодная, как привидение. Мужчины это не любят. Хоть бы один к тебе прибился, а то скоро и твой дом развалится, как тот храм на холме!

Ана заставила себя улыбнуться кривой, натянутой улыбкой — местной валютой вежливости, и пошла дальше.

"Сан-Миро, – с горькой иронией подумала Ана, подходя к своему дому – островок, где все друг друга знают, друг другу должны и друг о дружке сплетничают. Туристический провал. И не без причины. Виной всему старый миф, который местные рассказывают приезжим с мрачным, но довольным видом: однажды морской бог, обиженный на жителей, поглотит остров, забрав его в пучину. Отличная реклама, ничего не скажешь!"

И почти утешила себя:

"Не я одна ненавижу это место. Его и сам бог невзлюбил".

Даже природа здесь злорадствовала. Старый миндаль перед мэрией, тот самый, под которым, по легенде, поцеловались первые поселенцы, сбросил на нее целую гирлянду тяжелых, мокрых капель прямо за шиворот. Дерево делало это всегда, когда она проходила мимо, даже когда не было дождя, будто мстя за то, что она не верила в ту глупую легенду.

Сан-Миро знал ее. Знал ее долги, знал ее одинокое возвращение из пустого офиса, знал, как она морщится, когда на пляже волна лижет ее ноги. Остров впитывал ее уныние, как губка, и затем выжимал его обратно в виде косых взглядов, "добрых" советов и дождя, который шел персонально для нее.

Она шла по тропическому раю, чувствуя себя пленницей в месте, где все, даже деревья, даже вода, были против нее.

И мысль о том, что где-то там, на холме, ждут ее жалкие камни, которые она надеялась продать, казалась теперь не просто наивной, а святотатственной. Эти камни, как и все на Сан-Миро, наверняка тоже были против нее. Они просто ждали удобного момента, чтобы сделать какую-нибудь пакость.

Она уже потянулась к калитке, как ее рука замерла в воздухе. Из-за забора, со стороны двора тети Дороти, доносились крики. Не обычные переругивания соседки с ее жильцом, а что-то более пронзительное.

"Опять Рики напился и вытворяет что-то? – вздохнула Ана, с силой толкнув калитку – Господи, дай мне сил…»

Силы ей понадобились в следующую же секунду, но не для разговора с пьяницей Рики.

Во дворе, на мокрой от дождя земле, стоял абсолютно голый мужчина.

Ана остолбенела. Мозг, привыкший к размеренному ритму острова, где главным происшествием недели мог быть улов необычной рыбины, дал сбой. Незнакомый мужчина на Сан-Миро – событие из ряда вон. Незнакомый мужчина, стоящий во дворе тети Дороти без единой нитки на теле – это было уже не событие, а катастрофа. Апокалипсис в отдельно взятом палисаднике.