Невеста Первого Дракона. Брак поневоле

ПРОЛОГ. «Пепел тоже умеет гореть»

Меня женят на Первом драконе.

Завтра.

И это звучит почти смешно, если не знать одну мелочь: если я откажусь — Пеплу перекроют воду.

Вот так у нас тут и работает “любовь”.

В нашем мире всё держится не на надежде и не на молитвах.

А на Башнях.

Они стоят по городам, как огромные каменные глотки, и в каждой горит огонь. Не тот, что в очаге. Другой. Тот, который делает воду пригодной, держит тепло зимой и ставит защиту, чтобы наружный мир не вцепился в тебя зубами.

Пока горят Башни — люди живут.

Когда Башня гаснет — город превращается в пустой камень и страх.

А огонь в Башнях держат драконы.

Не потому что это красиво и сказочно. А потому что если огонь останется без хозяина, он перестанет быть “полезным” и станет пожаром. Драконы — это поводок на горле у пламени.

Самый сильный из них — Первый.

Его не называют королём. Его не называют правителем.

Его называют просто “Первый” — и всем этого хватает, потому что рядом с ним даже воздух становится аккуратным. Он древний. Опасный. Тот, от чьего огня пошли остальные. И тот, кого не видели там, где живут такие, как я.

Пепел — это район, где всё дешевле, грязнее и честнее. Там не спрашивают “как ты себя чувствуешь”, там спрашивают “ты сегодня ел?”. Там не мечтают вслух — мечты привлекают беду.

И самое главное: у пепельных нет меток.

Метки — это печати огня на запястьях. У кого есть метка — того видят. Того могут выбрать. Того могут забрать наверх. У кого метки нет — тот как будто изначально лишний.

Мне метка не полагалась.

Я это знала так же точно, как знала запах гари на наших улицах.

Но в День Выбора Первый дракон спустился в Пепел.

Не в “правильный” квартал. Не к богатым. Не к тем, кто рождается со светом на коже.

А к нам.

И поставил на мне серебро.

Серебряную метку.

С тех пор меня называют Невестой.

И это слово звучит особенно издевательски, когда ты понимаешь, что “невеста” у драконов — это не про фату и счастье.

Это про контроль.

Про связь.

Про огонь, который признаёт тебя частью уравнения.

Меня увезли в Башню, где учили держать спину ровно и не задавать вопросов. Где на меня смотрели так, будто я ошибка, которую пока не решили — стирать или использовать.

А потом случилось то, чего не должно было быть вообще.

В Пепле поднялась новая Башня.

Наша.

Пепельная.

Я не знаю, как это объясняют мудрецы. Я знаю, как это чувствуется: будто земля под районом наконец перестала быть только пеплом и вдруг сказала — “хватит”.

У Пепла появился свой огонь.

А значит — появилась своя власть.

И вот здесь начинается то, из-за чего меня женят.

Потому что если Пепел сможет гореть сам — тогда он станет не “низом”, а отдельной силой. Тогда не нужно будет кланяться тем, кто держит старые Башни и раздаёт метки как милость.

Совет этого не переживёт.

Они умеют называть всё красивыми словами: “стабилизация”, “безопасность”, “порядок”.

А по сути это всегда одно и то же: поводок.

И самый удобный поводок на женщине, которую боятся, — это брак.

Огненный брак.

Официально: чтобы “успокоить” мой огонь и огонь Пепельной Башни.

На деле: чтобы получить законное право сунуться в нашу Башню, поставить замки, расставить стражу и сказать, что теперь всё “под контролем”.

И, конечно, чтобы держать меня через него.

Через Первого.

Самое мерзкое в этом — даже не то, что меня используют.

А то, что между мной и Первым уже есть связка. Мы слышим друг друга. Иногда как будто мыслью. Иногда — как ощущением под кожей, от которого хочется то ударить, то прижаться.

Он считает меня ошибкой.

Я считаю его надменным монстром, который привык получать всё.

И при этом мы оба знаем — мы чувствуем — что огню плевать на наши “нельзя”.

И вот завтра Совет поставит нас в Зал Печати и скажет: “закрепить”.

По протоколу для инициации достаточно поцелуя. Достаточно.Только вот я уже знаю одну неприятную правду: когда Первый меня касается, ничего не бывает “достаточно”.

Завтра меня поцелует Первый дракон.

И они думают, что после этого я стану удобной. Послушной. Прирученной.

Пусть попробуют. Просто… пусть потом не удивляются, если пепел вдруг перестанет быть тихим.

Глава 1. Клятва

Меня ведут не как невесту.

Меня ведут как доказательство.

Как опасный предмет, который нельзя выпускать из рук, пока не поставили печать — и не положили в правильную коробку.

Два стража по бокам шагают синхронно. Не касаются, не хватают — и от этого ещё хуже. Они делают вид, что я сама выбрала этот путь, сама согласилась, сама “понимаю важность”.

Понимаю.

Конечно.

Я понимаю, что если я сейчас скажу “нет”, в Пепле начнут считать дни по глоткам воды.

А это уже не выбор. Это нож, приставленный к горлу моему району.

Мирелла идёт впереди. Серое платье, аккуратный пучок, спина ровная. Она умеет выглядеть так, будто у неё нет сердца, и это спасает её чаще, чем любой амулет.

— Дыши, — бросает она, не оборачиваясь.

Я хмыкаю.

— Я не задыхаюсь.

— Пока нет, — отвечает Мирелла. — Но в Зале Печати воздух меняется. Там многие начинают задыхаться ещё до огня.

Мы спускаемся ниже — в ту часть Угольной Башни, где камень не просто холодный, а… внимательный. Как будто он слушает каждый шаг и запоминает, кто сюда приходил. Коридоры здесь шире, своды выше, факелы реже, а свет другой — белёсый, как отражение пламени, которое никогда не гаснет.

Серебро под кожей на запястье дёргается.

Не больно — неприятно. Как будто в венах натянули струну и кто-то пробует её ногтем.

Я не смотрю на метку. Я знаю: если посмотрю, то увижу не украшение, а цепь.

— Если я откажусь… — говорю я, когда перед нами вырастает дверь с тонкими серебряными прожилками. Слишком красивая для того, чтобы за ней ломали людей.

Мирелла наконец останавливается и поворачивается ко мне.

В её взгляде нет жалости. И нет злорадства.

Только усталость.

— Ты можешь отказаться, Элия, — произносит она ровно. — Тебя не будут бить. Не будут пытаться снять серебро. Тебя не потащат в подземелья.

— Какая щедрость, — говорю я зло.

— Да, — кивает Мирелла. — А потом Совет объявит Пепельную Башню нестабильной. Перекроет контур. Остановит воду. Скажет, что это “ради безопасности всех”. И внизу начнут умирать люди, которые не знают твоего имени. Зато знают вкус пустого кувшина.

В горле пересыхает.

Я вижу перед глазами Пепел. Очередь у распределителя. Пыль, горячий ветер, сестру, которая всегда делает вид, что всё под контролем, даже когда ничего не под контролем.

И я ненавижу себя за то, что я здесь, а она там.

— Значит, выбора нет, — говорю я тихо.

— Выбор есть всегда, — отвечает Мирелла. — Просто иногда он лежит между “ты” и “они”. А не между “хочу” и “не хочу”.

Она говорит это спокойно, но я слышу скрытое: не делай вид, что ты одна. Иначе они выиграют.

Дверь распахивается.

И я чувствую огонь ещё до того, как вижу зал.

Он не как в чашах у стен. Он глубже. Ровнее. Тише.

Огонь, который не греет — он фиксирует.

Зал Печати огромный. Каменный круг в центре гладкий, будто по нему веками ходили босыми ногами. По периметру чаши с пламенем горят слишком спокойно, как глаза, которые давно перестали моргать. Потолок высоко, и мне кажется, что если я сейчас вдохну слишком резко — этот зал услышит, как дрогнул мой страх, и запомнит.

Совет уже собрался.

Полукруг людей — разные лица, разные манеры смотреть на тебя так, будто ты не человек, а задача. Молодой с резкими скулами сидит с таким видом, будто сам придумал этот мир и терпит нас из милости. Седобородый с тростью стоит чуть дальше, и трость у него не про слабость — про власть. Ещё двое, которых я видела мельком раньше: слишком спокойные, слишком уверенные.

И Леррин.

Да. Вот она.

Только сейчас я не буду делать ей подарка в виде своего страха. Она — не единственная. Она просто громче остальных умеет быть правильной.

Леррин смотрит на меня без эмоций. Лицо гладкое, как холодный металл. Взгляд — ровный, прямой, как линия. Такие люди не повышают голос. Им не нужно.

И он.

Первый.

Кэль стоит у центральной чаши так, будто зал построили вокруг него. Плащ тёмный, застёжки строгие, ни одного лишнего движения. Руки расслаблены, но я знаю: это не расслабление. Это контроль.

Он не смотрит на меня сразу.

Просто знает, что я здесь.

И от этого у меня внутри поднимается злость — как будто он заранее решил, что я предсказуемая.

Я делаю шаг.

Серебро отвечает мгновенно. Не вспышкой — толчком. Как будто метка рада. Как будто она ждала именно этого: меня — рядом с ним.

Предательница, — думаю я про собственную кожу.

— Невеста из Пепельного, — произносит Леррин.

Её голос тихий, но он ложится на зал как приказ.

— Первый, — добавляет она, и это звучит как обращение к титулу, а не к мужчине.

Мирелла остаётся сбоку. Стража у стен. Всё выстроено так, чтобы у меня не было даже иллюзии, что это “личное”.

— Сегодня, — говорит Леррин, — мы закрепим огненный брак. Цель церемонии — стабилизация печати и безопасность Башен.

Слово “безопасность” всегда произносят, когда собираются сделать больно.

Я не опускаю взгляд.

— Скажите честно, — произношу я. — Это про безопасность… или про поводок?

Тишина становится плотнее.

Молодой с резкими скулами сжимает губы. Седобородый чуть приподнимает бровь — будто ему интересно, сколько у меня хватит наглости.

Леррин же просто смотрит. И только на секунду — на одну тончайшую секунду — в её глазах мелькает что-то вроде удовольствия. Будто ей нравится, когда человек сопротивляется, потому что сопротивление потом особенно приятно ломать.

— Ты дерзка, — произносит она. — Для носителя чужого серебра.

Слово “чужого” падает грязью.

И мне больно не от него.

Мне больно от того, что Кэль в трёх шагах — и молчит. Как будто согласен. Как будто ему удобно, что меня называют “чужой”.

Я поднимаю глаза на него.

И в этот момент связка оживает.

Не словами.

Ощущением.