Невеста тьмы

Бабочки на границе

Кейша вошла в квартиру, не включая свет.

Дверь закрылась за спиной тихо, почти виновато, и этот звук вдруг показался ей слишком громким — как будто кто-то отметил её возвращение галочкой в беззвучном протоколе: да, ты снова здесь. Она сняла обувь и аккуратно поставила её у стены, как делала всегда. Этот ритуал порядка был для неё одной — никто, кроме неё, этого не видел и не ценил.

В квартире было прохладно. Не холодно от сквозняка, а пусто и тихо, будто воздух застыл в ожидании голоса, который так и не прозвучал.

Она повесила пальто, задержавшись на мгновение в прихожей. Глупое, укоренившееся ожидание: что вот сейчас из комнаты выйдет кто-то живой и спросит, как прошёл день. Этого, конечно, не произошло. Кейша знала это заранее, но каждый раз внутри всё равно цеплялась за эту крошечную, нелепую надежду — привычку, от которой невозможно избавиться по щелчку.

— Ну вот, — сказала она вслух.
Её собственный голос прозвучал чужим, резко нарушив хрупкую оболочку тишины.

Кухня встретила её тусклым светом уличного фонаря, который робко пробивался сквозь занавеску, отбрасывая на пол длинные, уставшие тени. На столе лежала стопка почты — безликая реклама, счёт за электричество, конверт от банка с прозрачным окошком. Кейша машинально передвинула их в сторону, словно они мешали дышать, занимали место, предназначенное для чего-то другого.

Она всё же включила свет. Лампа моргнула раз, другой, прежде чем загореться ровным жёлтым светом, и Кейша поймала себя на том, что замерла, наблюдая за этой борьбой. Смотрела слишком внимательно, будто искала в бытовой мелочи знак, подсказку. Какой — она и сама не знала.

Ужин. Нужно было поесть.

Она чувствовала усталость не телом — а изнутри, будто день вычерпал её медленно и тщательно, как ложкой из глубокой чаши. Кейша открыла холодильник. Ослепительная белизна полок, пугающая своей упорядоченностью. Яйца. Овощи. Немного сыра. Соус в яркой бутылке, купленный «на потом», которое упрямо не наступало.

— Что-нибудь простое, — пробормотала она, и слова растворились в гуле работающего компрессора.

Она нарезала овощи аккуратно, ровными, почти идентичными ломтиками. Нож стучал по доске размеренно, отбивая ритм, который был успокаивающе простым и предсказуемым. Кейша всегда любила готовить именно в такие моменты — когда внутренний монолог становился слишком громким. Кухня требовала внимания, действий, последовательности. Здесь всё было ясно: если суп пересолен, значит, переборщила с солью. Прямая причинно-следственная связь — редкая роскошь в жизни.

Сковорода зашипела, когда она вылила масло. Запах медленно пополз по кухне — тёплый, маслянистый, домашний. Слишком уютный для этих пустых стен. Кейша остановилась, оперевшись ладонями о край стола, и вдруг почувствовала, как это «домашнее» тепло давит на виски.

Она ела одна уже давно. Слишком давно, чтобы считать дни. Они слились в однородную массу, помеченную лишь днями недели в календаре на работе.

Телефон лежал на столе экраном вниз, как спящее чёрное зеркало. Она знала: там не будет сообщений. Никто не напишет «ты дома?» или «давай созвонимся». Никто. Только несколько рабочих чатов, реклама, напоминание о том, что нужно оплатить подписку за сервис, которым она почти не пользовалась. Кейша даже не стала переворачивать аппарат. В этом не было смысла.

— Всё нормально, — сказала она себе, откусывая кусочек перца. — Так живут многие. Это взрослая, самостоятельная жизнь.

Но от этих разумных, правильных слов в квартире становилось только тише, а пространство вокруг — ещё более безвоздушным.

Она поставила тарелку на стол и села напротив пустого стула. И вдруг поймала себя на том, что пристально смотрит именно на него — на тусклый свет, играющий на деревянной спинке. Глупо. По-детски. Она отвернулась, сделала несколько глотков воды, и она показалась безвкусной.

Еда была вкусной. Она всегда готовила хорошо. Кейша ела медленно, почти рассеянно, и думала о том, что завтра снова будет утро, дорога, работа, разговоры ни о чём. Люди вокруг. Смех в открытом пространстве офиса, вопросы о планах на выходные. И при этом — это самое оглушительное «никого» рядом.

Иногда ей казалось, что её жизнь идёт правильно. Спокойно. Стабильно. Без лишних драм. А иногда — что она просто стоит на месте, пока всё настоящее, живое и шумное, проходит где-то мимо, за окном, в других голосах и чужих квартирах.

Она убрала со стола, помыла посуду до скрипучей чистоты, вытерла руки полотенцем. В отражении тёмного окна на секунду мелькнуло её лицо — уставшее, немного размытое, словно чужое. Кейша задержала взгляд, словно пытаясь понять, когда именно это отражение начало казаться ей незнакомым. Когда между «я» и «она» возникла эта тонкая, невидимая трещина.

— Я просто устала, — сказала она отражению тихо, почти по-детски оправдываясь.

Но почему-то это не прозвучало убедительно даже для неё самой.

В комнате было тихо. Слишком тихо. Даже город за окном, этот вечный гигантский организм, будто притих, затаил дыхание, оставив её наедине с собой. Кейша прошла в спальню, села на край нетронутой кровати и вдруг ощутила странное, плотное давление где-то под грудной клеткой — не боль, не острую тревогу, а что-то похожее на… ожидание. Как будто она забыла о чём-то очень важном, что должно было случиться.

Она нахмурилась, пытаясь понять этот иррациональный импульс.

— Ерунда, — прошептала она и легла, уставившись в потолок, где причудливые тени от уличного света рисовали непонятные узоры.

Свет в спальне она так и не выключила.

Договор

…В это же время, далеко от спящих городов и одиноких огней,
там, где лес не знал электрического света, а лишь лунный и звёздный,
Лютер стоял в круге из чёрного, отполированного временем камня.

Замок за его спиной не возвышался — он врастал в землю, будто вырос из самой сердцевины скалы и сплетения древних корней. Это была не постройка, а продолжение ландшафта. Его башни терялись в спутанных ветвях исполинских деревьев, стены были покрыты бархатным мхом и выщербленными знаками, которые никто из ныне живущих людей уже не умел читать. Память камня была длиннее человеческой.