Невеста волколака

Глава 1. Боровка. Деревня у Мёртвой горы

Как только снег растаял, деревню наполнил запах болота. Гниль и трясина чувствовались повсюду, и даже в доме, хорошо прогретом печью, всё равно тянуло сыростью.

Веста любила лес и радовалась весне, но болота боялась. Оно расползалось, словно чёрная клякса на белом снегу, и пожирало всё вокруг: лес, поля, окрестные деревни и их собственную Боровку.

В старину, поговаривали, можно было дойти почти до подножия Мёртвой горы. Тёмным великаном возвышалась она над лесом, и её было видно из всех крупных деревень. Серым пятном маячила и в ближайших городах, и даже с тракта у столицы. Люди говорили, что все беды идут именно от этой горы: когда-то там стоял крепкий замок, было добротное хозяйство, но хозяева не поделили что-то со злыми духами. И замок, и все окрестные земли попали под проклятие.

На краю болота всё чаще стали появляться дикие звери — волки, кабаны и даже медведи. Они искали еду, забирались в деревню. В лесу совсем ничего не осталось — даже лесным жителям не хватало корма. А Веста надеялась набрать свежих трав, еловых побегов и маленьких шишечек. Из них можно было заварить чай, сделать лечебный мёд и хоть немного заполнить пустеющие полки заготовками.

Она присела на корточки у корней старой берёзы. Пальцами потянулась к молодым побегам — хрупким, липким, пахнущим смолой. Осторожно срезала ножом несколько верхушек, а следом — несколько зелёных шишек, ещё мягких, не успевших затвердеть. В лукошко полетели первые листья крапивы, молодые почки черёмухи и тонкие веточки багульника — его она брала совсем чуть-чуть, чтобы не одуреть.

Лес замер беззвучно, словно ещё не проснулся после зимней спячки. Птицы не пели, прошлогодняя листва не шуршала под лапами зверей. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Веста то и дело оглядывалась — ей казалось, что за ней следят.

Когда она обернулась, то увидела волков.

Их было трое. Звери стояли на самой кромке болота, не двигаясь, и смотрели прямо на неё. Серые, почти сливающиеся с прошлогодним бурьяном, а глаза — жёлтые, немигающие. Стояли как истуканы и ждали, когда мясо само к ним придёт.

Веста не помнила, как поднялась. Лукошко выскользнуло из рук, рассыпая драгоценные побеги по земле, но она не посмела наклониться. Пятясь, шаг за шагом, она отступала к тропинке, ведущей в деревню. Волки не шелохнулись. Только один, самый крупный, повёл носом в её сторону и чуть склонил голову набок — словно удивлялся, что добыча уходит.

Стоило Весте скрыться за первыми стволами, как она побежала. Сердце колотилось от испуга, ноги путались в подоле старого платья, но она бежала, не разбирая дороги, пока не вылетела к околице. Тут, у самого края леса, стояла знакомая изба, и она без стука влетела внутрь.

— Бояна! — выдохнула Веста, вбегая в тёплые сени. — Там волки, у самого болота! Трое, и такие большие… Я шишки собирала, а они стоят и смотрят. Никогда раньше так близко не подходили!

Пожилая женщина в помятом платке, прикрывающем седые пряди, на её голос даже не обернулась. Она неспешно помешивала что-то в глиняном горшке. Травница, несмотря на возраст, была крепкой, с руками, исцарапанными шиповником и насквозь пропахшими мятой.

— Уйдут, — сказала она спокойно. — Не тронут.

— Откуда ты знаешь?

— А ты приглядись — они с голодухи пришли, но подходить не решаются, трусливые. Чуют, что в деревне праздник готовят, — Бояна наконец обернулась и усмехнулась. — На Красную горку женихи да невесты со всей округи съедутся. Гомон, песни, костры. Волки шум не любят. Отойдут подальше.

Веста перевела дыхание, прижимая ладонь к груди. В избушке пахло сушёными травами, дымом и чуть кисловатым настоем брусники. Здесь было безопасно. Она училась у травницы с десяти лет, перенимала её науку и сама многое понимала. С тех пор как родители ушли, Бояна заменила ей мать.

— А мне можно на праздник? — тихо спросила Веста.

Бояна покосилась на неё, и в глазах мелькнуло что-то — то ли жалость, то ли укор.

— Сходи, девонька, но не спеши. Год ещё подожди — и сама невестой станешь. А пока присмотрись, как люди веселятся, да не задерживайся.

Домой она почти бежала — уже не от страха, а от нетерпения. Из сундука достала мамин сарафан. Тёмно-синий, с вышивкой по подолу — мелкими красными петушками и жёлтыми колосьями. Мать всегда говорила, что этот узор — к счастью. Веста надела его, но подол волочился по полу, а в плечах было широко — словно она ещё не доросла до материнской стати.

Худощавая, невысокая, волосы русые, собранные в тугую косу. Лицо бледное, веснушки россыпью на переносице. Грудь — едва заметные холмики. Не то что мама… Мать была красивая — высокая, статная, с широкими бёдрами и грудью. Её часто ставили первой в хоровод.

Сама себе Веста такой не казалась.

— Ещё немного, и мне исполнится шестнадцать, — прошептала она в пустоту, будто это заклинание могло что-то изменить. — Вот тогда я тоже стану красавицей!

На праздник она пошла, когда солнце уже клонилось к закату, но вечера были длинными и светлыми. У околицы шумела ярмарка — приехали торговцы с бубенцами, лотками пряников и цветными лентами. Веста обошла все ряды, разглядывая бусы из янтаря и деревянные гребни, но ничего не купила — денег, как обычно, не было.

У большого костра уже хлопотали женщины. Веста подхватила чистый фартук и встала рядом с ними — месить тесто для пирогов, чистить редьку для кушаний. Пальцы быстро привыкли к работе, и мысли успокоились.

— Сестрица!

Веста подняла голову. Сквозь дым костра к ней шла Забава — сестра, тремя годами старше. Щёки румяные, словно яблоки, губы пухлые, тёмно-серые глаза горят весельем. Фигура — загляденье: грудь полная, бёдра широкие, в сарафане сидит как влитая. Несколько парней уже косились в её сторону, но Забава делала вид, что не замечает.

— Поможешь? — спросила Веста, кивая на гору непромытых ягод.

— А то ж! — сестра закатала рукава и ловко принялась за дело. — Ты видела, сколько народу приехало? Из Заречья, из Дубков, даже из самого Белогорья купцы пожаловали. Говорят, и княжий дружинник приедет.