Невский Код

Глава 1. Тот, кто отказался стрелять

За семнадцать лет до того, как Сухарик впервые сунул паяльник в чужой сервер, а Колобок научился говорить «я хороший дрон», Сергей Морозов был другим человеком.

Он носил другую форму.

Не корпоративный мундир с неоновыми аксельбантами, от которых через час работы начинало рябить в глазах. Не чёрный плащ с карманами для оружия, прожжённый в трёх местах после перестрелок в Кронштадте. Он носил тяжёлый бронекостюм Кибер-ОМОНа, пахнущий оружейной смазкой, чужим потом и той особенной тоской, которая появляется у людей, знающих, что завтра может не наступить.

Чёрный композит. Усилители на ногах, позволявшие прыгать с третьего этажа и не ломать кости. Забрало, которое опускалось с шипением гидравлики и отсекало весь мир, оставляя только прицел и цели. Система подавления страха, вживлённая прямо в позвоночник. Тогда она ещё работала.

У него не было шрама через левую бровь.

Только ссадины от учебных спаррингов, царапины от неудачных падений, синяки, которые проходили за три дня. Его лицо ещё не стало той маской, в которую превратится позже. Оно могло улыбаться. Редко, криво, но могло.

Оба глаза были настоящими.

Серые, холодные, с той особенной сталью, которая появляется у людей, слишком рано понявших, что мир не справедлив. Но они ещё были живыми. Он мог смотреть в глаза человеку и не отводить взгляд. Мог видеть слёзы, боль, отчаяние – и не отворачиваться.

Потом один глаз заменили кибернетикой. Стекло, оптика, строки кода. Он перестал видеть слёзы. Или просто разучился их замечать.

Но это потом. А пока – двадцать семь лет, лейтенант, командир группы. Впереди целая жизнь, которая уместится в одну секунду. Между вздохом и взрывом.

Он ещё верил.

Верил, что порядок важнее свободы. Что корпорации – неизбежное зло, с которым можно договориться. Что если делать свою работу хорошо, если не задавать лишних вопросов, если просто тянуть лямку – всё как-нибудь образуется.

Верил, что его работа – защищать людей от хаоса.

Даже если сами люди этого не понимали.

Нарвская застава тогда не была запретной зоной.

Об этом сейчас мало кто помнит. В две тысячи сто четвёртом, когда Сухарик впервые увидит руины завода во сне, это место будет обозначено на всех картах красным крестом. «Зона отчуждения. Радиация. Банды. Смерть».

Но в две тысячи восемьдесят седьмом всё было иначе.

Тогда это был просто рабочий район на окраине. Старые заводы с кирпичными трубами, обшарпанные хрущёвки с облупившейся краской, люди в поношенных куртках, спешащие по своим делам. Пахло мазутом, дешёвым табаком и сыростью, которая тянулась с залива. Дети играли в футбол на пустырях, пиная мяч, сшитый из тряпок. Бабушки торговали семечками у метро, пересчитывая мелочь в потрёпанных кошельках. Мужики пили портвейн в гаражах, травили байки о том, как хорошо было раньше, и никто их не перебивал.

Обычная жизнь. Такая, какой она бывает, когда корпорации ещё не научились продавать воздух.

Завод «Красный путиловец» стоял здесь больше ста лет.

Его построили ещё при царе, потом перестраивали при советской власти, потом домучивали в девяностые, потом снова поднимали в двухтысячные. Он пережил войны, революции, перестройку, дефолт, кризисы и ещё много всего, о чём теперь напоминали только выцветшие фотографии в заводском музее, который давно никто не открывал.

Триста два человека работали на этом заводе.

Токари, сварщики, инженеры. Люди, которые умели делать что-то руками. Которые помнили, как пахнет раскалённый металл, как визжит станок, как выглядит настоящая, не синтетическая стружка. Они получали маленькую зарплату, пили чай в промасленных телогрейках, мечтали о лучшей жизни и боялись только одного – что однажды всё это кончится.

«ПетроКорп» давно точил зубы на эту землю.

Территория завода выходила прямо к заливу. Там можно было построить новый жилой комплекс с видом на воду, офисный центр из стекла и бетона, развлекательный кластер с голографическими проститутками и круглосуточным доступом к Сети. Прибыль исчислялась миллиардами.

Мешал только завод. И триста два человека, которые не хотели уходить.

Директор завода, седой старик с глазами блокадника, написал сто тридцать семь жалоб во все инстанции.

Он ходил по кабинетам, стучал кулаком по столам, показывал документы, кричал, что завод – это история, что люди останутся без работы, что так нельзя. Сто тридцать семь раз ему отвечали одно и то же: «Вопрос рассматривается. Мы вас услышали. Ждите».

На сто тридцать восьмой раз он понял, что ждать больше нечего. Что вопрос уже решён, просто ему об этом не говорят.

Он вернулся на завод, собрал людей, сказал: «Мужики, вы со мной?». Никто не ушёл.

Они заварили ворота электросваркой. Затащили внутрь всё, что могло гореть. Разобрали станки на металлолом, чтобы было чем кидаться. Достали старые дробовики, хранившиеся ещё с девяностых, когда бандиты пытались отжать завод в первый раз.

Они не были боевиками. Они не умели стрелять, не знали тактики, не имели плана. Они просто не хотели терять последнее, что у них осталось.

«ПетроКорп» решил вопрос быстро.

Три часа совещаний в городском управлении безопасности. Кофе, бутерброды, цифры на экранах. Подсчёт убытков, оценка рисков, прогнозирование последствий.

Потом подписали приказ.

«Объект имеет стратегическое значение. Провести зачистку. Силами Кибер-ОМОНа. Предельный уровень воздействия – летальный».

На корпоративном языке это значило одно: пленных не брать.

Мороз узнал об этом за час до вылета.

Он сидел в казарме, чистил автомат, слушал, как старший лейтенант инструктирует группу. Голос старлея был ровный, спокойный, без эмоций. Он просто зачитывал приказ, как зачитывают прогноз погоды.

Цель. Задача. Координаты. Средства. Ограничения.

Слова влетали в одно ухо, вылетали из другого. Мороз смотрел на экран планшета, где была развёрнута трёхмерная карта завода. Цеха, подвалы, вентиляция, запасные выходы. Красные точки – места скопления людей.