Невысказанное

Пролог

Стекло в моей груди разбилось не тогда, когда он сказал «нет».

Оно разбилось тремя секундами раньше. В тот миг, когда я, глядя в его глаза, уже знала, что он скажет, но не могла остановить время. Я стояла на кухне его съемной квартиры, было три часа ночи, горела только подсветка над плитой, и пахло корицей от свечи, которую я зажгла сама, чтобы создать «уют». Дурацкая свеча.

Я смотрела на его ресницы, на родинку над губой, и думала: «Если я скажу это вслух, мир изменится. Он либо станет моим, либо рухнет».

Я выбрала правду.

Мир рухнул.

Он не кричал. Он вообще никогда не кричал. Он просто сделал шаг назад, провел рукой по волосам — этот жест я знала наизусть — и сказал тихо: «Ань, подожди. Ты что… нет. Ты не понимаешь. Ты для меня… ты же знаешь, ты мой друг. Лучший».

Слово «друг» прозвучало как приговор.

Я тогда не плакала. Я кивнула, сказала: «Точно, я дура, перегрелась. Забудь». И мы еще час пили чай. Говорили о работе, о новом сериале. Смеялись. Я даже улыбалась.

Я улыбалась, пока осколки впивались мне в легкие.

Это история не о том, как меня разлюбили. Это история о том, как я училась жить дальше, когда тот, кого я любила больше жизни, остался просто человеком, который меня не хочет. И о том, как тишина между нами стала громче любых слов.

Глава 1

Меня зовут Анна, и я никогда не считала себя слабой. Это сейчас я могу признаться, что тогда я была просто напуганной девчонкой, которая сбежала из маленького города, где всё пахло безысходностью, в большой город, где надеялась стать кем-то другим. Кем-то, кто не будет ждать у окна, как моя мама, сжимая в руках телефон и надеясь, что отец сегодня вернётся трезвым.

Я выросла за Уралом, в городе, где все знают всех, где мужчины пьют водку по праздникам и в будни, а женщины терпят. Моя мама терпела семь лет. Семь лет она стирала его рубашки, варила суп, улыбалась соседкам, а ночью плакала в подушку. Я смотрела на это и поклялась себе, что никогда не буду такой. Я буду сильной. Я буду той, кто выбирает, а не ждёт.

Как же смешно это звучит сейчас.

Первый курс университета я встретила с чётким планом: учёба, работа, независимость. Никаких парней, которые отвлекают от целей. Никаких чувств, которые делают слабой. Я носила волосы в хвосте, не красилась, носила джинсы и мешковатые свитера и считала, что это честно. Я не собиралась никому нравиться. Я собиралась быть лучшей.

Всё изменилось в один серый сентябрьский день, на лекции по маркетингу. Аудитория 317 пахла мелом и старой древесиной, за окнами моросил дождь, и этот дождь навевал такую тоску, что хотелось завыть. Профессор Маркелов — маленький, лысеющий, с вечно недовольным лицом — бубнил о сегментировании рынка таким монотонным голосом, что даже самые прилежные студенты начинали клевать носом.

Я сидела на предпоследнем ряду, потому что там можно было незаметно читать книгу, спрятав её за учебником. Я как раз дошла до интересного момента, когда героиня наконец-то признавалась в любви, и так увлеклась, что не заметила, как Маркелов замолчал и уставился в нашу сторону.

— Эй, — прошептал кто-то слева. — Он смотрит.

Я быстро захлопнула книгу и уставилась в конспект, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Сердце колотилось где-то в горле. Маркелов перевёл взгляд на доску, и я выдохнула, поворачиваясь к своему спасителю.

Это был парень, которого я раньше не замечала. Он сидел через проход от меня, облокотившись на спинку стула, и смотрел на меня с ленивым любопытством. Невысокий, но ладно сложенный, с тёмными волосами, падающими на лоб, и серыми глазами, в которых читалась спокойная насмешка. Он не улыбался, но в его взгляде было что-то такое, от чего я на секунду забыла, что хотела сказать.

— Спасибо, — выдавила я, когда ко мне вернулся дар речи.

— Не за что, — ответил он. Голос оказался низким, с ленивой хрипотцой, которая заставила меня обратить внимание на его губы. — Только не попадайся. Он сегодня злой.

— А ты всегда такой внимательный к чужим проблемам?

— Только к тем, кто мешает мне слушать лекцию.

Я фыркнула, не удержавшись.

— Ты слушаешь Маркелова? Добровольно?

Уголок его губ дрогнул. Я заметила, что у него ямочка на правой щеке — глупая, почти детская черта, которая совершенно не вязалась с его спокойным, чуть отстранённым видом.

— Нет, — признался он. — Но я хотя бы делаю вид.

— Я тоже делаю вид. Просто мой способ — это книга.

— А мой — смотреть в окно и считать ворон.

— И много насчитал?

— Три. Одна сидела на карнизе и явно засыпала. Маркелов нагоняет сон даже на птиц.

Я не удержалась и тихо засмеялась. Он смотрел на меня с тем же ленивым любопытством, и я поймала себя на мысли, что мне хочется, чтобы он смотрел ещё.

— Меня Аня зовут, — сказала я, когда смех утих.

— Артём.

— Приятно познакомиться, Артём, который считает ворон.

— Взаимно, Аня, которая читает книжки на лекциях.

Маркелов повысил голос, и мы оба уставились в тетради, делая вид, что усердно конспектируем. Но краем глаза я видела, как Артём взял ручку и начал рисовать на полях что-то похожее на ворону. Я подавила улыбку.

После лекции я собрала вещи медленнее, чем обычно, надеясь, что он окликнет меня. И он окликнул.

— Эй, Аня, — сказал он, когда я выходила в коридор. — Ты всегда сидишь на предпоследнем ряду?

— Всегда. А ты?
— Теперь, наверное, тоже. Там удобно спасать отличниц от гнева Маркелова.

— Я не отличница.

— А кто же тогда читает книги на лекциях?

Мы вышли на улицу. Дождь закончился, и сквозь тучи пробивалось робкое солнце. Я посмотрела на Артёма — он стоял, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел куда-то вдаль, щурясь от света. В этот момент он показался мне самым красивым человеком, которого я когда-либо видела. Но я отогнала эту мысль. Я не собиралась ни в кого влюбляться.

— Ты сегодня идёшь в столовую? — спросил он, когда мы дошли до развилки.

— Думала перекусить в буфете.

— В буфете одни сухари. Пошли в столовую, там сегодня пирожки с картошкой. Я угощаю, в благодарность за то, что ты не выдала меня Маркелову.

— Я не знала, что тебя нужно выдавать.

— Он спросил, кто смеётся. Я показал на тебя.

— Что?!

Артём рассмеялся — первый раз по-настоящему, запрокинув голову. Смех у него оказался заразительным, и я, вопреки себе, тоже улыбнулась.

— Шучу. Я сказал, что это у меня аллергия.

— На Маркелова?

— На маркетинг.

Мы пошли в столовую. Я взяла пирожок и компот, он — гречку с котлетой. Мы сели у окна, и он спросил, откуда я. Я рассказала о своём городке, о том, как сбежала оттуда, чтобы не стать такой, как мама.

— Ты говоришь о маме так, будто она сделала что-то ужасное, — заметил он.

— Она сделала. Она выбрала мужчину, который её не любил, и потратила на него семь лет.

— Может, она просто боялась остаться одна.

— И поэтому терпела? Это не оправдание.

Артём посмотрел на меня долгим взглядом. В его серых глазах было что-то такое, отчего мне захотелось замолчать.

— Ты боишься оказаться на её месте, — сказал он. Не спросил — утвердил.

Я хотела возразить, но слова застряли в горле.

— Может быть, — ответила я тихо.

— Не окажешься. Ты слишком упрямая.

Он сказал это так спокойно, будто подводил итог. И я почему-то поверила.

Глава 2

После того дня в столовой я не могла перестать думать о нём. Это было глупо, я знала. Я приехала в этот город, чтобы учиться, работать, строить будущее. Я не собиралась влюбляться. Но каждое утро, просыпаясь, я первым делом проверяла телефон — нет ли от него сообщения. И каждый раз, когда его имя всплывало в уведомлениях, моё сердце делало кульбит, который я не могла контролировать.

На следующей лекции по маркетингу я пришла пораньше, чтобы занять «наше» место. Я не хотела признаваться себе, что жду его, но я ждала. Я перекладывала тетради, поправляла ручки, смотрела на дверь, и каждый раз, когда кто-то входил, моё сердце подпрыгивало.

Он появился за минуту до звонка. В джинсах, в своей неизменной серой толстовке с капюшоном, с рюкзаком за одним плечом. Волосы были влажными — видимо, только что из душа, — и одна прядь падала на лоб. Увидев меня, он улыбнулся той самой ленивой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

— Ты рано, — сказал он, бросая рюкзак на соседний стул.

— Я всегда рано, — ответила я, надеясь, что он не заметил, как я покраснела.

— Нет. Обычно ты вбегаешь за две секунды до того, как Маркелов закрывает дверь.

— Сегодня я решила стать ответственным студентом.

— И как, получается?

— Пока не очень. Я уже три раза переписала конспект, а он всё ещё не имеет смысла.

Артём наклонился, заглянул в мою тетрадь и усмехнулся.

— Ты пишешь «сегментация» через «е». Два раза.

— Что?!

Я посмотрела в тетрадь и увидела, что он прав. Я действительно написала это слово с ошибкой. Дважды. Я закрыла лицо руками.

— Всё, я позор кафедры маркетинга.

— Не переживай. Я тоже не умею писать «сегментация». Просто я пишу «сегментация рынка» как одно слово, и никто не проверяет.

— Это гениально.

— Я знаю.

Мы засмеялись, и в этот момент Маркелов вошёл в аудиторию, бросив на нас недовольный взгляд. Мы притихли, но я всё ещё чувствовала тепло от того, что мы смеялись вместе.
После лекции он ждал меня у выхода. Я замешкалась, собирая вещи, и когда вышла в коридор, он стоял, прислонившись к стене, и смотрел в телефон.

— Ты меня ждёшь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

— Жду. Идём в столовую?

— Опять пирожки?

— Опять.

Мы пошли. По дороге он рассказывал, что вчера смотрел старый фильм, который я рекомендовала, и что он ему понравился, хотя финал был слишком предсказуемым.

— Ты говоришь, что финал предсказуемый, потому что ты смотрел его два раза, — сказала я.

— Один раз.

— А откуда ты знаешь финал?

— Я догадался.

— Невозможно.

— Я экстрасенс.

— Экстрасенсы не учатся на маркетологов.

— А я универсальный.

Он улыбнулся, и я снова увидела ту ямочку на щеке. Я отвела взгляд, боясь, что он заметит, как сильно я на него смотрю.

В столовой мы сели у окна. Он взял гречку с котлетой, я — пирожок с картошкой и компот. Мы ели молча, но молчание не было неловким. Оно было тёплым, как чай, который мы пили, и я чувствовала, что нахожусь в правильном месте, рядом с правильным человеком.

— Аня, — сказал он, когда я доела пирожок. — У тебя сегодня вечером есть планы?

Моё сердце пропустило удар.

— Нет. А что?

— В парке за городом сегодня ярмарка. Я подумал, может, сходим? Там аттракционы, еда, всякая ерунда. Если хочешь, конечно.

Я хотела. Я хотела так сильно, что боялась, он увидит это в моих глазах.

— Да, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Давай.

Он улыбнулся, и я почувствовала, как внутри меня распускается что-то тёплое и опасное.
Вечером я перемерила все вещи, которые у меня были. Свитер — слишком простой. Джинсы — слишком обычные. Платье — слишком вызывающее для ярмарки. В итоге я остановилась на тёмно-синем свитере и джинсах, и долго крутилась перед зеркалом, пытаясь понять, достаточно ли я выгляжу хорошо. Лера, которая зашла ко мне за книгой, застала меня в этом занятии и замерла в дверях.

— Ты куда-то собираешься? — спросила она, окидывая меня подозрительным взглядом.

— На ярмарку.

— С кем?

— С Артёмом.

Лера присвистнула.
— Так. Это уже интересно. И ты говоришь, вы просто друзья?

— Мы просто друзья.

— Ага. И поэтому ты перемерила весь шкаф. Ясно.

Она подошла, взяла меня за плечи, повернула к зеркалу.

— Слушай, Аня. Ты выглядишь отлично. Этот свитер подчёркивает цвет твоих глаз. Не парься. Иди и получай удовольствие. Но запомни одно: если он сделает что-то не так — ты мне скажешь.

— Что значит «не так»?

— Я не знаю. Но ты скажешь.

Она подмигнула и ушла, оставив меня одну перед зеркалом. Я посмотрела на своё отражение. В глазах был тот самый блеск, который я видела у мамы, когда она ждала отца. Я испугалась. Я не хотела быть такой. Я не хотела зависеть от кого-то. Но в ту секунду я не могла ничего с собой сделать.
Артём ждал меня у входа в парк. На нём была тёмная куртка, шарф, который я видела у него в прошлом году, и его обычные джинсы. Но он выглядел так, будто сошёл с обложки журнала. Когда он увидел меня, его глаза загорелись.

— Привет, — сказал он, и его голос был мягче, чем обычно.

— Привет.

— Ты… — Он замолчал, провёл рукой по волосам. — Ты хорошо выглядишь.

— Спасибо. Ты тоже.

Мы пошли в парк. Ярмарка оказалась шумной, пёстрой, пахла сладкой ватой и жареными каштанами. Везде горели гирлянды, играла музыка, и я чувствовала себя ребёнком, который попал в сказку. Артём купил мне сладкую вату, и мы ели её, смеясь над тем, как она тает на языке. Потом он заметил тир и предложил посоревноваться.

— Я выиграю, — сказал он, беря в руки игрушечное ружьё.

— Спорим?

— На что?

— На желание.

— Идёт.

Он стрелял первым. Из десяти выстрелов он сбил восемь мишеней. Я сбила семь.

— Я выиграл, — сказал он, улыбаясь.

— Ты жульничал.

— Невозможно жульничать в тире.

— Ты экстрасенс, помнишь? Может, ты мишеням внушал.