Неземная. Мажоры умеют любить

Глава 1

Все персонажи, события и локации, написанные в этой книге, являются плодом авторского воображения. Любые совпадения с реальными людьми, ныне живущими или умершими, историческими событиями или географическими названиями следует считать случайными и непреднамеренными.

ГЛАВА 1

Ирина

Скоро Новый год и каждый сверкающий огонёк на этой промёрзшей главной площади режет глаз, как осколок стекла. Воздух густой, липкий — не от мороза, а от запаха жареного миндаля, сладкой ваты и всеобщего, обязательного к употреблению счастья веселья. Город превратился в гигантскую, безвкусную открытку: гирлянды, мишура, улыбки до ушей — всё это фальшивое великолепие, эта сахарная вата, которой пытаются замазать трещины обыденности. А прямо посреди всей этой мишуры — красная, самодельная сцена, похожая на гигантскую подарочную коробку. И на ней — они.

Группа. «Молодые таланты», как, наверное, значится в программе. Четверо парней. Мажорные щенки в джинсах с идеальными, купленными такими, потертостями, в новехоньких замшевых куртках, с гитарами, чей лак блестит под софитами дороже всех здешних ёлочных игрушек вместе взятых. Они бьют по струнам, и риффы выходят стерильными, слизанными с топовых треков, а тексты... О, эти тексты! Про «мечты, что рвутся ввысь», про «полёты сквозь туманы». Дешёвый сироп, разлитый в красивые бутылки. Я стою, вжавшись в воротник своего старого драпового пальто, и чувствую, как в горле поднимается комок, а внутри, в самой глубине, закипает и булькает что-то тёмное и вязкое, как смола. Лика справа, Яна слева. Мы — три точки сгустившейся тьмы в этом ослепительном потоке. Договор был простой: никаких компромиссов. Ни тостов, ни улыбок, ни «с новым счастьем». Только правда. А правда в том, что Новый год — самый наглый обман. Машина для отбеливания времени, которая заставляет забыть о серости, о скуке, о несправедливости будней, о том, что завтра будет так же паршиво, как и вчера. И мы решили напомнить об этом всем. Громко.

– Смотри-ка на вокалиста, – шипит Лика, её голос, пробиваясь сквозь шерстяной шарф, звучит хрипло и зло. Она косится на сцену, где парень в белоснежных кедах и кожаной куртке что-то наигрывает на акустике, томно покачиваясь. – Смотри, как старается. Наверное, папик на новом «Мерседесе» прямо из тёплого гаража привёз, чтобы сыночек почувствовал себя бунтарём. Рок-н-ролльная кровь, блин.

– Да уж, – фыркаю я, и мое дыхание вырывается облаком пара. Пальцы в тонких вязаных перчатках сжимают в кармане что-то твёрдое и холодное. Не куриные яйца, нет. Деревянные. Крашеные. Те самые уродливые, с безвкусными пейзажами и надписями «на счастье», которыми завалены все сувенирные ларьки. Мы купили десяток. Глупое, нелепое, но единственно доступное нам оружие протеста против всего этого пластикового великолепия. – Давайте, пока они не запели про любовь, а то слушать тошно.

На сцене зазвучали первые аккорды новой песни — тот же самый скучный бой, та же претенциозная мелодия. Вокалист приник к микрофону, зажмурился, изображая то ли экстаз, то ли сердечную муку. Его голос, нарочито хриплый, взвился над площадью:
«И МЫ ЛЕТИИИМ, РАЗ-БИ-ВАЯ СТЁКЛА НО-О-ЧИИИ!..»

Фальшь резанула по нервам, как ножовкой. Всё. Терпение лопнуло.

– Полетели! – выдыхаю я, и это не крик, а сдавленный, хриплый приказ.

Я выдергиваю руку из кармана. Деревянное яйцо, неуклюжее, размалёванное под хохлому, тяжело лежит на ладони. Взмах. Оно описывает короткую, дурацкую дугу в воздухе и с глухим, невыразительным шлёпком приземляется на самый край сцены, в паре сантиметров от ноги гитариста. Тот вздрагивает, словно его ударили током. Музыка не остановилась, но дала серьёзную осечку. Певца дёрнуло, он открыл глаза, растерянно обводя взглядом толпу, на секунду выпав из образа. Вокруг нас, в первом ряду, где стояли в основном семьи с раскрасневшимися детьми и влюблённые парочки, пронёсся сдержанный гул: кто-то ахнул, кто-то засмеялся нервным, недоумевающим смешком.

– Что за... – донёсся голос вокалиста без микрофона, сбитый, раздражённый.

Не давая им опомниться, Яна делает свой бросок. Она всегда метала лучше всех. Её яйцо, синее в звёздочку, летит точно, почти изящно. БАМ-М-М! Оно попадает прямо в тарелку малого барабана, и удар раздаётся гулким, немым воплем. Барабанщик замер с поднятыми палочками, уставившись на свой инструмент. Музыка захлебнулась, споткнулась и рухнула в звенящую тишину. Бас-гитарист, коренастый парень в модной худи, резко обернулся, сканируя толпу.

– Эй! Вы чего, совсем дурные?! – его крик прозвучал грубо и по-детски обиженно. Он отставил гитару на подставку, как драгоценность.

Вот мой черёд. Адреналин ударил в виски, в пальцах похолодело. Я ловлю взгляд того самого бас-гитариста, вижу его нахмуренное, раздражённое лицо. Целюсь. Всё происходит в замедленной съёмке: взмах руки, тяжёлый предмет, отрывающийся от пальцев, полёт… Прицельное. Тук. Оно приземляется ему прямо в центр белоснежной худи. Жёлтая полоса краски от бездарного рисунка растёклась по ткани жирным, нелепым вопросительным знаком.

*********************************************

Дорогие мои, рада приветствовать вас в своей новинке.

Книга пишется в рамках литмоба "Мажор и оторва"

https://litnet.com/shrt/y5ev

Глава 2

Ирина

Наступила тишина. Не просто пауза, а плотная, почти осязаемая стена звукоизоляции, которой не было секунду назад. Концерт встал. Софиты продолжали слепить, но под ними замерли четыре растерянные фигуры. Вокруг нас, трёх девушек в тёмной одежде, образовался вакуум. Люди отшатнулись, создав пустое пространство. Кто-то тащил ребёнка прочь, кто-то доставал телефон. И в этой звенящей, грязной паузе, не прикрытой больше ритмом и фальшивым вокалом, было прекрасно. Была наша правда.

Вокалист первым пришёл в себя. Он шагнул к самому краю сцены, и вся его нарочитая небрежность, эта поза «расслабленного крутого парня», испарилась, как пар на морозе. Лицо залила густая краска ярости, от кончиков ушей до шеи. Он больше не певец, он разгневанный ребёнок.

– Кто это СДЕЛАЛ?! – его голос, сорвавшись на визгливую ноту, прорезал тишину. – Вы что, совсем еб... отбитые что ли?!

Мы не отступили ни на шаг. Стояли плечом к плечу, стеной. Лика выпрямилась и крикнула в эту мёртвую тишину, её голос прозвучал чётко и вызывающе.

– Против лжи! Против всей этой мишуры и позёрства! Год не стал новым, а вы тут со своим дешёвым, конвейерным позитивом!

Это был сигнал. Парень, не раздумывая, спрыгнул со сцены. К нему тут же примкнули остальные трое, включая того, с жёлтым пятном на груди. Четверо против трёх. Они двигались сплочённо, и от них волной накатило — не просто запах, а аура: дорогой парфюм с нотками кожи, свежий лак для волос, и под этим — непоколебимая уверенность в своей безнаказанности. От нас же пахло мокрым драпом, зимним ветром и сырым снегом, вбившимся в подошвы. И бунтом. Горьким, отчаянным.

– Вы ВСЁ испортили! – рявкнул вокалист, подходя так близко, что я увидела крошечные прыщики у него на щеках и раздражение в его глазах. Не праведный гнев, не возмущение, а именно раздражение. Как у того, кому сломали новую, только что купленную игрушку. – Вы понимаете, сколько мы РЕПЕТИРОВАЛИ?

Я посмотрела ему прямо в глаза, не моргнув. Внутри всё сжалось в ледяной комок.

– Знаем, – сказала я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно и холодно. – Нисколько. Сыграли по табулатурам с интернета. Играйте в GarageBand дома, в наушниках. Не позорьтесь на людях. И знаете что? Новый год вас не спасёт. И ваш папин мэрс — тоже.

Он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что мои пальцы сами сжались в кулаки.

– Ага, понятно! – закричал он, оглядываясь на своих друзей, ища и находя у них поддержку. – Несчастные, да? Папик на «Жигулях» не приехал, подарков не привёз? Так не надо портить праздник НОРМАЛЬНЫМ людям, которые хотят веселиться!

Его друг, бас-гитарист с жёлтым пятном, больше не выдержал. Он резко, с силой толкнул Яну в плечо, так что она едва удержалась на ногах, сделав неуклюжий шаг назад.

– Слышали? Собирайте своё дерьмо и валите отсюда. Психи несчастные.

Этот толчок стал той самой спичкой, брошенной в бензин. Лика, как тигрица, вцепилась в его руку, которая потянулась, чтобы схватить Яну за куртку.

– Не смей трогать!

Я бросилась между ними, упираясь руками в его грудь, отталкивая этого здоровенного, пропахшего парфюмом парня.

– Руки убери, мажорная мразь! Слышишь?!

Началось. Это не было дракой в классическом смысле. Это была свалка — грязная, некрасивая, полная толчков, грубых хватаний за руки, за куртки, попыток оттеснить, отпихнуть. Они были больше, тяжелее, физически сильнее. Но в нас било фонтаном ярость — слепая, всесокрушающая. Мы метались, царапались, пинались, как загнанные в угол звери. Я вырвалась из хватки вокалиста, который пытался скрутить мне руки, и, не помня себя от бешенства, изо всех сил пнула по тонкой металлической ноге одной из колонок, стоявшей на краю сцены. Раздался сухой, трескучий звук, и стойка, описав дугу, с оглушительным грохотом рухнула на утоптанный снег. Из динамика вырвался протяжный, противный вой оборвавшегося провода. Кто-то из девчонок позади визжал уже не от страха, а от какого-то истерического восторга. Крики «Держи их!», «Прекратите!», «Полиция!» слились в общий гул.

Синие мигающие огни появились на периферии зрения почти сразу, но мы заметили их, только когда нас уже растаскивали в стороны крепкие, неумолимые руки в тёмно-синих куртках.

– Всё, красавицы, праздник для вас закончился, – пробурчал у меня над ухом хриплый голос. Мои руки были грубо заломлены за спину, и холодное, неумолимое прикосновение металлических браслетов болезненно сдавило запястья. Боль была резкой и отрезвляющей.

Я успела мельком увидеть, как к нашим «противникам» подошёл другой полицейский. Он не надевал на них наручники. Он что-то говорил, качая головой, снисходительно похлопывая одного по плечу: «Молодые, горячие... разошлись... ничего страшного». Их оттеснили, они, красные и возбуждённые, что-то горячо объясняли, показывая пальцами на нас. А нас, отрывисто командуя «Пошли, пошли!», грубо поволокли к синей «буханке» с решёткой на окнах. Дверь открылась, пахнуло выхлопными газами и старой грязью. Меня втолкнули внутрь.

Дверь захлопнулась с тем тяжёлым, финальным бд-дыщ, который отсек всё: и мигающие гирлянды, и смятую толпу, и нарядную ёлку, и мажоров, уже приходящих в себя. Внутри было тесно, темно и холодно. Пахло металлом, немытым полом и тоской — той самой, против которой мы и пытались восстать. Лика, сидя напротив, плакала, но не тихо, а сдавленно, всхлипывая от ярости и беспомощности, вытирая размазавшуюся тушь и сопли рукавом. Яна молчала. Она прижалась лбом к холодной решётке на маленьком окошке и смотрела, как город, яркий и равнодушный, медленно проплывает мимо, удаляясь.

Я откинулась на ледяную стенку. Сердце колотилось где-то в горле, дико и часто. Адреналин отступал, как волна, оставляя после себя пустоту, усталость во всех мышцах и странное, леденящее душу спокойствие. Мы проиграли. Нас повезут в отделение. Будет допрос, протокол, возможно, штрафы, звонки родителям... Но пока машина, подрагивая, катила по праздничным улицам, я вспоминала тот самый момент. Момент между броском и ударом. Момент, когда музыка остановилась, и наступила тишина. В этой тишине, грязной, неудобной, неприкрашенной, не было места ни мечтам о полёте, ни надеждам на чудо. Но зато в ней — на секунду — не было и лжи. И это была наша маленькая, уродливая, но наша победа.

Для читателя

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ!

Вас ждут 16 замечательных книг!

Литературный моб "Мажор и оторва"

https://litnet.com/shrt/xosm

Глава 3

Ирина

Машина матери была её стальной крепостью, её капсулой между миром преступлений и нашей тихой квартирой. Старая иномарка цвета мокрого асфальта пахла службой: сухим, раскалённым воздухом от печки, который выжигал всю влагу из горла; едким, въевшимся в потёртую велюровую обивку запахом сигарет, хотя сама она бросила курить года два назад; и поверх всего этого — стойкими, тяжёлыми нотами её духов «Шанель №5», которые она всегда покупала на распродажах в магазине и щедро использовала, словно пытаясь этим классическим, чуть старомодным ароматом отгородиться от запаха тюремных коридоров и больничных моргов.

Именно в этой тачке, этом четырёхколёсном продолжении её служебного кабинета, нас и забирали из участка. Мама, следователь из соседнего райотдела, не стала звонить и что-то выяснять. Она приехала сама. Её лицо, обычно холодное, собранное, с внимательным, сканирующим взглядом, сейчас было высечено из гранита. Не из мрамора — мрамор благороден. А из серого, шершавого гранита молчаливого, всесокрушающего гнева. Она вошла в помещение дежурной части, и даже крепкие мужики в форме слегка вытянулись. Она молча, одним движением брови, показала на нас, троих понурых девиц на лавке. Молча предъявила удостоверение. Молча, твёрдым, размашистым почерком расписалась в каком-то журнале. И молча, не глядя на нас, ткнула пальцем в сторону застеклённой двери, ведущей на улицу. Этот жест был красноречивее любой трёхэтажной тирады.

Сели. Я, словно приговорённая, опустилась на переднее пассажирское. Лика и Яна, перешёптываясь испуганно, залезли на заднее сиденье. Мама повернула ключ зажигания, и двигатель взревел с непривычной для этой машины яростью. Она рванула с места так резко, что покрышки на слегка подтаявшем снегу взвизгнули коротко и обиженно.

Начался путь. Дорога до дома была долгой, ведь сначала предстояло развезти подруг по разным концам района. Всё это время в салоне царила гробовая, ледяная тишина, нарушаемая лишь монотонным шуршанием шин по укатанному снегу и слабым свистом ветра в неплотно пригнанной левой передней двери. Мама выключила радио одним резким, злым щелчком, прервав на полуслове какую-то бодрую новогоднюю песенку. Она смотрела прямо перед собой на ускользающую дорогу, её пальцы в тонких кожаных перчатках судорожно сжимали руль так, что костяшки побелели. Я видела, как напряжена её челюсть, как будто она стискивает зубы, чтобы не закричать. От неё исходило волнами тяжелое, гнетущее молчание, давящее на барабанные перепонки.

Лику мы высадили у её панельной пятиэтажки. Та, вылезая, сдавленно пробормотала: «Спасибо, Людмила Петровна, извините ещё раз…» Мама лишь обернулась, кивнула коротким, ледяным кивком, в котором не было ни капли прощения, и тут же повернулась обратно, глядя в лобовое стекло. Ту же процедуру повторили у старинного, облупившегося особняка, где жила Яна. Когда дверь захлопнулась в последний раз, и в машине остались только мы вдвое, атмосфера сгустилась до состояния перегретого пара в закупоренном котле. Любое слово, любой взрыв мог разорвать его на части.

Мы подъехали к нашему дому, серой, обветшавшей «хрущёвке», в одном из дворов-колодцев. Мама заглушила двигатель. Резкая тишина после воя мотора оглушила. И тут она лопнула.

– Домой. Быстро, – её голос прозвучал низко, хрипло, будто раскалённая докрасна проволока, которую провели по голосовым связкам.

Я, не говоря ни слова, толкнула дверь и вывалилась на холодный воздух. Побрела к знакомому, подъезду. Она шла следом, её шаги — чёткие, отмеренные, гулко отдающиеся в тишине двора — стучали по асфальту с неумолимостью метронома. В лифте, который пах ржавчиной и чужими жизнями, мы молча уставились на ржавые, исцарапанные двери. В квартире пахло привычно, пылью с бесчисленных книг в стеллажах и вчерашним борщом, который обычно на второй день казался ещё вкуснее. Я стала расшнуровывать свои грязные, в солевых разводах ботинки.

– Ирина, ты в своём уме? – мама не стала даже расстегивать пальто. Она стояла посреди узкой прихожей, и её фигура в тёмном длинном пальто казалась огромной, монолитной, заполняющей собой всё пространство, от стены до стены. – Концерт сорвать? Драку с какими-то… парнями затеять? Меня, как последнюю дуру, в отделение вызывать?! В КАНУН НОВОГО ГОДА!

– Никто тебя не вызывал, ты сама приехала, – пробурчала я, швыряя один ботинок в угол, где стояла щётка для обуви. Он ударился о плинтус с глухим стуком.

– О, ещё и колкость! Блестяще! – она сделала шаг вперёд, и её глаза, обычно усталые, сейчас сверкали холодным, следовательским блеском, тем самым, которым, наверное, она допрашивала особо упёртых фигурантов. – Я работаю в СОСЕДНЕМ отделе, Ира! У меня там коллеги, друзья, начальство! Мне позвонил Сашка Прохоров, с которым мы двадцать лет знакомы, и сказал: «Людка, приезжай, забирай свою бандитку. За хулиганство. Яйцами в артистов кидалась». ХУЛИГАНСТВО! В протоколе так и написано! Ты понимаешь, что это такое? Это не детская шалость!

– Это был акт протеста! – выпалила я, чувствуя, как слезы бессильной злости подступают к горлу, жгут глаза. – Против всей этой пошлости, фальши и слащавого потребительского угара! Против того, чтобы делать вид, что всё хорошо!

– Протеста? – она фыркнула, и в этом коротком, презрительном звуке было столько ядовитого скепсиса, что мне буквально захотелось провалиться сквозь щели в паркете. – Кидаться деревянными яйцами, купленными в сувенирной лавке, в самодеятельность на главной площади? Это твой протест? Ты думаешь, ты что-то изменила? Мир перевернула? Нет, Ирина! Ты просто испортила вечер тем, кто пришёл погулять с детьми, подставила своих подруг, опозорила меня перед всем коллективом и сама с триумфом села в камеру! Ты ведёшь себя не как взрослая девятнадцатилетняя девушка, а как несмышлёный, избалованный, инфантильный ребёнок, который, если ему игрушку не дали, готов всю ёлку свалить!

– А ты ведёшь себя как надзиратель! – крикнула я в ответ, теряя последние остатки самообладания. Слёзы уже текли по щекам, но я даже не пыталась их смахнуть. – Тебе лишь бы клеить ярлыки! «Хулиганство», «ребёнок», «бандитка»! Тебе вообще важно, что я чувствую? Ты меня СЛЫШИШЬ? Понимаешь, почему мы это сделали?!

Глава 4

Ирина

Следующий день я встретила не то чтобы с похмелья, а с состоянием, гораздо худшим. Голова была тяжёлой, свинцовой, будто налитой густой грязью. В комнате стоял полумрак: я не поднимала штору. За окном угадывалось серое, низкое дневное небо, обещавшее снег. Я проигнорировала запах кофе из кухни, проигнорировала тихие шаги за дверью. Проигнорировала несколько звонков на телефон — от Лики, от Яны. Просто лежала, уставившись в потолок, где приклеилась к штукатурке старая, полуоблезлая звезда-светяшка. Чувствовала себя выжатой, разбитой, опустошённой до дна. И глубоко, под всеми этими слоями апатии, прятался стыд. Мелкий, противный, неуместный.

В обеденное время, может, в час, а может, уже в два, когда сон окончательно отступил, оставив лишь тяжесть, в дверь постучали. Негромко, но очень настойчиво. Сначала два чётких удара, потом пауза, потом ещё три. Я лежала и тупо надеялась, что это показалось, что мама уже ушла на работу — у неё же смены, график ненормальный. Стук повторился. Терпеливый, неумолимый.

– Ира.

Голос был спокойным. Низким. Без намёка на вчерашнюю хриплую ярость. И от этого спокойствия стало почему-то ещё тревожнее. Я сдалась. С трудом оторвалась от матраса, словно прилипшая, поплелась к двери. На ходу автоматически потёрла лицо, пытаясь стереть следы сна и старых слёз. Открыла.

– Чего тебе? – сказала я ей голосом, хриплым от долгого молчания и вчерашнего крика. Голосом, в котором не было ни капли уважения, лишь усталая оболочка.

Мама стояла в прихожей. И я, кажется, впервые за последние несколько лет действительно увидела её. Не её служебную версию — не в вечной, почти униформе: строгих тёмных брюках, водолазке или блузке, практичном пуловере. Она была в платье. Настоящем, красивом платье. Неброском, тёмно-синем, из мягкой, струящейся ткани, с простым, но изящным кроем. На ногах — туфли на невысоком, но уверенном каблуке. Волосы, обычно собранные в тугой, не терпящий возражений хвост, были распущены, аккуратно уложены волнами. На лице — лёгкий, но очень умелый макияж: тушь, подчёркивающая глаза, чуть заметные тени, помада нейтрального, но тёплого оттенка. Она пахла не служебными «Шанель», а чем-то другим — лёгким, цветочным, почти весенним. Это преображение было настолько неожиданным, что мой мозг на секунду отказался его обрабатывать.

– Ты мне обещала сегодня поехать со мной, – сказала мама. Её взгляд был серьёзным, внимательным, но в нём не было знакомого упрёка или раздражения. Была глубокая усталость, будто она не спала всю ночь, и… какая-то осторожная, тщательно скрываемая надежда.

Я стояла, тупо соображая. В голове был полный хаос, винегрет из обрывков вчерашнего скандала, оглушающей музыки и липкого стыда. Поехать? Куда? Я взглянула на неё снова, зацепилась взглядом за изящную пряжку на её поясе, за непривычный блеск серёг-гвоздиков. Внутри что-то ёкнуло, тревожно. Картинка была почти полной, но не хватало ключа. Самого важного. И я, лихорадочно перебирая память, не могла его вспомнить. Словно эта информация была начисто стёрта вчерашним адреналином.

– Ты что, забыла? – всё же спросила мама. В её ровном, спокойном голосе прокралась тончайшая, еле уловимая, но для моего натренированного уха очевидная ниточка разочарования. И ещё — что-то похожее на обиду.

Признаться было дико унизительно. После всех её вчерашних обвинений в безответственности. Но врать, выдумывать что-то — на это просто не было сил.

– Забыла, – выдохнула я, опуская глаза на свои босые ноги, втоптанные в ворс старого коврика.

Мама вздохнула. Не сердитый, не осуждающий вздох. А глубокий, уставший, будто с неё сняли какой-то невидимый груз, оказавшийся, однако, слишком тяжёлым.

– Я хотела познакомить тебя сегодня с Сергеем.

– Это кто? – спросила я, всё ещё не связывая факты воедино. Имя ничего не говорило.

Мама помолчала пару секунд, будто собираясь с духом, делая последний шаг перед прыжком в неизвестность. Потом она подняла подбородок, посмотрела мне прямо в глаза, чётко и ясно произнеся.

– Мой парень.

И тут в памяти, как вспышка в темноте, всё прояснилось, ослепительно и беспощадно. Недели две назад. Утро. Запах кофе. Я сидела, уткнувшись в телефон, пролистывая ленту. Мама, помешивая кашу на плите, сказала, не оборачиваясь: «Ира, 28-го числа ничего не планируй, хорошо?» Я что-то буркнула вроде «угу» или «ага», даже не оторвавшись от экрана. Тогда она добавила, и в её голосе прозвучала несвойственная ей неуверенность, даже робость: «Я… хочу тебя с одним человеком познакомить. Это важно для меня. Мы сходим куда-нибудь поужинать». А я, весь мир которого в тот момент сузился до экрана смартфона и собственного внутреннего бунта против всего на свете, пропустила эти слова мимо ушей. Отмахнулась. Вытеснила. Забыла. Поставила на эту информацию ярлык «неважно».

Тягучая, удушающая волна стыда накрыла с головой. Вчерашний скандал, её крики о моём эгоизме, безответственности, инфантилизме — всё это предстало в новом, ужасающе ярком, неумолимо правдивом свете. Она пыталась… жить. Не как робот. Она хотела впустить в свою жизнь кого-то. И она хотела, чтобы я, её дочь, была частью этого. А я… я была занята тем, что кидалась деревянными яйцами в мажоров на площади, доказывая всему миру, какой я глубокий и протестный человек.

Мама смотрела на меня, ждала реакции. Видимо, прочитала на моём помертвевшем лице понимание, осознание всего масштаба моего скотского поступка.

– Иди одевайся. Что-нибудь… приличное, – сказала она уже чуть мягче, но без тени улыбки. Её взгляд, скользнув по моей фигуре, задержался на мятых спортивных штанах с выцветшим логотипом и старой, растянутой футболке с изображением давно распавшейся группы.

Всё во мне — каждая клетка, каждый нерв — сопротивлялось. Стыд, злость на себя, дикое, паническое нежелание куда-то идти, встречаться с каким-то незнакомым «Сергеем», сидеть с ними за столом и чувствовать себя последней дурой. Но перечить после всего этого… У меня не было ни морального права, ни физических сил. Да и попросту страшно было снова увидеть в её глазах ту ледяную белизну обиды.

Глава 5

Глава 5

Тимофей

Мне двадцать. И я учусь в Международном институте экономики и права. Вернее, числюсь. Идея была папина, Сергея Николаевича: «Тимофей, там нужные люди учатся. Связи заводишь на всю жизнь». Пока что все мои «связи» – это наши с пацанами попытки вытащить барабанщика Витьку из очередного кабацкого притона или отшить слишком настойчивых «невест», чьи папы очень хотят породниться с моим отцом, владельцем крупной строительной фирмы «Северный Форпост». Все они почему-то уверены, что у «папиного сына» не бывает проблем. О, если бы они знали…

Проблемы бывают. И они пахнут дорогим коньяком в папином кабинете и леденящим молчанием, которое наступает, когда он по-настоящему зол. Мы с командой – я (вокал и ритм-гитара), Витька (барабаны, вечная головная боль), Леха (бас, тихий и надежный) и Степан (соло-гитара, виртуоз и циник) – умудрились накосячить так, что этот самый «напряжённый папин совет» собрался в экстренном порядке. Детали опущу. Была одна не очень умная инвестиция, доверчивость Витьки и разбитый напополам ретро-кабриолет одного очень обидчивого дяди. Итог был выкован из стали.

Четыре отца, четыре солидных мужчины, сидели в папином кабинете, а мы стояли, как провинившиеся школьники, хотя мне уже двадцать, чёрт побери. Мой отец, откинулся в своём кресле из черной кожи, снял очки и положил их на стопку документов.

– Обсудили, – сказал он, и его голос, низкий и ровный, резал воздух, как скальпель. – Варианта два. Первый: вы все в течение месяца сдаёте банковские карты, ключи от ваших… игрушек, – он презрительно выделил это слово, глядя на нас, – и существуете на скромное содержание, которое мы сочтем адекватным. Телефоны – кнопочные. Безлимитный интернет отключается. Полная цифровая и финансовая гигиена.

Витька аж поперхнулся. Леха потупил взгляд. Степан замер, сжав кулаки.

– И второй вариант? – спросил я, уже чувствуя, к чему клонит отец.

Он медленно надел очки, взял со стола листок.

– Второй вариант. Ваша, с позволения сказать, рок-группа. Вы так ею гордитесь, так «выражаетесь». Прекрасно. Будете выражаться на благо общества. Два выступления. Первое – на главной площади, 20 декабря, в рамках городских празднеств. Второе – 27 декабря, в Центральном парке, для гуляющей публики. Программа – не менее часа. Качество – приличное. Это не предложение. Это условие.

В комнате повисло гробовое молчание. Потом взорвался Степан.

– Дядя Сергей, вы что, это же… это ниже всякого достоинства! Мы не уличные музыканты!

– Мы не попса! – выдавил Витька.

– Нас же засмеют, – пробормотал Леха.

Отец выслушал всё это, не меняясь в лице. Потом медленно поднялся, уперся ладонями в стол.

– Отлично. Тогда вариант номер один. Карты, ключи, тотальный контроль от благ цивилизации. На месяц. Выбирайте. Сейчас.

Мы переглянулись. В глазах у каждого читался один и тот же ужас: месяц без тачек, без клубов, без привычного образа жизни. Это была смерть. Медленная и унизительная.

– Ладно, – проскрежетал я зубами. – Концерты.

Отец едва заметно кивнул, удовлетворённо.

– Мудрое решение. Материальную ответственность за оборудование и репутационный ущерб, если что-то пойдёт не так, беру на себя я. Но только за это. Всё остальное – на вас. Расписание репетиций пришлю завтра.

Первое выступление, на площади, прошло… сносно. Народ был весёлый, подвыпивший, аплодировал всему подряд. Мы отыграли свой рок, стараясь не смотреть в сторону, где под огромной елкой, попивая глинтвейн, стояли наши отцы с каменными лицами. Девчонки визжали. Было даже немного забавно – как будто мы и правда какая-то группа, а не наказанные дети. Я поймал себя на мысли: «Чёрт, а ведь не так уж и плохо. Почти как на разогреве».

Второе выступление, в парке, должно было стать финальным аккордом, точкой в этом странном наказании. Мы выгрузили аппаратуру на промёрзлую деревянную платформу, расстроили гитары. Вокруг собирался народ – семьи с детишками, парочки, пенсионеры. Начинаем. Играем. И в середине второго трека, как раз на проигрыше, происходит это.

Сначала – глухое, идиотское шлёп где-то у моих ног. Я дёрнулся, палец соскользнул со струны. Потом – оглушительный БАМ-М! – прямо в тарелку Витькиного хай-хэта. Звук, похожий на выстрел, заглушил музыку. Витька замер с поднятыми палочками, глаза круглые. И в этот миг что-то твёрдое и круглое со всей дури шлёпается мне прямо в центр груди. Я смотрю вниз – жёлтая полоса уродливой краски расплывается по ткани жирным, нелепой кляксой.

И я вижу их. Трёх девчонок. Стоят в первом ряду, в тёмных, невзрачных куртках. Одна – высокая, с чёрными, длинными волосами и глазами, полными такой ледяной, неприкрытой ненависти, что мне стало не по себе. Это она крикнула что-то про «ложь» и «дешёвый позитив». Её голос, хриплый и злой, прорезал наступившую тишину.

Всё, что копилось неделями – унижение от этого наказания, злость на отцов, на себя, на всю эту ситуацию – вырвалось наружу единым, раскалённым потоком.

– Кто это СДЕЛАЛ?! – заорал я, уже спрыгивая с платформы, не думая ни о чём, кроме как врезать кому-нибудь в эту самодовольную рожу. – Вы что, совсем еб… отбитые?!

Дальше – тупая, нелепая каша из событий. Они не испугались. Они полезли в драку. Та, с чёрными волосами, царапалась как кошка, пыталась пинаться. Её подруга вцепилась в руку Лехи. Я пытался оттащить одну, и в этот момент кто-то изо всех сил пнул стойку с мониторной колонкой. Она с грохотом рухнула со сцены, издав на прощание жалобный электронный вой. Потом свистки, синие куртки, растаскивающие нас в стороны…

******************************************

Дорогие мои, давайте познакомимся с нашим героем Тимофеем

Глава 6

Тимофей

Вечером дома царила атмосфера конца света. Отец ждал меня в кабинете. На столе не было коньяка. Плохой знак.

– Объясни, – сказал он одним словом. И этого было достаточно.

Я объяснял, сбивчиво, горячо: «Мы не виноваты, пап, они первые начали, эти стервы кидались яйцами, мы просто…». Он слушал, не перебивая, лицо – непроницаемая маска.

– Девушки, – наконец произнёс он, и в его голосе звучало тяжёлое, беспощадное неверие. – Кидались деревянными яйцами. В моего сына и его друзей. Тимофей, ты действительно считаешь, что я настолько глуп? Ты всегда находил виноватых на стороне. Всегда. Неужели ты думаешь, что твои истории стали убедительнее?

Это было как удар ниже пояса. Потому что в чём-то он был прав. Часто виноват был я. Но не в этот раз!

– Позвони Лехе! Степану! – почти взвыл я от бессилия. – Найдите видео, я знаю, что кто-то снимал!

Пришлось звонить, будить пацанов, рыскать по соцсетям. И мы нашли. Короткий, трясущийся ролик, выложенный какой-то девочкой с хештегом #позорище. На нём было всё: как рука в тёмной перчатке швыряет яйцо, как оно прилетает мне в грудь, как эти три фигуры стоят с вызовами на лицах. Потом моя реакция, спрыгивание, начало давки.

Я молча протянул отцу планшет. Он взял его, нахмурился, включил видео. Смотрел. Перематывал. Смотрел снова, уже ближе, вглядываясь в лица. Он смотрел его три раза подряд. Потом медленно, будто кость срослась неправильно, отставил планшет в сторону. Снял очки, зажмурился, потер переносицу большим и указательным пальцами. Долгая пауза.

– Ну что ж, – наконец сказал он, и его голос был странно плоским, без привычной стальной опоры. – Видно, что начали не вы. В этот раз… ты прав. Не повезло же родителям с такими дочками. Совсем с катушек съехали.

В его словах не было одобрения. Не было даже сочувствия. Но была констатация факта. Факта, который он, вынужден был принять. И в этой констатации было что-то новое. Что-то вроде… хрупкого, неуверенного доверия. Или его зачатка.

Утро следующего дня я встретил с тяжёлой головой и ощущением подвешенности. Спустился к завтраку. Отец уже сидел во главе стола, с чашкой эспрессо и свежей газетой «Коммерсант». Всё как всегда. Он посмотрел на меня поверх газеты, отложил её.

– У тебя есть сгодня планы на вечер? – спросил он деловито, но как-то слишком небрежно.

– Не особо, – ответил я, насторожившись. – Думал с пацанами…

– Отмени, – мягко, но не оставляя пространства для возражений, прервал он. – Освободи вечер. Надень что-нибудь… презентабельное. Не эти твои рваные джинсы и худи.

– Пап, в чём дело? – спросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Опять какой-то корпоратив? Встреча с инвесторами, где я буду мальчиком для прикрытия?

Отец сделал глоток кофе, поставил чашку с тихим, но чётким стуком о блюдце. Он посмотрел на меня, и в его обычно уверенном, твёрдом взгляде промелькнула тень неловкости. Неуверенности. Я такого не видел никогда.

– Я хочу познакомить тебя с одной женщиной, – сказал он, выговаривая слова с нехарактерной осторожностью. – Её зовут Людмила Петровна. Мы… видимся уже несколько месяцев. Она работает следователем. Умнейшая женщина с сильным характером. – Он сделал небольшую паузу, собираясь с духом. – Она мне очень… очень нравится. Мы договорились поужинать в «Белладжио» в семь. Я хочу, чтобы ты поехал с нами.

Я замер. Кусок апельсина, который я как раз отправлял в рот, застрял на полпути. Мозг отказывался складывать эти слова в осмысленную картину. Человек, чья личная жизнь последние десять лет была тщательно засекреченной зоной, куда мне доступ был категорически воспрещён. И вот он… знакомит меня? Со своей… женщиной? Не «спутницей», не «дамой», а «женщиной, которая очень нравится»?

– Людмила… Петровна? – переспросил я, пытаясь выиграть время. – Следователь?

– Да, – кивнул отец, и в уголке его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. – Так что веди себя прилично. У неё глаз намётан.

– И… ты хочешь, чтобы я… что, одобрил? – выдавил я, чувствуя себя полным идиотом.

Отец посмотрел на меня прямо, и в этот момент он был не всемогущим директором «Северного Форпоста», а просто мужчиной, немного смущённым и очень надеющимся.

– Я хочу, чтобы вы познакомились, – повторил он. – Чтобы ты её увидел. Это… для меня важно, Тим. Ладно?

Он назвал меня «Тим». Не «Тимофей», не «сын». «Тим». Как будто я был его союзником, а не подсудимым. Это обезоружило больше всего.

– Ладно, – кивнул я, отведя взгляд. – Во сколько выезжаем?

– В половине седьмого я заеду за тобой. Будь готов.

Он снова поднял газету, отгородившись ею от мира и от меня. Разговор был окончен. Я сидел и смотрел в свою тарелку, пытаясь осознать этот головокружительный кульбит судьбы. Вчера я был позорным уличным музыкантом, которого отчитали за драку с какими-то фуриями. А сегодня мой непоколебимый, высеченный из гранита отец приглашает меня на своё свидание, как на важные переговоры. Мир перевернулся с ног на голову. И, как это ни странно, в этой новой, шаткой реальности было что-то… интересное. Даже пугающе-интересное.

***********************************************************

Дорогие мои, хочу познакомить вас со своей книгой "Сводные. Против правил"

— Лида, мне кажется, это идея глупая.

Я отстранилась, делая вид, что поправляю его воротник. Улыбка не сходила с моего лица, но внутри все сжалось в комок.

— Почему? — прошептала я в ответ, глядя куда-то мимо его уха.

— Потому что я не хочу из-за тебя ругаться с другом, — его голос был серьезным, без обычной шутливой нотки. — А ты сейчас именно это и делаешь. Ты играешь с огнем, который сожжет всех. В первую очередь тебя.

Его слова были как удар хлыстом. Правдивые, болезненные.

— А я разве тебе не нравлюсь? — выдавила я, все еще пытаясь сохранить этот жалкий фарс, это притворство, что все это не наигранность.

Глава 7

Ирина

Мы сидели в «Белладжио» уже минут десять. Я пришла сюда с ощущением, будто иду к зубному. Ледяная, невыносимая тяжесть на дне желудка, ком в горле. Чтобы как-то заглушить это, я сразу же заказала себе бокал самого красного и кислого вина из списка — оно было похоже на уксус, и это меня устраивало. Я пила его большими глотками, будто это было лекарство от тошноты, от этого всего.

Я смотрела на маму. Она сидела напротив, выпрямив спину, в своем нарядном платье, которое подчеркивало её строгие, почти аскетичные линии. Но обман раскрывали детали: кончики её пальцев беспокойно теребили и скручивали край льняной салфетки в тугой жгут. Её взгляд, обычно такой прямой и оценивающий, то и дело метался к резной деревянной двери у входа, к часам на стене, снова к двери. Она сама виновата, что настояла приехать на полчаса раньше — «Неловко опаздывать, Ира, это показывает неуважение». А по-моему, она просто не могла больше сидеть в нашей квартире, в той гнетущей, послескандальной тишине, что висела между нами. Тишине, которая гудела в ушах громче любого крика.

И вот они появились. Не сразу. Сначала в зале мелькнула тень метрдотеля, склонившего голову в почтительном поклоне. Потом из полумрама, вышли двое. Впереди — мужчина. Он сразу притянул взгляд. Высокий, подтянутый, в темно-сером пиджаке, который сидел на нем безупречно, подчеркивая широкие плечи и узкую талию. В его коротко стриженных волосах поблескивали серебряные нити у висков, но это не старило, а добавляло шарма. Походка у него была уверенная, без суеты, и на лице играла обаятельная, чуть сдержанная улыбка, которую он адресовал моей маме. Он был галантным. Солидным. Настоящим. У меня даже кольнуло где-то глубоко внутри — колючая, несправедливая зависть. Где она, в своем мире протоколов и уголовных дел, нашла такого? Это было не её формат. Не её вселенная.

А потом мой взгляд, скользнув мимо него, наткнулся на того, кто шел следом. Молодой парень. Наделённый той же структурой лица, но… другой. Он был зачем-то втиснут в такой же темный пиджак и светлую рубашку, но на нём это смотрелось как маскарадный костюм на школьном утреннике — неестественно и напряженно. Смазливый. Слишком ухоженный, с идеально уложенными волосами. Он был не похож на того взъерошенного, яростного бас-гитариста с площади, чье лицо искажала злость. Это была его постриженная, выглаженная и упакованная в целлофан копия. И в этот самый момент, пока я это соображала, его взгляд скользнул по маме, по столу и… уперся в меня.

Узнавание пришло не волной осознания. Оно ударило. Коротким, болезненным разрядом тока, от которого сердце ёкнуло и замерло, а в груди перехватило дыхание. Я невольно широко открыла глаза.

Он остановился как вкопанный в двух шагах от стола. Вся его напускная, натянутая приличность съехала за секунду, обнажив знакомое, острое презрение. Он фыркнул — короткий, громкий, нарочито грубый звук, абсолютно неуместный в этом зале с тихой музыкой и шепотом бесед. Его голос, тихий, но намеренно отчетливый, прорезал приторный воздух, надушенный дорогими ароматами и свежим хлебом.

– О, надо же! Пап, смотри-ка, – он кивнул в мою сторону, – Это же та самая истеричка с площади. Та, что яйцами кидалась. Честно, не знал, что у тебя такие… экстравагантные связи.

Его отец, Сергей, который как раз протягивал руку для приветствия, резко обернулся. Его обаятельная улыбка исчезла без следа. Брови, темные и густые, сошлись у переносицы в одну грозную складку.

– Тимофей! – его голос прозвучал негромко, но с такой ледяной, неоспоримой силой, что, казалось, замерзли даже струи фонтана за нашим столиком. – Немедленно извинись.

Но лавину было уже не остановить. Ярость, черная, кипящая и знакомая, поднялась во мне, смывая остатки оцепенения и неловкости. Я вскочила так резко, что мой стул с противным скрипом отъехал назад и грохнулся о пол. Весь ресторан на секунду замолк.

– Мама! – мой голос сорвался не на крик, а на визгливый, хриплый шёпот, в котором клокотали издёвка, ужас и предательство. – Это и есть твой «серьёзный человек»? Ты встречаешься с каким-то… мажором?! С отцом этого придурковатого выпендрёжника, который орал на меня на площади как последняя торговка? Ты знаешь, что он мне говорил? Что я «несчастная жизнью»? И ты с ними за один стол сесть собралась?!

Мамино лицо стало не просто строгим. Оно превратилось в идеальную маску из белого, холодного мрамора. Она не встала. Она даже не повысила голос. Она медленно, с убийственным спокойствием, положила свою салфетку на стол, аккуратно расправила её ладонью. Потом подняла голову и посмотрела на нас — сначала на меня, потом на Тимофея. Когда она заговорила, это был не голос моей матери. Это был голос следователя Людмилы Петровны. Голос, отлитый из стали, отточенный на тысячах допросов. Голос, не терпящий возражений и способный одним тоном усмирить самых отъявленных дебоширов.

– Всё, – произнесла она. Одно слово. И в нем была вся мощь её авторитета. – Сейчас же сядьте. Оба. – Её взгляд, острый как бритва, скользнул по мне, затем по Тимофею. – И закройте рты. Вы сейчас не на помойке за гаражами и не в своей убогой подростковой тусовке. Вы в приличном заведении. И вы будете вести себя соответственно. Даже если это последнее, что вы сделаете в своей жизни, пока я жива. Садись, Ирина. Немедленно.

Я села. Не из-за послушания. Мои ноги просто подкосились, не выдержав адреналина и леденящего веса её взгляда. Я грузно опустилась на стул. Тимофей, шмыгнув носом и покраснев, не глядя ни на кого, тоже плюхнулся на свой. На столиком повисла гробовая, звенящая тишина. Подошедший было официант с меню в руках замер на почтительном расстоянии, сделал вид, что поправляет салфетку на соседнем столе, и ретировался.

В этой тишине я почувствовала на себе другой взгляд — тяжёлый, изучающий. Сергей смотрел на меня. Не с ненавистью, не со злорадством. Он смотрел как на сложный, непонятный экспонат. Как следователь — на вещдок. И в этот момент я остро, до боли, осознала всю абсурдность нашей картины. Они — воплощение успешной, отлаженной галантности. Два поколения мужчин в безупречных пиджаках, с дорогими часами на запястьях, с золотыми запонками, которые поблескивали сдержанным блеском при каждом движении руки. Их мир был гладким, отлакированным, предсказуемым.

Глава 8

Ирина

После того ада в «Белладжио», который пахнул дорогими духами и предательством, мне было нужно только одно: выговориться до хрипоты, до икоты, до полного опустошения. И не маме, которая теперь смотрела на меня не как на дочь, а как на бракованный, криво сработанный экспонат, а своим. Настоящим. Лике и Яне. Мы уселись в баре-подвальчике «Погребок». Здесь пахло старым деревом, пивной дробиной и свободой. Столы были липкими от сотен кружек, вино — дешёвым и кислым, а на стенах не было ни одной дурацкой гирлянды. Я делала глубокий вдох, вдыхая эту знакомую, убогую атмосферу как противоядие.

– Ну? – Лика, налившая себе полбокала почти до краёв, уставилась на меня пристальным, сыскным взглядом. – Не томи. Кто он? Банкир? Прокурор? Олигарх? Дай угадаю — в мехах и с перстнем?

Я сделала огромный глоток, которое на поверку оказалось похожим на уксус, но это было как раз то, что нужно. Нужно было сжечь на языке привкус того изысканного соуса, той фальшивой вежливости.

– Бизнесмен, – выдохнула я, поставив бокал со стуком. – Владелец какой-то строительной фирмы. «Северный форпост» или что-то в этом роде. – Я махнула рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. – Но это всё ерунда. Декорации.

– А что не ерунда? – встряла Яна, придвинувшись так близко, что я видела каждую ресничку. Её глаза блестели нездоровым, сплетническим любопытством. – Он красивый? Щедрый? Говори уже!

Я обвела их взглядом, убедилась, что никто чужой не подслушивает, и понизила голос до зловещего, театрального шёпота.

– Важно то… что они женятся. Моя мама и этот… Сергей Николаевич. И это ещё не всё.

Эффект был сногсшибательным. Лика поперхнулась так, что ей пришлось хлопать себя по груди. Яна аж привстала, опрокинув локтем солонку.

– Что?! – их шёпот был похож на шипение перегретого чайника. – Твоя мама?! Замуж?! За этого… бизнесмена?

– Свадьба? В чём подвох?– спросила Лика, её глаза стали круглыми, как блюдца.

– Подвох, – я сказала, чувствуя, как странное, колючее, ядовитое торжество начинает пробиваться сквозь горечь и ярость, – в том, кто этот мажор. Вернее, чей он сын.

Они замерли, не понимая.
– Ну? – протянула Яна.

Я сделала паузу, смакуя момент. Потом выдохнула, впиваясь в их лица.

– Это тот самый папаша. Того самого мажорного щенка с площади. С которым мы дрались.

В баре на секунду воцарилась тишина, нарушаемая только гулким битом из колонок. Потом Лика медленно, очень медленно поставила бокал на стол.
– Ты. Шутишь.
– Я бы хотела, – ответила я без тени улыбки.
– То есть… – Яна пыталась собрать пазл в голове. – Твоя мама выходит замуж за отца парня, которого мы обляпали крашеными яйцами и с которым потом чуть не подрались?
– Именно. И этого самого парня я сегодня тоже видела. Он был там. За одним столом.

Лика зажмурилась, как от резкой боли.

– Охренеть! Это какой-то высший пилотаж семейного проклятия. Ты что, в прошлой жизни церкви взрывала? Так что ты будешь делать? – её взгляд снова стал острым, стратегическим. Она уже мысленно перебирала варианты диверсий. – Ты же не позволишь этому цирку состояться! Ты заставишь их расстаться! Устроишь сцену на свадьбе? Шантаж? У нас же есть на того пацана компромат — драка, полиция! Можно припугнуть!

Я покачала головой. На моих губах, помимо моей воли, расплылась самая широкая, самая искренняя и самая хитрая улыбка за весь этот бесконечный день.

– Нет. И не подумаю, – я откинулась на спинку стула, чувствуя, как гениальный и простой план кристаллизуется в сознании, обрастая блестящими деталями. – Зачем? Пусть женятся. От всей души желаю. Пусть она уезжает к нему в его хоромы, в этот «северный форпост» пошлости. А я… – я сделала эффектную паузу, наслаждаясь их замершими лицами, – …останусь одна. В нашей квартире. Полная, безраздельная, тотальная свобода. Никаких нотаций за дверью. Никаких взглядов исподтишка. Никаких «где была?». Мой бункер. Мой штаб революции. Понимаете?

Лика сначала смотрела на меня с недоверием, но постепенно её лицо тоже озарилось. Сначала улыбка тронула уголки губ, потом расползлась по всему лицу.
– О, Ир… – она прошептала с почтительным ужасом. – Это… это гениально. По-настоящему. Ты получаешь всё, чего хотела — независимость, свою территорию. А она… получает своего позолоченного принца. Вроде как все в шоколаде. Цинично. Брутально. Мне нравится.

– Именно! – я звонко чокнулась с её бокалом. – Так выпьем же за мою грядущую свободу и безнадзорность! За то, чтобы двери того особняка захлопнулись за моей мамой навсегда!

Яна присоединилась к тосту, чокнувшись со мной уже без прежнего энтузиазма. В её глазах читалась лёгкая тень сомнения, какое-то беспокойство. Но сейчас это не имело ни малейшего значения. Мы пили, смеялись слишком громко, строили планы. Я расписывала, как выкину старый сервант, перекрашу стены в чёрный, буду слушать музыку на полную громкость в три часа ночи. Девчонки были на моей стороне, в нашем маленьком тёмном подвале, в кругу своих, мир снова вставал на свои, пусть и кривые, оси. Ненавистный Сергей, его противный отпрыск и даже мамино чудовищное предательство отходили на второй план перед ослепительной, сияющей перспективой личного суверенитета. Я почти что светилась от самодовольства.

И вот в этот самый момент, когда я поднимала бокал за «вечную эмансипацию и смерть родительского контроля», привычный электронный бит из колонок смолк. И его сменили другие звуки. Живые. Натужный вой настройки гитары, пробный удар по барабану, несколько басовых нот. Я поморщилась — «Погребок» обычно ограничивался фоновой музыкой, никаких живых выступлений тут не водилось.

Глава 9

Ирина

Вино перестало быть кислым лекарством. Оно стало бензином. Каждый глоток подливал его в ту тлеющую внутри печь, где горела злость, обида и это дурацкое, навязчивое осознание его внешности. Они играли. Песня сменяла песню, и с каждым новым треком, с каждым его кивком головы под ритм, с каждым прищуром этих ледяных глаз, когда он впадал в куплет, меня разрывало изнутри.

— Не могу больше это слушать! — шипела я Лике, сжимая бокал так, что пальцы побелели. — Этот самодовольный... Он же издевается! Смотри, как он хорохорится!

— Ир, успокойся, — пыталась вставить Яна, но её взгляд всё так же периодически уплывал к сцене. — Просто игнорируй.

Но игнорировать было невозможно. Их музыка, живая, громкая, заполняла весь бар, вытесняя наши разговоры. Это был их мир, их территория. И он, был в его центре. Властный, уверенный, принятый этой публикой. А я сидела в тени, зрительница, та самая «истеричка», которую он с лёгкостью отшвырнул от своей жизни. Нет, он её даже не отшвырнул. Он её не заметил.

И вот они заиграли ту самую песню. Ту, с площади. Ту, с фальшивым воем про «разбивая стёкла ночи». Тот самый наигранный пафос.

Что-то во мне щёлкнуло. Лёд, сдерживавший всё с ресторана, с утра, с той самой площади, треснул. Или просто бензина стало слишком много. Я не помню, что было первым — крик или движение. Я встала. Стул с грохотом упал за меня.

— ХВАТИТ! — мой голос, хриплый и режущий, перекрыл гитары. Музыка захлебнулась. Тимофей сбился, резко обернувшись к залу. В его глазах мелькнуло сначала недоумение, потом — то самое знакомое, мгновенное раздражение.

— Ваши песни — дерьмо! — выкрикнула я, тыча пальцем в сцену. Вся тишина бара давила на уши. — Полный отстой! Вы конченные бездари, которые думают, что гитара и папины деньги делают из вас рок-звезд!

— Ирина, сядь! — Лика схватила меня за руку, но я дёрнулась.

Тимофей медленно опустил гитару, подошёл к краю сцены. Его лицо было каменным.

— Ты? Опять? Серьёзно? — его голос был тихим, но от этого ещё более ядовитым. — У тебя что, зависимость? Скучно жить без скандалов?

Его тон, эта снисходительность, стали последней каплей. Я схватила со стола свой пустой бокал. Тяжёлый, гранёный.

— Вот получи, мажорная мразь! — и я запустила им.

Бокал пролетел мимо него, разбившись о стену за сценой с оглушительным звоном. В баре повисла гробовая тишина, а потом взорвалась.

— Эй, ты совсем охренела?! — это заорал барабанщик, спрыгивая со своего места.
— Давайте её вышвырнем! — крикнул кто-то из их компании.

Но мои девчонки не остались в стороне. Лика, увидев, что на меня движется парень, вскочила, встав между нами.
— Не смей трогать! Ты первый начал на площади!

Яна, вся красная от смеси стыда и адреналина, швырнула в сторону сцены свою барную салфетницу. Она угодила в ногу соло-гитаристу.

Начался ад. Настоящий, хаотичный, барный ад. Это не была драка на площади — там были толчки и хватания. Здесь было тесно, звучно и очень больно. Кто-то из парней рванул меня за руку, пытаясь оттащить. Я, не помня себя, вцепилась ему в волосы. Рядом Лика и барабанщик толкали друг друга, орали. Яна пыталась оттащить от меня басиста, а тот, защищаясь, отпихнул её, и она упала на пол, с грохотом опрокинув соседний столик.

Сквозь весь этот гам я увидела его. Тимофей спрыгнул со сцены и шёл прямо на меня. В его глазах не было презрения. Там была чистая, неконтролируемая ярость. Та самая, что была на площади, только умноженная на десять.

— Я тебе сейчас всю эту истерику выбью из головы! — прошипел он, и его рука потянулась, чтобы схватить меня за плечо.

Я не стала уворачиваться. Вместо этого я изо всех сил пнула его по голени. Он ахнул от боли, лицо исказилось, и он, потеряв равновесие, рухнул на меня. Мы оба с грохотом свалились на пол, в лужу разлитого пива и осколков. Он пытался скрутить мне руки, я царапала ему лицо, пыталась ударить головой. Дышать было нечем. От него пахло потом, электричеством от аппаратуры и той же дикой, животной злобой, что кипела во мне.

— Остановишься ты уже?! — рычал он мне прямо в лицо, его дыхание обжигало щёку.
— Сам останавливайся, придурок! — выдохнула я, пытаясь вырваться.

Потом над нами возникли силуэты в синем, и нас грубо, с матерными командами, растащили в разные стороны.

Итог был предсказуем. Сирены, тесная машина, знакомый запах страха и пота. Только теперь в нём были мы все — и я с подругами, и они — вся их группа. Молчаливые, в синяках, в грязи. Нас привезли, составили протоколы и, за неимением свободных камер, запихнули в одну — всех. Дверь захлопнулась с тем самым, уже знакомым, металлическим звуком окончательности.

Мы уселись по разным углам. Девчонки — ко мне. Парни — к противоположной стене. Тимофей прислонился к стене, закрыв лицо ладонью. На скуле у него краснела свежая царапина — моих ногтей. У меня, наверное, вид был не лучше.

— Поздравляю, — наконец, хрипло произнёс он, не открывая лица. — Ты добилась своего. Мы все здесь. Счастлива?

— Очень, — выдавила я, вытирая разбитую губу тыльной стороной ладони. — Лучшее свидание в моей жизни. Особенно твоя физиономия в грязи.

Он медленно опустил руку и посмотрел на меня. В его глазах, помимо ярости, появилось что-то новое — какое-то ледяное, бездонное утомление от всего этого.

— Знаешь что? — тихо сказал он. — Ты — самое безнадёжное и тупое существо, которое я встречал. И ладно бы просто тупое. Но ты ещё и заражаешь своим идиотизмом всех вокруг.

— Ой, затихни, принц, — фыркнула Лика из моего угла. — Твои песенки и правда отстой. Даже здесь, в камере, слушать противно.

Бас-гитарист, мрачно поднял голову.

— Какой дурак вас в первый раз выпустил?

— Лучше заткнись, придурок. — огрызнулась Яна, потирая ушибленный локоть.

Мы просидели так в тяжёлом, враждебном молчании около часа, прерываясь только на едкие, короткие перепалки. Но постепенно ярость стала уступать место ломоте во всём теле, тупой головной боли и осознанию полнейшей, катастрофической глупости произошедшего.

Глава 10

Ирина

Мы сидели в камере, уткнувшись в стены или в пол. Молчание было тягучим, как смола, и таким же горьким. Сначала мы бросали друг на друга взгляды, полные ненависти, потом просто перестали смотреть. Усталость валила с ног, тело ныло в местах ушибов, а на губе запекалась корочка крови. За крошечным решётчатым окном, высоко под потолком, чёрное небо начало медленно, нехотя разбавляться грязновато-серым цветом. Светало. Этот бледный рассветный свет, едва различимый в грязном коридоре за решёткой, казался последним оскорблением — даже ночь от нас отвернулась.

Шаги в коридоре заставили всех вздрогнуть. Тяжёлые, чёткие, не торопясь. Загремел ключ, щёлкнул замок. Дверь распахнулась, и в проёме возникли мама и Сергей. Они стояли плечом к плечу, две фигуры в дорогих, но помятых пальто, лица — высеченные из того же гранита, что и стены камеры. От них веяло таким холодным, сконцентрированным гневом, что стало физически тяжело дышать.

Все мы инстинктивно выпрямились, но выглядели не как бунтари, а как жалкие, побитые щенки. Все — виноватые. Даже Тимофей, откинувшийся на стену с видом презрительного безразличия, не смог скрыть нервного подрагивания пальцев.

Сергей вошёл первым. Его взгляд, словно лазер, прошёлся по синяку под глазом у одного, по разорванному рукаву у Лики, по моей расцарапанной щеке и, наконец, остановился на сыне. Он не кричал. Его тихий голос прозвучал громче любого рёва.

— Кто начал?

Тимофей медленно поднял на него глаза. В его взгляде плескалась усталость, злость и что-то вроде вызова. Он молчал пару секунд, будто взвешивая варианты. Потом, не глядя на меня, коротко бросил.

— Она.

Сергей даже бровью не повёл.
— А ты поддержал?

Тимофей фыркнул, горько и зло.
— Нет. Я защищался. И не только я. Она кидалась бокалами и полезла в драку первой, как ненормальная.

Мама, стоявшая в дверях, закрыла глаза. Казалось, она считает до десяти, чтобы не закричать.
— В машину, — резко сказал Сергей, поворачиваясь к выходу. — Вы, оба, остальные по домам, быстро!

Я автоматически потянулась за мамой, думая, что поеду с ней. Но оказалось, они приехали на одной машине — огромном, тёмном внедорожнике, который стоял во дворе участка.

— Я поеду с тобой? — спросила я у мамы шёпотом, уже чувствуя панику.

— Ты поедешь со всеми, — отрезала она, не глядя на меня, и открыла заднюю дверь.

Мне пришлось залезать внутрь. Противно, тесно, невыносимо. Следом, тяжело дыша, втиснулся Тимофей. Мы оказались на заднем сиденье, разделённые сантиметрами, но пропастью. Он уставился в окно, я — в спинку переднего сиденья, где устроился Сергей, заведя мотор. Мама села на пассажирское. Никто не проронил ни слова. Тишина в салоне была оглушающей, давящей, нарушаемая лишь гулом мотора и скрипом моих собственных мыслей.

Мы ехали не в сторону нашего района. Машина миновала центр, выехала на окружную, потом свернула на загородное шоссе. За окном поплыли тёмные поля, спящие дачные посёлки, потом — высокий забор и массивные кованые ворота, которые сами собой распахнулись при приближении машины. Мы въехали на территорию. В предрассветных сумерках вырисовывался огромный, светлый, трёхэтажный особняк в современном стиле, с панорамными окнами и подстриженным газоном. Чужой. Чужеродный. Я никогда не была в таких местах иначе как в кино. Машина остановилась у парадного входа.

— Зачем мы сюда? — вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать. Голос прозвучал слабо и потерянно.

Мне никто не ответил. Сергей и мама молча вышли. Нам пришлось последовать за ними. Войдя внутрь, я замерла. Высокие потолки, мраморный пол, лестница, ведущая наверх, дорогая, но сдержанная мебель — всё кричало о деньгах, о другом мире, который был мне враждебен по определению.

Мы остановились посреди огромной гостиной. Сергей обернулся к нам. Мама встала рядом с ним, скрестив руки на груди.

— Вот что, — начал Сергей, и его голос эхом разнёсся по пустому залу. — Хотите вы того или нет, и как бы дико это ни звучало после сегодняшнего ночного цирка, но вы теперь… связаны. Семья. И это не обсуждается.

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Зачем? — спросила я, и мой голос наконец приобрёл металлические нотки. — Если ты, мама, будешь жить с Сергеем, а я останусь в нашей квартире? Для чего мне с ним ладить? Чтобы обмениваться любезностями за праздничным столом раз в год?

— Для будущего, — чётко, как приговор, произнесла мама. В её глазах не было ни капли сомнения. — Для того, чтобы не позорить нас и себя каждый раз, когда ваши пути пересекаются. Чтобы научиться хотя бы минимальному уважению и самоконтролю.

— Это бред! — выпалила я. — Вы не можете нас заставить!

— Можем, — холодно парировал Сергей. — И заставим. Вы оба — на неделю под домашним арестом. Без телефонов, без интернета, без выходов, и жить будете здесь. Каждый в своей комнате. Еда будет привозиться. Ваша задача — не перегрызть друг другу глотки и, в идеале, найти способ сосуществовать.

Тимофей, до этого молчавший, наконец взорвался.
— Пап, ты с ума сошёл? Все мои вещи в городе! Я тут не живу!

Его протест прозвучал почти комично на фоне этой роскоши. Даже ему, наследнику этого «форпоста», было здесь неуютно, не своё. Меня это почему-то злобно обрадовало.

Сергей повернулся к нему, и в его взгляде вспыхнула такая бешеная, сдержанная ярость, что Тимофей невольно отступил на шаг.

— А мне плевать, — тихо, но так, что мурашки побежали по коже, сказал Сергей. — Ты наказан. Оба наказаны. Поднимайтесь наверх. Вам покажут комнаты. И если я услышу хотя бы один крик, одну попытку устроить разборки — неделя превратится в месяц. Всё ясно?

Он не ждал ответа. Просто развернулся и ушёл вглубь дома. Мама бросила на нас последний, ледяной взгляд и последовала за ним. Мы остались вдвоём посреди чужого, враждебного великолепия, под надзором невидимых, но ощутимых правил. Нас, двух заклятых врагов, только что официально посадили в одну клетку.

Глава 11

Ирина

Молчаливая женщина в строгом сером платье, которую Сергей назвал горничной, кивнула мне, указывая на лестницу. Её лицо было бесстрастным, как у солдата, выполняющего приказ. Я побрела за ней на второй этаж, по широкой лестнице с дубовыми перилами, которые лоснились под светом огромной хрустальной люстры. Всё здесь било по глазам своим бездушным, выверенным до миллиметра совершенством.

— Ваша комната, — без эмоций произнесла горничная, останавливаясь у одной из дверей в длинном, устланном толстым ковром коридоре. Она открыла её и отступила в сторону.

Комната была... огромной. Больше всей нашей квартиры в хрущёвке. Высокие потолки, панорамное окно от пола почти до потолка, через которое лился холодный, рассветный свет. Стены были выкрашены в нейтральный бежевый цвет, на полу — мягкий серый ковёр. Мебель — добротная, дорогая, но абсолютно безликая: большая кровать с бельём пастельного оттенка, простой письменный стол, пустой шкаф-купе, кресло у окна. Ни одной личной вещи, ни одной фотографии, ни намёка на то, что здесь кто-то живёт. Это была не комната. Это был номер в очень хорошем, очень бездушном отеле. Или камера в тюрьме для особо важных персон.

Пока я стояла, ошеломлённая, в дверях, напротив моей комнаты раздался звук отпираемого замка. Я обернулась. В неё вошел Тимофей. Его лицо было мрачной тучей, глаза, казалось, выжигали дыры в идеально гладкой стене напротив. Он сел на кровать, которую, видимо, успел осмотреть, и с силой провёл рукой по волосам, отчего они встали дыбом. Он выглядел таким же пленником, таким же недовольным и выбитым из колеи, как и я.

«Вот же гадство, — подумала я с горьким удовлетворением. — Ему тут тоже паршиво. Не в своей тарелке». Наши взгляды встретились на долю секунды — в его не было ненависти, было лишь глухое, усталое раздражение на весь мир. Он ничего не сказал, резко встал и захлопнул дверь своей комнаты с таким грохотом, что по коридору пронёсся гулкий звук. Горничная даже не вздрогнула, лишь вежливо кивнула мне и удалилась.

Я зашла в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. За огромным окном, начал падать снег. Не тот мелкий, колючий, а большими, пушистыми хлопьями, которые медленно и величественно кружились в сером небе. Это было красиво. И от этого ещё невыносимее. Красота за стеклом, до которой нельзя дотронуться. Я подошла к окну, упёрлась лбом в холодное стекло. Где-то там, за десятки километров, была наша серая пятиэтажка, наш бар «Погребок», наша жизнь. А здесь — тишина, роскошь и плен.

В животе предательски и громко заурчало. Стресс, бессонная ночь и пустой желудок давали о себе знать. Я вздохнула. Сидеть в этой пустой коробке было равносильно безумию. Нужно было осмотреться. Хотя бы чтобы понять границы своей новой тюрьмы.

Я осторожно вышла в коридор. Тишина. Дверь Тимофея была закрыта. Я спустилась по лестнице вниз, прислушиваясь. Ни голосов, ни шагов. Гигантский дом казался вымершим. Я пошла наугад, миновала гостиную, заглянула в какую-то библиотеку с нечитанными книгами в красивых переплётах, в бильярдную с зелёным сукном. Всё стерильно, всё ново, и везде — этот давящий порядок.

Наконец, по запаху — тёплому, манящему аромату бульона и свежего хлеба — я нашла кухню. Она была огромной, светлой, сверкающей хромированными поверхностями и дорогой техникой. Здесь, наконец, я увидела первого живого, по-настоящему живого человека. У плиты стояла невысокая, полная женщина лет шестидесяти, в простом клетчатом фартуке поверх домашнего платья. У неё было доброе, округлое лицо с кустистыми бровями и тёплыми карими глазами. Она что-то помешивала в большой кастрюле.

Увидев меня, она не смутилась, не застыла, как горничная. Она улыбнулась широкой, открытой улыбкой.

— А, здравствуй, милая! Иринка, да? Голодная, небось? Ночь-то какую устроили… Садись, садись, щас тебе тарелочку горяченького налью.

Её простодушие и этот материнский тон были так неожиданны в этом холодном дворце, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Я молча кивнула и села на высокий барный стул у огромного кухонного острова.

— Меня Марьей Ивановной звать, я тут всем заправляю, — болтая, налила она мне тарелку наваристого куриного супа с лапшой, отрезала толстый ломоть ещё тёплого, хрустящего хлеба. — Ешь, родная, подкрепись. Вид-то у тебя как у загнанной. Не переживай сильно. Сергей Николаевич строгий, но справедливый. И твоя мама — баба с головой. Разберутся.

Я ела молча, суп был невероятно вкусным, простым и настоящим. Марья Ивановна что-то напевала себе под нос, перебирая посуду. Это был единственный островок чего-то человеческого, домашнего во всём этом пространстве. Поев и поблагодарив её (она только отмахнулась: «Пустое!»), я с новыми силами, но всё с той же тоской, отправилась дальше.

Я решила обойти дом по периметру, заглядывая в каждую дверь. Я искала маму и Сергея. Даже этого противного Тимофея. Но дом был пуст. Кабинет Сергея на первом этаже — пуст, дверь приоткрыта, внутри лишь стол да кресла. Какие-то гостевые спальни — пусты. Кинозал — темно и тихо. За час моих блужданий я не встретила ни души, кроме все той же невозмутимой Марьи Ивановны, вытиравшей пыль в гостиной.

Отчаяние начало сменяться тревогой. Куда они все делись? Наконец, в дальнем конце первого этажа, за стеклянной перегородкой, я нашла две двери. Обе вели, судя по всему, наружу. Я подошла к первой, попробовала ручку — она была заперта. Заглянула в стекло. За дверью открывался вид на огромный, заснеженный сад с аккуратными дорожками и голыми деревьями. А дальше, в конце сада, угадывался высокий, глухой забор из тёмного дерева, выше человеческого роста. Я перебежала ко второй двери — та же картина: сад, забор. Я подняла глаза и увидела вдалеке, у главных ворот, которые мы проезжали утром, две тёмные фигуры. Охрана. Они стояли неподвижно, как изваяния, сторожа не дом, а нашу с Тимофеем неволю.

Меня будто окатило ледяной водой. Все встало на свои места. «Домашний арест» — это не фигура речи. Это буквально. Нас привезли в красивый, роскошный, абсолютно изолированный бокс. Ни мамы, ни Сергея, которые, видимо, уехали решать свои дела в город, оставив нас здесь наедине друг с другом и под присмотром. Свободы не было ни в комнате, ни в доме, ни за его пределами. Только снег за окном, тишина и этот звенящий, ненавистный капкан, в который мы угодили оба.

Глава 12

Ирина

Я упала в кресло в одной из бесчисленных гостиных, огромное, мягкое, оно будто поглотило меня. Усталость, стресс и сытный суп сделали своё дело. Я просто хотела прикрыть глаза на минутку, глядя, как снег медленно засыпает сад за окном. А когда открыла их — в доме была уже глубокая ночь.

Тишина стояла абсолютная, но не пугающая, а густая, бархатная. По комнатам лился мягкий, тёплый свет из скрытых светильников — видимо, автоматика. Ни души. Я потянулась, кости затрещали, и в этот момент из дальнего конца дома донёсся резкий, громкий звук — взрыв, выстрел, крик — что-то из фильма. Шум шёл из-за массивной двери в домашний кинотеатр.

Меня, как магнитом, потянуло туда. Не из любопытства, а просто потому, что это был единственный признак жизни в этом склепе. Я приоткрыла тяжёлую, обитую тканью дверь.

На огромном экране во всю стену горели спецэффекты какого-то боевика. А в центре комнаты, на огромном угловом диване, полулёжа, сидел Тимофей. Рядом с ним на столе стоял низкий бокал с янтарной жидкостью и почти полная бутылка коньяка. Он смотрел в экран, но взгляд был пустым, отсутствующим. Увидев движение в дверях, он резко повернул голову и вскрикнул. Не испуганно, а скорее с отвращением и досадой.

— Бля! — вырвалось у него, и он даже схватился рукой за грудь, будто у него прихватило сердце. — Я думал, призрак или крыса. По сравнению с твоим появлением ужастик это просто мультик. Ты решила меня окончательно добить? Ночью, исподтишка?

Его тон, эта вечная раздражённость, взбесили меня снова. Но уже не так, как раньше. Была в ней какая-то… театральность.
— О, так ты поэтому так заорал? Потому что меня боишься? — съязвила я, переступая порог. — Не ожидала от такого крутого мажора.

— Больно надо, — он хмыкнул, наливая себе ещё коньяку. — Я вообще надеялся, что ты сбежала.

— Где все? Я весь день никого не видела, кроме кухарки. — спросила я вместо спора.

Тимофей мрачно усмехнулся.
— Так они же ещё днём уехали. Папа на совещания, твоя мама, наверное, на работу. Они в городе. А мы… — он развёл руками, указывая на роскошный склеп вокруг, — мы тут. В тюрьме повышенной комфортности. Я — с монстром под боком.

— Сам ты монстр, — автоматически огрызнулась я. И, недолго думая, схватила с дивана огромную декоративную подушку в бархатном чехле и запустила ею в него со всей дури.

Подушка угодила ему прямиком в лицо, сбив бокал. Коньяк расплескался по дорогому ковру.
— Ах ты… — он не закончил. Его глаза вспыхнули не злобой, а каким-то азартом. Он, как пантера, сорвался с места, схватил другую подушку и ринулся на меня. — Ну всё, сейчас я тебе всю эту дурь из головы выбью!

Началось самое идиотское сражение в моей жизни. Мы носились по просторному кинозалу, молотя друг друга огромными, мягкими подушками. Пух летел хлопьями, смешиваясь со снегом за окном. На экране орал супергерой, взрывались машины, а мы, два врага, устроили собственную, бессмысленную и яростную битву. Мы кричали, смеялись — зло, истерично, но смеялись! — спотыкались о мебель. В какой-то момент он выбил у меня подушку из рук, я, пытаясь увернуться, чуть не поскользнулась на рассыпанном пуху. Но тут же, не сдаваясь, схватила другую подушку с пола.

— Сдавайся, придурошная! — орал он, замахиваясь своей «дубиной».
— Не-а! — визжала я в ответ, отбиваясь своим бархатным щитом.

И в этот момент он пошёл на хитрость. Сделал обманное движение подушкой, а ногой — быструю, чёткую подсечку. Я не успела среагировать, потеряла равновесие и с размаху плюхнулась спиной на тот самый огромный диван. От удара вылетел воздух. Прежде чем я успела вскочить или откатиться, он был уже рядом. Он резко опустился на край дивана, одной рукой схватил меня за оба запястья и прижал их к дивану над моей головой, а другой рукой, всё ещё сжимавшей подушку, упёрся в спинку рядом с моим лицом, блокируя мне путь. Он навис надо мной, дыша тяжело и прерывисто, его тело было опасно близко.

— Ну что? — прошипел он, его лицо было раскрасневшимся от борьбы, в тёмных волосах белели перья. Его глаза, такие холодные днём, сейчас пылали азартом, диким и почти весёлым. — Сказала бы «сдаюсь» — отпустил бы.

Я попыталась вырваться, дёрнула руками и бёдрами, но его хватка была стальной, а вес, давящий на мои руки, не оставлял шанса. От близости, от этого дикого напряжения, от безумия всего происходящего в груди всё сжалось в тугой, горячий комок.
— Нет, — прошептала я, больше из упрямства, чем из реальной веры в победу. Но голос прозвучал слабо, без прежней силы.

Он что-то бормотал сквозь зубы про «упрямую дуру», но я уже почти не слышала. Всё моё внимание было приковано к его лицу, так близко нависшему надо мной. К капле пота, скатившейся с виска по резко очерченной скуле. К его губам, приоткрытым от тяжёлого дыхания. И к тому странному, нарастающему, почти осязаемому заряду в воздухе между нами, который вдруг перестал быть просто враждебным.

Он просто резко, почти грубо, наклонился ниже. Его рука, сжимавшая мои запястья, не отпустила их, лишь ещё сильнее вдавила в мягкую обивку. Его свободная рука стремительно вцепилась мне в подбородок, грубо приподняв моё лицо навстречу ему. И его губы — властные, жёсткие, без тени просьбы или нежности — прижались к моим.

Это не был поцелуй. Это был захват. Вызов. Акт агрессии, который выжег всё внутри дотла. У меня на мгновение перехватило дыхание, мир поплыл и съежился до точки соприкосновения наших ртов. Я попыталась оттолкнуть его, напрягла всё тело, но руки были парализованы его хваткой, а тело… тело отреагировало предательской слабостью. Вместо того чтобы вырываться, мои пальцы, лежавшие под его ладонью, судорожно сжались. Он целовал жёстко, почти болезненно, без намёка на уступчивость, как будто хотел через этот поцелуй доказать своё превосходство, стереть в порошок всё моё сопротивление, оставив только факт своего владения.

И у него получилось. На секунду. Одна безумная, бесконечная секунда. Моё тело обмякло, разум отключился, захлёстываемый волной чего-то тёплого, жгучего, абсолютно запретного и от этого — невыносимо желанного.

Глава 13

Ирина

Весь следующий день тянулся бесконечно. Дом-склеп, дом-аквариум, в котором я была единственной пленной рыбкой. Я не видела ни мамы, ни Сергея — видимо, их «воспитательная акция» заключалась в том, чтобы оставить нас наедине с собой и своей ненавистью. Только изредка мелькала неслышная прислуга или доносился из кухни добродушный голос Марьи Ивановны, предлагавшей поесть.

От скуки я ушла в библиотеку — комнату с книгами в одинаковых тёмных переплётах, которые, казалось, никто никогда не открывал. Я пыталась читать, но строки расплывались перед глазами. В голове крутилась одна и та же карусель: вспышка света софитов, летящий пух, грубая хватка его рук и жгучее, нестерпимое воспоминание о том поцелуе. От этого воспоминания по спине пробегали мурашки — часть от ярости, часть от чего-то другого, тёплого и стыдного, что я отказывалась признавать.

К вечеру тишина и безделье стали невыносимы. Нужно было движение. Хоть какое-то. Я побрела на кухню, вытащила из огромной морозилки стаканчик пломбира, и пошла бродить по дому, куда глаза глядят.

Звуки музыки — негромкого, модного инди-рока — донеслись из-за одной из закрытых дверей в дальнем крыле первого этажа. Я прислушалась. Там был бассейн, я мельком видела его вчера. Дверь была приоткрыта. Из щели лился тёплый, влажный воздух с запахом хлора.

Я осторожно заглянула внутрь. Пространство было огромным, под стеклянной крышей, с колоннами и пальмами в кадках. Вода в бассейне мерцала бирюзовым светом. И в центре этого света, рассекая воду мощными, ленивыми гребками, плыл Тимофей. Его тело, загорелое и подтянутое, было хорошо видно в прозрачной воде. На краю бортика стоял портативный колонки и стакан с чем-то янтарным.

Он доплыл до бортика, схватился за него и, откинув мокрые волосы со лба, резко повернул голову, почувствовав мой взгляд. Увидев меня в дверях, с мороженым в руке и наверняка с глупым выражением лица, он замер. Потом по его губам поползла медленная, нехорошая улыбка. Она обнажила зубы и стала скорее оскалом — хищным, вызывающим.

— Ну, привет, монстр, — прокричал он через помещение, его голос слегка звенел эхом от воды и стеклам. — Заскучала по компании? Давай, давай, подходи ближе. Не стесняйся.

Что-то внутри меня ёкнуло от этого тона. Старый, знакомый вызов. Но после вчерашнего в нём было что-то новое — наглая уверенность, почти ожидание. Я, сама не понимая зачем, сделала несколько шагов по скользкому кафельному полу к краю бассейна. Я хотела что-то сказать, какую-то колкость, но слова застряли в горле от вида его обнаженного тела.

Он этого и ждал. Быстрым, резким движением он ударил ладонью по поверхности воды прямо перед собой. Мощный каскад ледяных брызг взметнулся в воздух и обрушился на меня с ног до головы. Я вскрикнула от неожиданности и холода. Хлопковый свитер и джинсы мгновенно промокли, стали тяжелыми и неудобными. Капли стекали с моего носа.

— Придурок! — выкрикнула я, отпрыгивая назад.

Он рассмеялся, звонко и беззаботно, опершись локтями на бортик.
— Очень приятно познакомиться! А я — Тимофей. Тот самый, кого ты вчера пыталась задушить подушкой и… — он сделал многозначительную паузу, и его взгляд намеренно скользнул по моим губам, — …ну, в общем, ты знаешь.

От этого взгляда и намёка по телу пробежали мурашки — уже точно не от холода.
— Как же ты меня бесишь, — прошипела я, но в голосе не было прежней ярости. Была какая-то странная, взвинченная нотка.

И тогда, движимая чистым, безумным упрямством, я сделала следующее. Скинула промокшие кроссовки, и, не раздумывая, шагнула с бортика в воду. Она оказалась тёплой, почти парной. Я, не умея толком плавать, побрела по дну бассейна к нему, вода доходила мне до груди.

— О, смелая! — он насмешливо приподнял бровь и снова взметнул в меня брызгами, теперь уже целенаправленно.

— Да подожди ты! — закричала я, зажмуриваясь и отмахиваясь руками. — Перестань! Я… я хочу кое-что сказать.

Он перестал, с интересом склонив голову набок. Вода стекала с его ресниц.
— Ну? Говори. Хочешь извиниться за вчерашнее нападение?

Я сделала ещё пару шагов, сокращая расстояние. Сейчас нас разделял лишь метр.
— Для начала — брызгаться перестань, — сказала я, стараясь говорить спокойно.

— Ладно, — он развёл руками в жесте капитуляции, но глаза его по-прежнему смеялись. — Мир. На пять минут.

Я подошла вплотную, так, что почти касалась его. Тёплая вода колыхалась между нами. Он смотрел на меня с любопытством, ожидая продолжения. Я приподнялась на цыпочках, чтобы моё лицо оказалось ближе к его. Видя это движение, его взгляд замер, стал более сосредоточенным. Я увидела в его глазах отражение бирюзовой воды и… ожидание. То самое, наглое, уверенное ожидание повторения вчерашнего.

Я заговорила. Тихим, нарочитом томным, почти шёпотом голосом, глядя ему прямо в глаза.
— Знаешь… после вчерашнего я долго думала… — начала я, делая паузу и видя, как его внимание полностью захвачено. Он слегка наклонился ко мне, чтобы лучше слышать.

Это был мой шанс. Пока он был загипнотизирован моим внезапным «перемирием» и близостью, моя рука, всё это время державшая за спиной растаявшее наполовину мороженое, совершила быстрое движение. Я с силой шлёпнула вафельным стаканчиком ему прямо в лицо.

Холодная, липкая, сладкая масса размазалась по его носу, щекам, подбородку и затекла в волосы. Он ахнул от шока и холода, заморгав глазами.

— Дура! — выкрикнул он, но в его голосе прозвучал скорее хриплый смех, чем настоящая злость.

Я уже не ждала реакции. Развернулась и, поднимая фонтаны брызг, бросилась прочь из бассейна. Выскочила на кафель, схватила свои кроссовки и, хохоча так, что захватывало дух, помчалась к выходу, оставляя за собой мокрый след. Оглянулась на секунду у двери.

Он стоял посреди бассейна, сметая с лица пальцами липкие сливки и шоколад, и смотрел мне вслед. И сквозь весь этот комичный беспорядок на его лице снова расплылась та самая улыбка. Широкая, незлая и… одобрительная. Как будто он сказал: «Неплохо, монстр. Очко в твою пользу».