Ночная черта

Глава 1.

Вечер тянулся медленно, будто сама ночь не решалась войти в больницу.

Дежурство начиналось, как сотни других.

Линь Синь сидела в ординаторской, уткнувшись в экран. Она дописывала протокол дневной операции. За стеной глухо гудела вентиляция. В коридоре проплывали шаги медсестёр. Где-то пищали мониторы, и кто-то зевал так протяжно, что хотелось зевнуть в ответ.

Часы над дверью показывали без десяти одиннадцать. До конца смены — целая ночь.

Синь допила уже остывший кофе, посмотрела на дрожащий в кружке отражённый свет — белёсое пятно люминесцентной лампы — и поймала себя на мысли, что сердце у человека, в отличие от кофе, остывать не имеет права.

Иногда ей казалось, что вся её работа сводится к одной простой задаче: не дать этому внутреннему двигателю остановиться ещё пару лет, месяцев, а иногда — пару минут. В учебниках это называлось «продлением жизни». В реальности часто было похоже на торг.

В дверь постучали, и створка сразу приоткрылась.

— Доктор Линь, — заглянула дежурная медсестра, на ходу затягивая маску и поправляя шапочку. — Приёмное звонит. ДТП. Очень тяжёлое. Вас просят спуститься.

Синь автоматически сложила блокнот, сунула ручку в карман халата.

— Возраст? Состояние? — спросила поднимаясь.

— Мужчина. Лет тридцать. Давление скачет, пульс рвётся, как будто сердце само не понимает, жив он или нет. Анестезиолог говорит… — медсестра махнула рукой, — в общем, лучше сами посмотрите.

«Люблю я эти формулировки: “лучше сами посмотрите”», — подумала Синь, выходя в коридор. Обычно за ними скрывалось что-то действительно неприятное.

Холодный линолеум, полосы света, запах антисептика и ночной пустоты — всё было до странного привычно. Лифт ехал медленно, как и всегда ночью, и этот ленивый ход только подчёркивал, насколько быстро иногда умеет решаться чужая судьба: пока кабина доедет до нужного этажа, чьё-то сердце может успеть остановиться и снова запуститься — или не успеть вовсе.

В приёмном отделении царила не обычная суматоха, а собранная тревога. Врач скорой отчитывался скороговоркой, медсёстры перекладывали пациента на каталку, к руке уже тянулись провода кардиомонитора.

— Что у нас? — Линь Синь подошла ближе.

Мужчина был бледен до синевы. Чёрные волосы слиплись от крови, тень щетины подчёркивала слишком чёткие скулы. На первый взгляд — обычный тяжёлый пострадавший: множественные ушибы, подозрение на травму груди. Таких она видела десятки. И всё равно каждый раз внутри что-то тихо сжималось: статистика статистикой, а вот он — конкретный человек, один из всех этих процентов.

Но монитор ЭКГ показывал странную картину.

Идеально ровная линия — несколько секунд. Потом резкий, одиночный всплеск, будто сердце ударило один раз, слишком сильно. И снова тишина.

— Плохой контакт? — пробормотала Синь, наклоняясь к пациенту.

Она проверила электроды: каждый плотно прилегал к коже, провода не болтались. Пальцы двигались автоматически, голова уже прикидывала варианты — тампонада, разрыв, аритмия, грубый сбой техники.

— Уже меняли, — отозвалась медсестра. — Не артефакт, доктор. Всё по-настоящему.

Давление скакало: то падало почти в ноль, то поднималось до цифр, которыми можно было бы похвастаться на профилактическом осмотре. Не удавалось определить группу крови. На экране портативного анализатора упрямо вспыхивало одно и то же:

«ОШИБКА. ПОВТОРИТЕ ПРОБУ».

На фоне капельницы и лекарств давление удавалось кое-как удерживать на «терпимом минимуме». Пациент был плох, очень плох, но не разваливался на глазах — тот хрупкий баланс, когда у команды есть несколько лишних минут, чтобы понять, что именно они собираются спасать.

— Это ещё что за цирк… — Синь нахмурилась. — Перезапускали?

— Три раза, — вмешался лаборант. — Даже реактивы меняли. Результат тот же.

Она взяла пробирку в руку. Кровь казалась чуть темнее обычной, гуще, плотнее. Когда лаборант поднёс к краю пробирки стеклянную палочку, капля не потекла, а словно отпрянула, не желая касаться стекла.

«Глупости, — сказала она себе. — Поверхностное натяжение, вязкость, что угодно. Не демоны же».

Где-то в глубине черепа, в том месте, где у людей обычно сидит суеверие, шевельнулось нехорошее ощущение. Но времени на него не было.

— Давайте ЭХО, — сказала Синь. — Прямо здесь.

Портативный аппарат ЭХОКГ уже катили к каталке; экран вспыхнул бледным светом. Врач-узист водил датчиком по груди пациента, на сером поле проступали дрожащие тени.

Глава 2

Линь Синь медленно переоделась, почти не глядя на собственные движения. Халат, шапочка, маска — всё ушло в привычную корзину, осталась только белая полоса от резинки на коже, давшая о себе знать тупой головной болью.

В шкафчике висела её обычная «гражданская» одежда: тёмные джинсы, свитер, лёгкое пальто. Такая же, как и у половины города. Удивительно, как легко человеку сменить оболочку: ещё минуту назад ты — главный хирург ночной смены, через минуту — уставшая женщина, которая думает о том, зайти ли в магазин на углу улицы или сразу домой.

Сердце ещё время от времени подбрасывало лишний удар, как непослушный мячик. Синь прислушалась, но не профессионально, а по-человечески, с лёгким раздражением.

«Ну-ну, — сказала она мысленно своей груди. — Только не ты. Одного странного больного на сегодня и так достаточно».

Она взяла сумку, проверила привычную тройку: телефон, ключи, документы. Телефон молчал. В мессенджерах ни новых сообщений, ни пропущенных. И от этого стало как-то пусто. Было бы даже проще, если бы кто-то написал что-то тупое вроде: «Ты ещё на работе? Кашу поставь, как придёшь».

Но дома никто не ждал. Разве что две кружки в сушилке: та, что для утреннего кофе, и та, что «на всякий случай, вдруг придёт кто-то ещё», и так уже год стоящая почти без дела.

В холле больницы пахло смешанно: дезинфекцией, уличным воздухом и слегка выветрившимся за день потом. Ночные дежурные охранники сидели у мониторов, мерцавших чёрно-белыми прямоугольниками камер. Один поднял взгляд и коротко кивнул. Они уже давно обменивались этим кивком, как старым паролем.

— Поздняя ночь, — вздохнул он. — Берегите себя, доктор Линь.

— Постараюсь, — ответила она. — Вы тоже.

Автоматическая дверь мягко разошлась, выпуская её наружу.

Ночь обняла город прозрачным, чуть влажным полумраком. Асфальт поблёскивал после недавнего дождя, фонари размывали свои круги в лужах. Машин было немного: поздний час, когда большинство нормальных людей уже дома, а ненормальные — либо на работе, либо в барах.

Холодный воздух пах бензином и мокрым бетоном. Где-то вдали тянулся гудок поезда, и Синь вдруг подумала, что этот звук очень похож на линию ЭКГ: ровный, слышимый, пока не оборвётся.

Она дошла до парковки для сотрудников. Её старенький седан стоял там, где она его и оставила — единственное живое пятно среди металлических масс. Машина заводилась не с первого раза, но Синь её любила за то, что та всё ещё заводилась вообще.

— Ну давай, — пробормотала она, устраиваясь за рулём.

Мотор пару раз кашлянул и нехотя поймал ритм. Линь Синь включила фары, и перед ней вспыхнула полоска мокрого асфальта.

На секунду она просто сидела, держась за руль, и смотрела вперёд. В голове возвращалась картина: чужое сердце, половина которого уходила в никуда. Глаза — слишком тёмные. Имя — странное, непонятное, но застрявшее в памяти как заноза.

«Просто случай, — упрямо сказала себе Синь. — Не самое понятное сочетание травмы, анатомии и сбоя техники. Бывает. Всегда бывает что-то, чего ты до конца не знаешь. Теперь живи с этим».

И всё равно внутри скреблось ощущение, что она что-то упустила. Как будто была дверь, в которую она могла заглянуть, но прошла мимо, сославшись на протокол.

Она включила радио, но вылезла только пустая станция с шипением. Выключила. Ночной город не нуждался в музыке — у него была собственная.

Дорога домой была знакома до мелочей. Перекрёсток с неоновым киоском, который почему-то всегда работал. Длинная прямая над рекой. Светофор, который упорно загорался красным, даже если по боковым улицам не было ни одной машины.

Она ехала аккуратно, не спеша. Знала, что усталость — такой же фактор риска, как и алкоголь. За годы дежурств она видела слишком много людей, которые думали, что «дотянут» ещё пару километров, а потом приезжали к ней на стол.

Город за окном был похож на пациента в состоянии медикаментозной седации: подсвеченный изнутри, но спокойный, без резких движений. В окнах домов кое-где ещё горели жёлтые прямоугольники — чьи-то чужие бессонницы.

На очередном светофоре она остановилась и поймала себя на том, что считает удары собственного сердца: раз, два, три…

Ровно. Чуть быстрее нормы, но ровно.

«Молодец, — иронично подумала она. — Ещё немного и будешь прослушивать себя фонендоскопом на кухне перед сном».

Загорелся зелёный, машина тронулась.

Участок дороги перед больницей Синь любила меньше всего. Широкий проспект, по обеим сторонам которого выстроились стеклянные офисы. Днём они сияли рекламой и логотипами, ночью превращались в тёмные аквариумы, в которых иногда шевелились одинокие фигуры чистильщиков или ночных айтишников.

Асфальт здесь был идеальным, разметка — свежей, фонари — яркими. Казалось, сама дорога намекает: «Поезжай, здесь безопасно. Здесь всё под контролем».