Ночница

Глава 1

Глава 1. Одной ночкой темной…

Ночь выдалась глухая, безлунная и темная. Не видно, хоть глаз выколи. Казалось, землю укрыли темным саваном. На небе не проглядывалось ни одной звезды. Деревня спала тяжелым сном после трудового дня. Только на самой окраине, где добротные избы сменились покосившимися плетнями и домами, в маленьком оконце завалившейся на бок лачуги мерцал одинокий огарок свечи. Это был дом старой повитухи, которую в округе побаивались, но и почитали, да и за помощь бегали только к ней.

Внутри лачуги было тесно, бедно, но странным образом чисто. Пахло сушеными травами, что висели пучками под потолком, и еще какими-то кореньями, названий которых не знал никто, кроме самой хозяйки лачуги. В углу, на грубо сколоченном стуле, горела свеча, отбрасывая пляшущие тени на бревенчатые стены. На лежанке, застеленной ветхой дерюгой, металась молодая женщина. Ее лицо, мокрое то ли от слез, то ли от пота, было белым, как полотно. Она кусала губы до крови, чтобы не закричать ненароком. Никто не должен был знать, что этой ночью здесь происходит. Чужой позор, незаконное дитя, грех, который нельзя было показывать людям.

Старая повитуха, сухая, сгорбленная старушка, с глубокими морщинами, словно старая кора векового дуба, не проронила ни слова. Она делала свое дело молча, сосредоточенно, ни осуждая молодую женщину. Ее руки двигались удивительно ловко и быстро. Она принимала дитя так, словно делала обычную работу каждый день.

Женщина все же закричала, не сдержавшись, выталкивая из себя ребенка, но ее крик утонул в раскате грома где-то далеко. Где-то за лесом начиналась гроза, и это было хорошим знаком. Повитуха приняла девочку. Крохотную, сморщенную, с неожиданно длинными волосами и уже открытыми глазами, которые смотрели на повитуху с таким серьезным выражением, что старуха невольно вздрогнула. Она отогнала дурные мысли, молча перерезала пуповину, зашептала над младенцем старинный заговор, отгоняющий хворь и дурной глаз. Губы ее шевелились беззвучно, но вслед за неслышными словами девочку обволакивало невидимым щитом.

– Девочка, – сказала наконец повитуха хрипло. – Здоровая. Пальцев пять на руках, пять на ногах, – и положила младенца рядом с матерью.

Роженица даже не взглянула на дитя. Она лежала, уставившись в потолок, и крупные слезы одна за другой скатывались по ее вискам в спутанные волосы. В ее глазах не было радости. Там была только пустота и страх. Страх перед отцом, перед матерью, перед соседями, перед всей деревней, которая не прощает слабости и греха. Ее ведь заклюют теперь!

Не дав себе ни минуты передышки, роженица вдруг села, морщась от боли, которая еще не отпустила ее тело. Встала с лежанки и тут же зашаталась.

– Погоди, отлежаться тебе надо, – сказала повитуха, но голос ее прозвучал тихо и неубедительно. Она знала, что таких не удержишь. Когда грех жжет изнутри сильнее огня, и человек всеми силами пытается скрыть его, как и пытается сбежать от самого себя.

Девушка не ответила. Она даже не посмотрела на повитуху. На ту, что только что помогла ей родить новую жизнь. Не сказала ни слова благодарности, лишь оставила несколько монет. Затем шагнула за дверь в темноту, как в черную воду омута. Дверь скрипнула, хлопнула, и все стихло.

Старуха долго стояла посреди лачуги, глядя на опустевшую лежанку. Вздохнула, перекрестилась на угол, где темнела старая икона, и начала убирать за роженицей. Сколько их приходило к ней за долгие годы, столько и уходило. Некоторые возвращались с благодарностью, другие с новыми проблемами, а третьи не возвращались вовсе. Старуха не держала на них зла. Она когда-то сама выбрала себе такую участь.

А женщина тем временем шла прочь от лачуги, спотыкаясь, но осторожно прижимая к себе сверток. Сначала она шла в сторону деревни, но на полпути, там, где тропинка раздваивалась, ноги у нее вдруг подкосились. Она упала на колени и посмотрела на сверток. Девочка, как ни странно, не только не плакала, не издавала ни звука.

Женщина зажмурилась. Она вдруг поняла, что не может идти дальше. Не может принести это дитя в свой дом, не может посмотреть в глаза отцу и матери. Главное, не может оставить ребенка у себя.

Она поднялась на дрожащих ногах, развернулась и быстрым, крадущимся шагом, как загнанный зверь, пошла обратно. Туда, к лачуге старой повитухи. Глаза ее были сухими, губы сжаты в тонкую нитку. В голове не было ни одной мысли. Ноги сами несли ее, как будто кто-то невидимый толкал в спину, требуя завершить дело скорее.

Вот и знакомое крыльцо. Покосившееся, скрипучее, с прогнившими досками. Женщина замерла на мгновение, прислушиваясь. В лачуге было тихо и темно. Осторожно, стараясь не издать ни звука, роженица шагнула к крыльцу и положила сверток прямо на гнилые доски порога. Положила и отшатнулась, будто обожглась.

Девочка, почувствовав холод и потерю тепла материнского тела, вдруг открыла рот и зашлась в надрывном и пронзительном плаче. Женщина вздрогнула всем телом, словно очнулась от крепкого сна. На миг в душе ее что-то шевельнулось. Может быть, жалость, может быть, последний отблеск того материнского чувства, которое природа вложила в каждую женщину. Но она тут же задавила его в себе на корню. Роженица сжала кулаки и, не оглядываясь, бросилась прочь от лачуги.