Ночной разговор

------

За окном было темно. Поезд Москва - Новороссийск мерно стучал на стыках, иногда покачиваясь, и от этого покачивания дремота наваливалась, но не до конца, а так, полудрема, когда глаза закрываются, а мысли ещё бродят где-то рядом.

В купе было двое.

Тот, что постарше, сидел у окна. Пальто он не снял, так и сидел в нём, старом, тёмном, с потёртыми локтями. Руки сложил на коленях, смотрел в черноту за стеклом. Лица его почти не было видно, только когда поезд проходил мимо редких фонарей на полустанках, на секунду выступали глубокие морщины у рта и светлые глаза с каким-то странным, немигающим взглядом.

Второй устроился напротив, у столика. Куртка на нём была лёгкая, спортивная, на ногах кроссовки, в руках телефон. Он только что перекусил бутербродами, которые купил на вокзале, и теперь листал ленту, иногда пощёлкивая языком.

— Слушайте, — сказал он, отрываясь от телефона. — Вы не спите? А то темнотища, хоть глаз выколи. Давайте свет включим?

Человек у окна повернул голову.

— Включай, — сказал негромко. Голос у него оказался низкий, с хрипотцой.

Молодой потянулся к выключателю, зажёг верхний свет. Стало уютнее.

— Я Андрей, — представился он, протягивая руку. — В Новоросс еду, в командировку. На завод. Я вообще айтишник, ERP-систему для них настраиваю.

Человек у окна руку пожал, ладонь у него была сухая, твёрдая, пальцы в мелких шрамах.

— Николай Иванович, — сказал он. И добавил, чуть усмехнувшись: — Тоже, можно сказать, в командировку. Только давнюю. Сорок лет уже.

Андрей хмыкнул вежливо, шутит, наверное, дед. Поезд качнуло сильнее, за окном потянулись огни какого-то города.

— А что, — спросил Андрей, чтобы поддержать разговор, — сорок лет, дата круглая. Юбилей прямо. Я слышал, сорок лет вообще не отмечают. Примета такая.

Николай Иванович посмотрел на него внимательно. Глаза у него и правда были странные — светлые, почти прозрачные, и в них было что-то такое, отчего Андрею стало немного не по себе.

— Примета, говоришь, — повторил он. — А знаешь, откуда она?

— Ну... — Андрей пожал плечами. — Всякое говорят. Сорок дней после смерти, опять же. Связь какая-то.

— Связь есть, — кивнул Николай Иванович. — Только не в приметах дело. Сорок в Писании, число особое. Сорок дней потоп длился. Сорок лет Моисей народ по пустыне водил, пока старое поколение не умерло. Сорок дней Христос постился. И сорок дней после смерти, срок, когда душа с телом прощается. Ты в церковь ходишь?

— Ну... редко. На Пасху бываю.

— Понятно, — кивнул Николай Иванович. И после паузы добавил: — Сорок лет считаю. С апреля восемьдесят шестого.

Андрей нахмурился, прикидывая в уме. Восемьдесят шестой — это ж...

— Чернобыль? — спросил он.

— Да.

Поезд замедлил ход, пропуская встречный состав. За окном на минуту застыл пустой перрон с одиноким фонарём.

— Я, тогда как раз в школе учился, — сказал Андрей. — Во втором классе, кажется. Помню, что-то говорили, но смутно. А мать потом долго воду из-под крана боялась пить.

Николай Иванович усмехнулся, но невесело.

— Воду боялись, — повторил он. — А надо было другое бояться.

Он замолчал, глядя в окно. Андрей ждал, но тот молчал так долго, что Андрей уже решил: всё, не захочет говорить. Но Николай Иванович вдруг заговорил сам, не оборачиваясь:

— Ты про звезду Полынь слышал?

— В смысле? — не понял Андрей.

— В Апокалипсисе. Откровение Иоанна Богослова, восьмая глава. «Имя сей звезде полынь; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки».

Андрей наморщил лоб, пытаясь вспомнить:

— Подождите... Это то, про что в сериале про Чернобыль говорили? Там в конце вроде титры были, что чернобыль — это полынь. Я тогда ещё подумал, красивая метафора. А что, это прям из Библии?

В глазах Николая Ивановича мелькнуло что-то странное, то ли усмешка, то ли горечь.

— Прям в Библии... А ты знаешь, что чернобыль — это не просто название города? Это трава. Полынь обыкновенная. В народе — чернобыльник.

Он полез в карман пальто и вытащил что-то маленькое, сухое. Протянул Андрею.

— Понюхай.

Андрей взял в руки — веточка, бурая, с мелкими засохшими листочками. Поднёс к носу. Запах был странный, горьковатый, терпкий, чуть пряный. Непривычный, но не противный.

— Полынь, — сказал Николай Иванович. — Знаешь, зачем её веками в доме держали?

— Ну... — Андрей задумался. — От моли, наверное?

— От моли тоже. Но главное, от нечисти. Чернобыльник, самый сильный оберег. На Купалу его в кострах жгли, чтобы русалок отпугнуть. Ветки на груди носили, от сглаза. В доме вешали, чтобы ведьмы не зашли. Поверье такое было: встретишь русалку, она спросит: «Полынь или петрушка?» Ответишь «полынь», и она сгинет. Скажешь «петрушка», защекочет до смерти.