Новеллы

МЕЧТАТЕЛИ

Снег. Снег выпал слишком рано. Слишком рано покрылась земля мерзлой коркой. Казалось сама природа против бессмысленного кровопролития между эльфами и дроу.

- А помнишь? – Тяжелый вздох.

На землю летят белые словно снег перчатки, следом летит катана, испачканная темной кровь.

- Помню. – На землю так же летят перчатки и катана чуть меньшего размера бардовых цветов.

- И что же с нами стало? – Глухо спрашивает эльф.

Садится на землю и прислоняется спиной к дереву, закрывает глаза.

- Ничего хорошего с нами не стало. – Отвечает девушка с темной кожей, свойственной дроу.

Девушка скидывает с плеч тяжелую кожаную куртку, садится рядом.

- Почему? – спрашивает эльф, уронив голову на руки. – Почему это все происходит? Вот зачем, ответь хоть ты мне?

- Потому что наши народы враждуют всегда. – Пожимает плечами девушка.

- Но война – это же глупо. Вот чего вы хотите?

- Не знаю. – Отвечает девушка.

Они долго молчат.

Эльф, откинувшись на ствол дерева, смотрел на звезды, а девушка чистила свою катану от грязи и крови.

- Мы были детьми… - Говорит она наконец.

- Были. – Продолжает эльф. – И мечтали.

- Да, мечтам подвластны лишь дети… - Девушка-дроу откидывает катану на землю.

Катана глухо звенит и пропадает частично под белым снегом.

- О чем ты сейчас мечтаешь? – Спросил эльф.

- Сейчас… - Девушка задумалась. – Нет, сейчас место мечтам заняли другие проблемы. А ты?

- И мои мечты остались в глубоком детстве. Я их даже практически не помню. Я помню, ты хотела большую мягкую игрушку. – Эльф посмотрел на девушку. – Помнишь, когда мы бегали к гномьим горам, там была такая маленькая и розовая птичка. Но вместо игрушек тебе вручали кинжалы…

- Не было такого! – Рассмеялась девушка.

- Теперь конечно кажется, что этого всего не было. Это все поросло такой былью…

- Сколько прошло зим? – Озадачилась девушка.

- Достаточно. Настолько достаточно, что все это, - эльф обводит рукой перед собой полукруг, - теряется в прошлом.

- Оно не важно, это прошлое. – Категорично говорит девушка.

- Нет, оно всегда важно, настолько важно, что, заглядывая туда ты находишь кучу ответов на свои вопросы.

- Мы были всего лишь детьми, которые многого не знали…

- Именно, дети гораздо проще относятся к миру, мечтаю несмотря ни на что, наслаждаются этим моментом, и не ждут чего-то несбыточного. Они видят мир совершенно иначе. настолько иначе, что никакие взрослые не сравнятся с детским миром и восприятием. Взрослые слишком черствы и заняты.

- Для чего ты мне это все сейчас говоришь? – Спрашивает девушка.

- Я не хочу быть с тобой на одном поле боя.

- Мы с самого детства на одном поле. С самого того момента, как ты забрел на территории дроу, а я нашла тебя, но отпустила.

- Да, - глухо говорит эльф, - я не хочу убивать тебя, встретившись с тобой в этой войне.

- Тебе придется. - Пожимает плечами девушка. – Впрочем, как и мне.

- Но это настолько бессмысленно. – Эльф поднимается с земли и смотрит на ту, что бок о бок шла с ним по жизни с ранних зим.

- А разве в нашей жизни есть смысл? – Девушка тоже поднимается с земли. – Зачем ты меня позвал сюда?

- Иногда нужно встретиться перед тем как расстаться…

- Возможно.

Снег постепенно засыпает следы, зима замораживает воспоминания, время неистово мчится в секундах…

СРОК

- И что дальше? – Смерть спрашивает, ставя косу рядом с высоким столом.
- А дальше мы будем пить чай! – Довольно говорит Жизнь, расставляя причудливые фарфоровые кружки на темную столешницу.
Смерть стягивает с головы тяжелый капюшон черного, как сама ночь, балахона. Длинная растрепанная серая коса падает на плечо. Серые глаза смотрят на Жизнь без интереса. Под глазами залегли тяжелые синие круги. Нас заострен, щеки впали… Лицо некогда молодой и красивой девушки. Лицо уставшей молодой девушки…
- Ненавижу твой чай, - говорит Смерть и достает из кармана балахона пыльную бутылку с вином, - я лучше свое.
- Как знаешь! – Жизнь заливается веселым смехом, постепенно перерастающим в противный звон разбивающегося бокала.
Смерть морщится. Откупоривает бутылку вина, отпивает.
- Пятый век до этой эры… Отвратительное. Нужно что-то более выдержанное. – Бутылки летит на пол, громко разбивается.
Жизнь снова смеется…
- Что тебя так радует? – Спрашивает Смерть, доставая еще одну бутылку из кармана.
- Я Жизнь, а жизнь – это прекрасно! В шахматы или в карты? Хотя погоди, у меня есть PlayStation.
Ярко-накрашенная в разноцветном платье, полноватая девушка с копной рыжих волос бежит к резному шкафу в поисках игровой приставки. Дверки шкафчика не выдерживают и с глухим стуком валятся на пол. Жизнь хмурится, отпихивает ножкой упавшие части шкафчика, начинает интенсивно рыться в недрах шкафчика, постепенно выбрасывая все из него…
- Я помню время, когда мы играли просто в кости… - Вздыхает Смерть, отпивая вино.
- Время идет, игры меняются. А вот ты где, нашла. – Жизнь довольно взвизгнула и вытащила из недр шкафчика игровую консоль с геймпадами.
Громко бросила все на стол перед Смертью, так, что пластик на консоли откололся в нескольких местах, убежала протягивать провода к здоровенному экрану на стене.
- Я тут Валькирию забрала сегодня. – Говорит смерть немногим позже, нажимая на кнопки геймпада.
- Тринадцатую? – Уточняет Жизнь, отпивая из большой кружки чай.
- Да. Может ты ее уже отпустишь?
- Нет, реинкарнация и только. - Жизнь снова смеется.
- Зачем ты всех мучаешь не там, где нужно?
- Это ты приходишь, когда не нужно. – Пожимает плечам Жизнь.
- Я всегда прихожу в срок, просто они часто не готовы к тому, что я приду. – смерть отпивает еще вина, ставит пустую бутылку на пол...

НЕЛЬЗЯ

О, сколько лет прошло уже, и мы наверно постарели?!

И фотография залита в ленту Инстаграмма. Глупо. Нет. Хотя?.. В пол-оборота женщина на фото в синем джемпере, так чтобы тень на лицо и только светлые волосы в кадре.

Вместо «люблю, люблю, люблю» нелепая игра событий, слов.

О нет, все так же города растут, но время над нами не властно.

В его Инстаграмме снимок окна, бутылка вина на окне и открытая книга.

Меняя города, как сумасшедшие на разных сторонах вселенной…

Нельзя.

Н Е Л Ь З Я.

А очень хочется.

Хо-чет-ся!

Именно так, по слогам и протяжно, как стон среди ясного неба. Хочется. Очень. Настолько, что пальцы зудят. А у нее такие пухлые губы и пахнет она какой-то глупой ванилью.

И вот в Риге она. Автографы, встречи. И фото опять, и свечи с горчичным пледом, чашка кофе, и, кажется та же книга лежит на ногах.

Скучаю. Скучаю по дням, когда теплое небо окутывало с головы и до пят!

Он из Австрии шлет фотографии мира животных. И фото с костром.

Слишком тепло, что мороз по коже.

Тонкая грань. Но такое пространство между…

Нельзя, но хочется.

Хо-чет-ся!

У него волосы как вороное крыло и улыбка теплая, теплая.

Соп-ли-во.

А были времена, когда только письма с двумя, а порой и словом одним.

Ску-ча-ю…

Не меньше.

Его размашистый почерк.

Ее маленькие круглые буквы.

Затем телеграммы.

Эй, телеграфист, те-лег-ра-фи-руй!

Три гудка в четыре утра, трубку взяла, значит все хорошо, значит жива.

Пять гудков, ему требуется несколько больше времени вечером, чтобы ответить на звонок.

Молчание. Пара секунд. В это время обычно никто не звонит.

А хочется!

Холодные тонкие пальцы хочется в своей руке, так чтобы согрелись.

Хо-чет-ся!

Но нельзя.

Друзья – святое.

Любовники уходят, друзья навсегда.

Нель-зя!

Она словно Мэрилин[1], в белом платье, кудри завиты – пружинят. Она летит, не идет.

Париж, я влю-би-лась!

Бесповоротно.

Давно.

Но нельзя.

Друзья нерушимы.

Не-ру-ши-мы.

А помнишь в детстве малина была? Слаадкая. Круупная. Настояящая. А сейчас только горечь. И я совсем не о ягодах…

Лента соцсети сегодня пестрит. Белое платье в красных следах. Рядом боках опрокинут.

Живем в двух разных мирах. И в своем каком-то больном третьем.

Мы больны.

За-бо-ле-ли друг другом.

Хо-чет-ся!

Но нельзя.

Да и кто это вообще выдумал!

А в новостях за восемнадцатый век – он в гуще событий.

Революция!

А она ,кажется, принимает участие в Бостонском чаепитии[2]. А может и наоборот…

Все игра.

Нельзя!

Гораздо раньше война, и, кажется, были они по разные стороны.

А ранее дети играли в лесах. Кажется, то было еще до появления городов.

Го-ро-дов.

Больших и отвратительных.

Люблю встречать рассвет в разных городах. Есть в этом какая-то больная потребность.

И словно Лана Тёрнер [3]она – миф кинематографа. А может Лана жива? И это сейчас именно она? Ведь так отвратительно похожа!

Ах, снимок – берег какого-то моря, теплый рассвет.

Нет, сил совершенно нет.

Сколько нам? Лет пятьсот? Или чуточку больше? Насколько? И почему все идет не так как в сопливых книжках?

А снимок – линия горизонта, какой-то буёк.

А в мире чудном, для глаз человеческих слишком скрытом когда-то война – кровавая бойня. Сбежим? Нет, нельзя. Будут искать. Да что там? Мы ведь важнее, мы ведь ДРУЗЬЯ! Какие друзья? Мы по разные стороны нелепой войны? Вот скажи, для чего это все, ведь мы погибаем ни за что. НИ ЗА ЧТО!

Да кто сказал, что нельзя? Старики, что сидят в подземельях эльфийских земель? Так они, наверное, уже мертвы?!

А ты не в курсе, я встречаю закат в твоем городе, в котором тебя уже нет! Нет, нет и ,не будет.

Она давно пишет книги, давно не актриса кино, не повар в дорогом ресторане. Скучно. Скоро снова на дно, исчезнет из жизни короткого мига человеческой сущности.

Он сегодня фотограф дикого мира, в прошлом веке сидел где-то в здании Лондонской библиотеки. В Китае ли, в Пруссии может, в череде революций, смены правлений и просто на озере в Ницее…

Ах, фотография с портом в Нью-Йорке.

Ах ошибки, они так прелестны. Березы и липы, скажи, что не честно?

В саду, где лилии тихо умирали, в закате, где звезды постепенно проявлялись, стояли напротив, сама Лана – нет, просто похожа.

- Жан Луи? Серьезно? – И мелодичный голос будто смеется.

- Сама же не лучше. – Тепло улыбается. – Саманта, серьезно? Как героиня дешевого романа.

И уходили в ночь два силуэта. Си-лу-э-та!..

[1] Мэрилин Монро, урождённая Норма Джин Мортенсон американская киноактриса, секс-символ 1950-х годов, певица и модель. Стала одним из наиболее культовых образов американского кинематографа и всей мировой культуры.

[2] Акция протестa американских колонистов 16 декабря 1773 года в ответ на действия британского правительства, в результате которой в Бостонской гавани был уничтожен груз чая, принадлежавший Английской Ост-Индской компании. Это событие стало толчком в американской истории, положив начало Американской революции.

[3] Лана Тёрнер, урождённая Джулия Джин Тёрнер - американская актриса. Являлась секс-символом 1940—1950-х годов. За свою почти 50-летнюю карьеру достигла известности как пинап-модель и драматическая актриса, а также благодаря бурной личной жизни. В 1951 году была названа «самой очаровательной женщиной в истории международного искусства».

КОФЕЙНЫЙ СТАКАНЧИК

Работа не шла. Совершенно. Словно кто-то сидел за окном кофейни и отпугивал не только клиентов, но и удачу. Даже не яркий и словно живой свет настольных ламп не поднимал женщине нестроение.

Кремовые скатерти лоснились чистотой. Чистотой и какой-то нелепостью в этом непонятном веке. Хотя, сам ресторан, в котором сидела женщина, будто вышел из прошлого. Вроде ничего необычного не было в этом заведении, только вот ажурные лампы создавали атмосферу таинственности. Тяжелые портьеры ниспадали до самого пора тяжелой алой волной. Резные спинки стульев, ножки круглых столиков…

Играла музыка из колонок, спрятанных в стенах. В основном классика.

А раньше в этом зале горели свечи в золотых подсвечниках. Пламя свечей радостно плясало на стенах в причудливых формах и фигурах. Свечи создавали атмосферу волшебства.

Атмосферу.

Волшебства и тайны.

Мягкие белые скатерти струились по столам. Задрапированные стулья в ткань цвета слоновой кости. Тяжелые бардовые шторы, из складок которых кокетливо проглядывали золотистые нити ниспадали до самого пола.

Ресторан был всегда полон народу. Разодетые дамы в шляпках и с высокими прическами, с приподнятой корсажем грудью, призывно выглядывающей из выреза платья. Мужчины, облаченные во фрак, распивали виски и вели очень важные разговоры.

Дзинь-дзинь. Дзинь-дзинь. Тонко звучит стекло.

Тонкая рука с длинными пальцами, свойственными больше пианисткам, бьет по блестящему боку тонкого бокала.

Дзинь-дзинь. Дзинь-дзинь.

В центр ресторанной залы выходит женщина в длинной черной юбке и светлой блузе. Блестящие черные волосы вьются большими кудрями, спускающимися до талии с вплетенной муслиновой лентой бардового цвета.

Звучит какая-то торжественная речь. Женщина… Нет, девушка, с греческим профилем, улыбается пухлыми мягкими губами. Собравшиеся поднимают полупустые бокалы.

Она хозяйка вечера. Хозяйка заблудших богемных душ… Все повторяется.

Шуршит юбка по полу. Звук каблуков больше похож на стук сердца. Богемная толпа замирает. ЗАМИРАЕТ. Смотрит на уходящую стройную фигуру. Юбка колышется в такт уверенным шагам.

Но, все терпеливо ждут окончания вечера, когда каждый из этих глупых людей получит записку, нежно пахнущую кофе, с предсказанием. Записка... Скорее царская грамота, причудливо перевязанная дорогой черной лентой.

Кажется, история повторялась раз лет в тридцать, а может и больше.

Ресторан сегодня пуст.

А хотелось предсказаний.

Настоящих.

Живых.

Предсказаний.

Женщина сидела за стойкой с ногами забравшись в мягкое кресло. В руках она крутила картонный стаканчик из-под кофе. Яркая надпись на картоне смотрелась нелепо в бледных руках. Женщина скомкала картонный стаканчик и бросила в сторону мусорного ведра. Но, не попала. Рядом с мусорным ведром собралась уже целая компания из помятых кофейных стаканчиков.

Нет, предсказания не шли. Люди не заходили. А если и заходили, то предсказания все равно застревали где-то на дне этого самого стаканчика.

Женщина бесшумно выбралась из кресла. Расправила несуществующие складки на строгой черной шелковой юбке.

Греческий профиль, густые черные волосы, струившиеся по спине. И вот, кажется сама Мария Каллас[1] хмурится, проводит тонкой рукой с длинными пальцами пианистки по гладкой столешнице в поисках несуществующей пыли.

Щелк, щелк, щелк, щелк.

Пальцы сами пробарабанили по столешнице знакомый мотив. И вот уже звучит сопрано.

O mio babbino caro,
mi piace e bello, bello;
vo'andare in Porta Rossa
a comperar l'anello!
Si, si, ci voglio andare!
e se l'amassi indarno,
andrei sul Ponte Vecchio,
ma per buttarmi in Arno!
Mi struggo e mi tormento!
O Dio, vorrei morir!
Babbo, pieta, pieta!
Babbo, pieta, pieta![2]

Босиком по темному мраморному полу. Шаг, полукруг перед собой правой ногой. Взмах руки, и вот, словно Царевна-Лебедь, парит по залу между столов и стульев, творя волшебство. И вот, по стенам покатились волны пенного Карибского моря, чудные подводные рыбы, бегущие облака вдоль упрямо не ровной линии горизонта.

- Каберне Совиньон Screaming Eagle 1992 года?

- О да, пожалуйста. – Говорит нимфа, спустившаяся с древних фолиантов, описывающих фей.

- К чему такая радость? – Неведомый гость садится в кресло, в котором недавно сидела женщина.

- К чему этот глупый наряд?

- К чему это глупое выражение на лице? Что ты задумала, греческая богиня? – Собеседник улыбается одними губами и протягивает бокал вина женщине.

Женщина улыбается пухлыми губами, вдыхает терпкий запах вина и с наслаждением отпивает, жмуря медового цвета глаза.

- Я тебя не понимаю.

Собеседник поднимается из кресла, берет за руку женщину и начинает не торопливо кружить с ней в танце по залу. Рука едва касается поясницы, вторая крепко держит тонкую женскую ладонь.

Нет. Музыки нет. Есть неведомый ритм, известный только ему. Всегда так, иногда ему известно несколько больше, чем ей.

- Спой. – Просит он.

И она поет. Долго, прожигая пространство ресторана мощным сопрано, кружась в танце.

- Я тебя не понимаю. – Вновь повторяет он.

- И не стоит меня понимать. – Пухлые губы снова улыбаются.

От вина блестят глаза цветом дикого меда с далекой Италии.

- Ты шальная. – Смеется.

- Ты сам говоришь, что я богиня. – Снова улыбается.

- На дверях твоего ресторана обшарпалась краска.

- Да. Кажется, да. Я сегодня не выходила. Но что-то в воздухе поменялось.

- Окончился новый век?

- Людской?

- Твой. – Мужчина подводит женщину к креслу, а сам садится на высокий барный стул.

- Кажется только секунду назад было все совершенно иначе, без всего этого пыльного и железного безобразия. И вот сегодня я поняла, что все, предсказаний больше не будет. – Женщина пожала тонкими плечами и отпила еще вина.

И ЕСЛИ ТЫ СКАЖЕШЬ…

Как порой не важны имена, не важно происхождение, религия, цвет глаз и кожи. Как парой совершенно все равно кто ты. Ведь глаза смотрят только в глаза, а кожа касается кожи… И все слова понятны, даже когда ты молчишь.

И в дождь уже не так страшно промокнуть без зонта.

И рука к руке была случайно… И первый взгляд, застывший в памяти… И если ты мне скажешь, что…

И она не была звездой сериалов, хроник бульварных желтых страниц. И запомнить ее было сложно… Его же лицо, словно мелькало когда-то в хрониках других городов на обложках журналов. Уолдер Роберт Кассотто. Кажется, так звали его когда-то… Но разве сегодня важно все это?

Глаза в глаза и рука по коже…

И если ты скажешь…

Ведь совершенно все равно, когда в этом мире вас только двое. Две единицы одного времени и пространства…

И всегда это слишком страшно первоначально, и слишком больно в конце, словно внутренности кто-то вырвал из тебя.

Пейзажи стремительно сменяли друг друга.

Дни спешили.

Минуты складывались в слова о вечном.

И совершенно точно никто не знал, что будет потом, как будет потом.

И совершенно точно никто не знал, как это быть потом, как жить в следующем дне, вне одного времени и пространства…

И ты мне скажешь, что любви нет. И я честно и от души дам тебе подзатыльник...

Кажется, давно должна была кончиться пленка, но... Двадцать первый век. Век цифрового. Век бездушного.

- Оставь. Не нужно больше фото. - Неловко закрываем она рукой камеру на телефоне.

- Почему? Будем потом смотреть и вспоминать. - Он ещё раз сделал снимок.

- Не будем... - Возражает.

- Я хочу вспоминать. - Ещё щелчок, ещё кадр.

- Это все лишь поток единиц и нулей. Это все исчезнет... Оставь меня в своей памяти. В потоках нейронных связей. Пусть там я буду лучше, чем на фото и видео.

- Не говори глупости... Память может подвести, память может обмануть. А фото останется на вечность.

- Просто хочу жить в твоей памяти.

Теплая рука на щеке... Перехватившее дыхание где-то между лопаток.

И он однажды ушел. А может быть и она ушла. И возможно кто-то знал больше. И возможно кто-то был мудрее.

И запомнить ее было труднее, больнее. Словно время высекало портрет на коже

неторопливо, все время, напоминая как это было вчера, в одном времени и пространстве.

Его же лицо словно когда-то мелькало в хрониках других городов и событий. Но все так же больно отражалось в сегодняшнем дне…

И если ты скажешь мне, что любви нет, я дам тебе подзатыльник. Ведь она бывает разная... Светлая, темная, горячая, ледяная... Переворачивающая всё внутри, но дарующая покой. Нежная, но сметающая все на своём пути... Замораживающая внутренности, и одним своим взором заставляя кровь в жилах бурлить лавой.

Застрявшая в памяти бульварным сюжетом оконного романа, уходящего в ночь...

С НЕЙ ТЕПЕРЬ ДРУГОЕ НЕБО, ОБЛАКА НАД ГОЛОВОЙ

Мы неизбежно ломаем друг друга, пытаясь перестроить человека под себя. А потом получается, что мы вот такие перестроенно-ломанные не всегда можем снова перестроиться, да и не хотим уже ломаться для других. Словно пазл, который не подходит в другой набор. Мы неизбежно ломаем друг друга, находясь на расстоянии одного вдоха, касания подушечками пальцев... Мы неизбежно ломаем друг другу суставы и гнем руки так, как нужно нам, как удобнее нам, порой совершенно не задумываясь, удобно ли так. Мы ломаем друг друга в попытке найти какой-то идеал для себя. Идеал, которого на самом деле нет. Обманываемся на столько, что позволяем себя ломать, позволяем себе ломать, перестраивая цвета и детали. Но мы не конструктор, мы не мозаика... Мы всегда неизбежно ломаем друг друга, порой вырывая все с мясом, пытаясь прицепить что-то новое, но чуждое. А если я не хочу? Будто тебя спрашивали..