Новенькая для мажоров: новая глава

Пролог

Пять лет. Пять лет, четыре месяца и... я уже сбилась со счета, сколько там дней. Кажется, четырнадцать. Или семнадцать. Какая, в сущности, разница? Дни слились в одну бесконечную серую ленту, где утро ничем не отличается от вечера, а понедельник — от воскресенья.

Меня зовут Женя. Евгения Шубина. Теперь — Волчик. Забавно, правда? Когда-то эта фамилия казалась мне пропуском в другую жизнь. Теперь это просто штамп в паспорте и запись в свидетельстве о рождении моего сына.

Арсению два года и четыре месяца. Он спит в своей кроватке, раскинув руки и смешно приоткрыв рот. Я сижу рядом на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрю на него. Он такой красивый. Весь в папу — те же светлые волосы, тот же разлет бровей, те же ямочки на щеках, когда улыбается. Я люблю его. Очень. Так сильно, что иногда мне кажется — это единственное, что я еще способна чувствовать.

Но даже эта любовь стала какой-то... тяжелой. Она не окрыляет, не придает сил. Она просто есть. Как обязанность. Как данность. Я должна его любить, я его люблю, но внутри — пустота. Черная, вязкая, бесконечная.

Мама говорит, это послеродовая депрессия. Что надо к врачу, что надо пить таблетки. Я киваю и ничего не делаю. Во-первых, у нас нет денег на врачей. Во-вторых, какой смысл? Таблетки не вернут мне ту Женю, которая когда-то мечтала покорить мир. Ту Женю, которая умела смеяться до слез и злиться до дрожи в коленках. Ту Женю, которая верила в любовь.

Та Женя умерла. Наверное, в тот самый момент, когда мы с Женей подписали бумаги на ипотеку.

Ипотека — это отдельная песня. Тридцать лет. Тридцать лет платить за двухкомнатную квартиру в спальном районе, куда добираться час на общественном транспорте. Двушка. Самая обычная, с крошечной кухней и совмещенным санузлом. Но это наше. Когда мы въезжали, я пыталась убедить себя, что это и есть счастье. Своя квартира, любимый муж, ребенок. О чем еще мечтать?

Оказалось, мечтать есть о чем. Например, о том, чтобы не просыпаться посреди ночи от мысли, что через неделю платить кредит, а денег нет. Или о том, чтобы Женя не уходил на работу в шесть утра и не возвращался в одиннадцать ночи. Или о том, чтобы мы хотя бы раз в месяц садились ужинать вместе и разговаривали не о том, сколько осталось до зарплаты.

Женя работает на трех работах. Три! Иногда мне кажется, что я замужем за призраком. Он приходит, когда я уже сплю, и уходит, когда я еще не проснулась. По выходным он отсыпается. Просто спит. Целыми днями. А я сижу с Арсением на кухне, чтобы не шуметь, и смотрю в окно. Я так много смотрю в окно за эти пять лет, что изучила каждый кирпич в доме напротив.

Мама живет отдельно, в нашей старой квартире. Ей шестьдесят два, а выглядит на все семьдесят. После операции вроде бы все наладилось, но годы берут свое. Она приезжает ко мне три раза в неделю — помогает с Арсением, привозит продукты, иногда готовит. Я смотрю на ее руки, когда она моет посуду или складывает детские вещи — опухшие вены, узловатые пальцы — и мне хочется выть. Она не должна так жить. Она должна отдыхать, ездить на курорты, читать книги, встречаться с подругами. Вместо этого она тащит на себе младшего сына и до сих пор пытается тянуть меня, хотя я уже давно взрослая.

Лешке пятнадцать. Он вымахал за эти годы, стал выше меня на полголовы и разговаривает басом, который постоянно ломается. Мы видимся реже, чем хотелось бы — у него своя жизнь, школа, друзья, а у меня своя, в которой нет места ничему, кроме ребенка и быта. Иногда мама приводит его с собой, когда едет ко мне. Он сидит в углу, уткнувшись в телефон, и отвечает односложно. Мы стали чужими. Когда-то я была для него главным человеком после мамы. Теперь я просто тетка с вечно уставшим лицом, которая живет в другом районе и вечно спрашивает про уроки.

В прошлом месяце мама позвонила и сказала, что Лешку чуть не исключили из школы. Подрался с одноклассником, сломал ему нос. Я слушала ее голос в трубке и чувствовала только усталость. Надо было ехать, разбираться, говорить с директором. Но Арсений болел, Женя был на работе, а у меня не было сил даже на то, чтобы заплакать. Мама справилась сама. Как всегда.

После того звонка я долго сидела на кухне и смотрела в одну точку. Мой брат, который когда-то смотрел на меня как на героиню, теперь ввязывается в драки, а я даже не могу приехать и защитить его. Потому что у меня свой ребенок. Потому что у меня ипотека. Потому что я сама еле держусь на плаву.

Иногда я думаю: если бы я тогда, пять лет назад, выбрала по-другому... Если бы осталась с Вовой... Если бы не бросила все ради любви... Нет. Я запрещаю себе так думать. Я люблю Женю. Я правда его люблю. Но эта любовь теперь как старая, вытертая простыня — греет, но уже не радует глаз.

Мы почти не разговариваем. Нет, мы говорим, конечно. О деньгах. О счетах. О том, что у Арсения режутся зубы. О том, что маме нужна помощь с Лешкой. О том, что ипотеку надо платить вовремя, иначе набегут пени. Ни о чем другом мы не говорим. Потому что нет сил. Нет времени. Нет желания.

Я перестала мечтать. Раньше я мечтала о многом. Об издательстве, о книгах, которые буду выпускать. О том, как буду сидеть в своем кабинете с чашкой кофе и читать рукописи начинающих авторов. О том, как мое имя будет на обложках. Я даже начала писать свою книгу. Тогда, после бала, когда все казалось возможным. Рукопись до сих пор лежит в столе. Иногда я открываю ее, читаю первые главы и закрываю. Потому что та Женя, которая это писала, — чужой мне человек. Я не понимаю, как она могла быть такой... живой.

Издательство, которое мы открыли с Вовой, прогорело через год. Это был красивый, смелый проект. Мы вложили в него все — деньги, силы, душу. Но мы ничего не понимали в бизнесе. Реальность оказалась сложнее, чем наши амбиции. Вова выкупил наши доли. Сказал, что по-дружески. Я не знаю, что там было на самом деле. Наверное, ему было нас жаль. Двух неудачников, которые пытались прыгнуть выше головы.

Женя до сих пор переживает из-за этого. Он чувствует себя неудачником. Бывший наследник миллиардов, который остался с пустым карманом и тремя работами. Иногда я ловлю его взгляд на себе — и в этом взгляде столько боли, что мне хочется провалиться сквозь землю. Он меня не винит. Я знаю. Он никогда не скажет ни слова упрека. Но я вижу, как он смотрит на витрины дорогих магазинов, как задерживает взгляд на красивых машинах, как отводит глаза, когда кто-то из старых знакомых случайно встречается нам на улице.

Мы больше не общаемся с теми, с кем учились в «Элит». Наш круг общения теперь — это редкие мамины подруги и соседи по площадке. Иногда я захожу в социальные сети и вижу фотографии. Кто-то отдыхает на Мальдивах, кто-то открыл свой бизнес, кто-то вышел замуж за нефтяного магната. Я смотрю на них и не чувствую ничего. Ни зависти, ни злости, ни сожаления. Просто смотрю, как на картинки в чужом альбоме.

Арсений завозился во сне, всхлипнул и снова затих. Я поправила одеяльце, коснулась губами его теплого лба. Пахнет молоком и детским кремом. Такой родной запах.

Завтра снова будет день. Я встану в семь, покормлю сына, умою его, одену. Если мама сможет приехать — она заберет Арсения на прогулку, и я успею хоть немного прибраться. Если нет — буду весь день с ним. Готовить, убирать, стирать, гладить — урывками, между кормлениями и укладываниями. Вечером придет Женя, уставший, молчаливый. Мы поужинаем. Он ляжет спать. Я еще посижу на кухне, глядя в окно. И так будет всегда. Каждый день. Каждый месяц. Каждый год.

Где-то в глубине души, в самой темной ее части, теплится маленький огонек. Он говорит: «Так не должно быть. Ты заслуживаешь большего». Но я научилась его не слушать. Потому что, если я его послушаю, мне придется что-то менять. А на изменения у меня нет сил.

Легче просто плыть по течению. Легче не чувствовать. Легче быть пустой.

За окном ночь. Черная, густая, бесконечная. Как моя жизнь.

Интересно, а там, в этой ночи, есть хоть одна звезда? Я давно перестала смотреть на небо. Некогда. Да и незачем.

Звезды — это для тех, у кого есть мечты. А у меня теперь только ипотека.

_________________________________________________________________________________________