Нулевая итерация. Прошлое

Глава 1.

Чернота… Абсолютная тьма… Не отсутствие света, а что-то плотное, почти осязаемая пустота. Ни верха, ни низа. Ни "здесь", ни "сейчас". Время не течёт — его словно сожгли дотла, и пепел так и повис в этой неподвижной мгле.

И сквозь эту немоту пробивается гул. Низкий, на самой грани слышимости. Ловишь его не ушами даже — костями, кожей, внутренним ухом равновесия. Вибрация на границе восприятия. Как напряжение в металле за секунду до трещины. Как предчувствие чего-то, что уже началось, но пока не обрело форму. Гул рождается изнутри. Он будто бы вплетён в саму ткань пространства, в её ранее молчаливую основу.

В верхней части темноты, слева направо начинают проступать символы. Они материализуются из ничего. Графемы медленно выдавливаются из самой черноты пространства. Их начертания чужды человеческому глазу: ни кириллица, ни латиница. Возможно, отдаленно иероглифы? Но нет. Чужие. Не земные.

Это письменность, для которой нет аналога на Земле. Если бы человеческий разум мог это понять, он бы заметил множество строк информации, десятки смысловых линий, идущих одновременно и параллельно. Каждое знакоместо — отдельный источник. В одном вспыхивает последовательность, складывающаяся в слово, в другом — целое предложение, в третьем — поток смысла, плотный, как ток крови в артерии. Символы-глифы мелькают быстрее, чем человеческий глаз успевает их ухватить. Внимание цепляется за какой-то один артефакт чужого сознания, — и тут же теряет, смытое десятками новых потоков, сотнями, они струятся все разом.

Смысл передаётся не только формой знаков, но и движением: внутри каждого иероглифа мельчайшие элементы сменяются с выверенной скоростью, складываясь в ритм. Почти музыкальный. Оттенки синего — ледяной, глубокий, уходящий в тёмный ультрафиолет — это ещё один слой значения. Его не столько видишь, сколько ощущаешь — вроде статики в воздухе перед грозой.

Символы вспыхивают и гаснут. Одни успевают передать послание, растворяются, а на их месте уже новые, с другим ритмом, другой глубиной синевы. Иной порядок. Скрытая гармония. Какая-то структура — только человеческий разум расшифровать её не в силах. Речь существа, которому прямолинейное мышление — давно пережитая привычка, а многомерное восприятие — обычное дело. Десятки смысловых линий текут параллельно, переплетаясь, расходясь, возвращаясь. И всё это в абсолютной тишине. За исключением того самого гула, что теперь уже не просто фон, а основа всего происходящего.

Сейчас причудливые вязи передают нечто вроде координат. Вернее, это иная система отсчёта, где место — это состояние пространства, чьей сути не выразить ни одним земным словом. Время — не стрелка часов, а категория, лишённая длительности, как для фотона, мчащегося сквозь Вселенную: для него нет ни прошлого, ни будущего, только вечное "сейчас".

Вспышка ошеломляет. Точка посреди пустоты, на долю секунды заполняя всё вокруг ярким, до боли в глазах, оранжево-белым всполохом света. Ровным, всепроникающим, словно проблеск с той стороны черной дыры, о котором не пишут в учебниках.

Свечение моментально угасает, но уже в маленькую окружность с размытыми краями. Теперь она вновь расширяется, но уже медленно, неотвратимо, как зрачок, реагирующий на свет… И за ней открывается космическая бездна! Ни картинка, ни проекция, а вид во всей его первозданной мощи. Проступают бесконечные структуры. Нити. Тонкие дрожащие паутинки из слипшегося света и чего-то еще, темного и невидимого. Они сплетаются в грандиозную, непостижимую для взгляда межгалактическую паутину. Её узлы — это сгустки огня из сверхскоплений галактик, выстроенных с точностью, достойной Божественного замысла. Они не горят, а тлеют, как угли, раздуваемые невидимым ветром расширения.

К фоновому гулу присоединяются звуки глубокого космоса: далёкие, призрачные, как эхо чужих миров, умирающих и рождающихся одновременно.

Странные начертания вспыхивают новым сообщением. Если перевести их смысл на примитивный человеческий язык:

Вектор обозначен: Галактическая нить Персея-Пегаса.

Ракурс плавно проворачивается вправо вокруг своей оси. Сто восемьдесят градусов и рывок вверх. Объёмная структура галактик начинает обретать детали. Триллионы звёздных систем несутся на встречу с немыслимой скоростью.

Символы трансформируются: Комплекс сверхскоплений "Рыба-Кит".

Звёздные структуры становятся крупнее. Плавный крен влево, опять вверх. Теперь по обе стороны видны две области ярких кластеров — титанические нагромождения материи, стянутые невидимыми гравитационными нитями.

Новая интерпретация: Ланиакея.

Между двумя громадными массивами звёзд медленно, словно нехотя, проступает ещё одна нить. Тонкая, но прочная, она сшивает оба мега скопления в единое целое. Резкий крен влево на девяносто градусов и сразу подъём.

Иероглифы мерцают: Сверхскопление "Девы".

Нить распадается на сотни отдельных звездных систем. Каждая – остров из сотен миллиардов звезд. Энергичный наклон вправо на пятьдесят градусов и вновь круто вверх.

Задача уточняется: Местная группа галактик.

Уже различимы спирали Млечного Пути и Андромеды – два титана, медленно сближающиеся в космическом вальсе. Небольшой крен вправо, подъём. В центре поля зрения спиральная галактика. Её более крупная соседка остаётся слева.

Новая корректировка курса. Изображение наплывает.

Целеустановка конкретизируется: Галактика, Млечный Путь.

Звёздная спираль стремительно растёт. Приближение сверху — и галактический диск разворачивается во всём великолепии. Спиральные рукава в россыпях молодых голубых звёзд, тёмные прожилки пыли, яркое ядро в сердцевине.

Рукав Ориона. Новое направление.

Энергичный крен влево на 135 градусов. Подъём. Рукав Ориона, – астральный дом нашей Солнечной системы оказывается прямо по курсу. Это финальная цель.

Погружение в рукав Ориона происходит стремительно. Отдельные звездные системы проносятся со всех сторон: красные карлики, желтые светила, голубые гиганты. Движение замедляется. В поле зрения появляются первые астероиды – обломки, оставшиеся от рождения планетных систем. Тусклые, покрытые галактической пылью.

Глава 2.

15 мая. Город Новосибирск.

Миллионник расползается кварталами и теряется в майской дымке. На западе — последний отблеск заката, белёсый, почти пепельный, будто солнце уже не светит, а только напоминает о себе. На востоке уже сгущается темнота. Воздух свежий, с примесью дыма и далёкой речной влаги.

С балкона высотного дома, расположенного на одном из холмов левобережья Оби, открывается панорама бескрайних огней: улицы, проспекты, дворы жилых районов. Где-то внизу шумит вечерний трафик: гудки машин, визг тормозов, далекий лязг трамвая. Голоса под окнами, неразборчивые.

Макар стоит на балконе, и запах весенней травы, смешанный с дымом от чьих-то дачных костров, напоминают ему о детстве.

Макар Неверов, 35 лет. Гражданин России. По образованию историк. Вырос в семье военнослужащего. Профессиональный турист, инструктор. Участвовал во множестве туристических походов различной категории сложностей.

Высокий, крепкого сложения. Широкие плечи, сильные руки опираются на ещё теплый пластик перил балкона. В нём смешалась кровь славянских предков и монгольских завоевателей – прямой нос, высокие скулы, разрез глаз со спокойным степным прищуром.

Про такого написали бы: "Лицо славянское с восточным изломом".

На балконе нет цветов, нет занавесок, только пластиковый сайдинг и старая пепельница из жести. Он неторопливо курит, выпуская клубы дыма, которые тут же подхватывает лёгкий ветерок.

Внезапно тишину нарушает резкое тревожное многократное карканье. Из-за крыши соседнего дома поднимается огромная стая ворон. Чёрная туча птиц взмывает в воздух, кружась, словно попавшая в невидимый вихрь, несущийся на север.

Взгляд Макара провожает стаю. Резкие чёрные штрихи на фоне неба:

— И чего вам не спится?

Карканье ворон нарушает ритм вечера. Воздух рябит от их криков.

В этот момент его взгляд привлекает вспышка, движение на южном небосклоне. Голова непроизвольно дёргается вправо.

С запада на восток, рассекая потемневшее небо, падает метеорит. Огненный шар оставляет за собой красивый след. Сначала ослепительно белый и сразу переходящий в огненно-оранжевый и, наконец, в призрачно-голубой. Явление длится считанные секунды, но Макар успевает проследить траекторию до самого его исчезновения.

Хвост метеора горел чисто, ровно и погас в воздухе, оставив след, похожий на тонкий шрам неба.

– Хм… — Протянул Макар, провожая взглядом огненный шлейф. — Ну, пусть всё срастётся, — усмехнулся он собственному суеверию.

Он не верил в приметы, но на всякий случай мысленно загадал: "Пускай Ирэн не передумает".

Макар подносит сигарету к губам и не затягивается. Стряхивает пепел.

Телефон появляется в руке будто сам собой. Большой палец проводит по экрану, оживляя его. Яркий свет дисплея режет глаза после полумрака балкона.

В списке контактов Телеграмм он чуть прокручивает вниз. Находит "Ирэн" – аватарка с фотографией девушки на фоне МГУ. Палец задерживается на имени, — секунда колебания.

Набирает текст, морщится от яркости экрана: "Прикинь, я сейчас со своего балкона видел, как падает метеорит где-то на юге от меня, как будто в районе Горного Алтая!".

Отправив сообщение, он гасит экран и продолжает смотреть в ту сторону, куда упал небесный странник. Там, на горизонте ещё можно различить слабое свечение. Или это игра воображения?

Светло-русые волосы с ранней сединой. Проседь в волосах не возрастная, а какая-то выжженная солнцем и ветром. Лёгкая небритость — не признак лени, а следствие вечной дороги.

Глубоко затягивается. Дым выдыхает медленно в уже неподвижный воздух. Смотрит вниз, в тень улицы.

Мобильник вибрирует. Ирэн пишет: "Ошалеть! Успел сфотать?". Макар хмыкает беззвучно, чуть кривит губы. Нажимает значок микрофона, подносит телефон ближе:

– Ха! Знаешь, почему в мире у восьми миллиардов жителей Земли море различных девайсов с камерами, которым позавидовали бы все кинооператоры ещё лет 20-30 назад, а съемок инопланетян всё нет? – Голос его звучит с легкой иронией: – Да потому что эти гурмункулы с антеннами на башке либо очень быстро появляются и ещё быстрее исчезают. Как мой метеорит минуту назад. И никто ничего снять не успевает. – Он усмехнулся, сделал затяжку, продолжил. – Либо, когда кто-то реально что-то видит, потустороннее или необъяснимое… Последнее, о чем он думает – это достать свой "айфончик" и стать "Сам себе режиссером"… Кто его знает. Возьмет этот Гурмункул и трансклюкирует непонятного для себя субъекта, направляющего на него неизведанную хрень!

Характерный сигнал оповещает об отправки сообщения. Макар выключает экран телефона. Прохладный вечерний воздух приятно холодит лицо. Где-то лает собака, хлопает дверь подъезда, заводится машина. Внизу всё идёт своим чередом.

Выцветшие джинсы, потёртые на коленях. Серая футболка с длинным рукавом. Ткань тонкая, дышащая. Запах от одежды — костровой дым и выветренный пот. Босиком. Ноги загорелые, с белыми следами от ремешков сандалий на ступнях. На запястье часы CASIO PROTREK на прорезиненном ремешке. Циферблат – сапфир, потому не царапаются.

Ирэн отвечает: "А ты прав. Я как-то раньше не задумывалась над этим. На самом деле я бы сыкнула снимать что-то странное. А если это "странное" далеко, то и фотать бесполезно. Там ничего видно не будет". Макар, делая последнею затяжку, тушит окурок, не глядя — движение знакомое. Давит сигарету в пепельнице, трёт пальцы друг о друга.

Приходит продолжение: "Ну, теперь нам в июле точно надо ехать на Алтай, чтобы найти эту упавшую каменюку и доказать всей мировой общественности, что ты на самом деле в мае видел небесного засланца со своего балкона! :)" – Макар улыбается, читая сообщение от Ирэн.

Смартфон вновь оживает. Ира: "Саня с Юлькой окончательно отказались от поездки? Не получается у них поход в июле?".

Макар вздыхает. Подносит телефон к губам. На этот раз говорит медленно, задумчиво:

– Да, сегодня Саня звонил. Отпуск им перенесли аж на ноябрь. Так что придется нам двоим бодаться с Алтайскими горами. Завтра буду пересчитывать всю раскладку с четверых человек на нас двоих. – Трёт переносицу двумя пальцами. – Веса у нас теперь прибавится. Но я постараюсь взять дополнительный груз на себя. – Макар улыбнулся, голос стал теплее. – Да и поход у нас от силы единичка по категории: июль, тепло, железо нам не нужно… Лафа. Иди себе красоты фотай, да на каменюки посматривай, – он переводит взгляд на горизонт. – Вдруг этого космического засланца и вправду отыщем!

Глава 3.

17 мая. Кабинет начальника Управления специальных операций Директората науки и технологий. Штаб-квартира Центрального Разведывательного Управления. Лэнгли, штат Вирджиния, США.

На массивном столе из темного дерева ни пылинки. Всё выверено: стакан воды без газа, ручка с логотипом CIA, папки в идеальном порядке, защищенный телефон, монитор компьютера. Всё здесь говорит о власти и секретности.

Короткий стук. Дверь открывается. Эд задерживается на пороге, делая паузу перед тем, как войти. Заходит в кабинет уверенно, но без спешки.

Человек, в котором нет лишнего: ни жира, ни слов, ни жестов. Его лицо чисто выбрито. Глаза карие, без блеска, но с глубиной, где прячется опыт. Волосы тёмные. Седина не от старости, а от миль, пройденных в зонах, где седина появляется быстрее, чем растут волосы. Выше среднего роста. Осанка без напряжения, но с дисциплиной в каждом сантиметре. Черты резкие, волевые. Американец старой закалки времён середины двадцатого века.

Эдгард Пирс, позывной "Эд". 42 года. Гражданин США. Заместитель начальника Управления специальных операций Директората науки и технологий ЦРУ. Историк по образованию. Один из самых результативных руководителей оперативных групп своего управления. Имеет огромный опыт работы в полевых условиях на территориях вероятного противника.

Костюм серый в едва заметную полоску. Покроя, что носили в семидесятых — классика, не мода. Голубая рубашка без нагрудного кармана. Галстук — тёмно-синий шёлк без блеска. На лацкане пиджака бейдж на металлической клипсе. Красный пластик с белой полосой. Уровень доступа выше, чем у большинства.

— Добрый день, сэр, — он слегка наклоняет голову при приветствии — не поклон, а знак уважения.

Корнелиус Хайдеманн — грузный, ниже среднего роста. Седина подчёркивает загар. За очками глаза, где ум не прячется, а смотрит прямо, с лёгкой иронией, как будто знает, что ты скажешь ещё до того, как откроешь рот. Он встаёт, не задевая кресло, и делает шаг на встречу.

— Добрый, Эд… Если он на самом деле добрый. — Пожимает руку Эдгарда, коротко, без лишнего давления. — Не знаю, насколько он будет добрым, но то, что жарким, это точно…, а за окном у нас только май… Присаживайтесь, Эдгард. — Сам садится, придвигая кресло. Костюм угольно-серый, итальянский покрой, но без вызова — просто хорошая ткань и хорошая работа. Белая рубашка, воротник под галстук, но галстука нет. Верхняя пуговица расстёгнута — здесь его территория. Бейдж лежит на столе рядом с папками. Красный, в прозрачном пластиковом чехле. Магнитная полоса чистая, без царапин — его меняют чаще.

Пирс присаживается напротив начальника.

Руки Корнелиуса с пухлыми пальцами лежат на столе неподвижно. В позе абсолютная уверенность:

— Эд Вы ознакомились с материалами, которые я вам переслал?

— Да, сэр, — Эдгард сидит собрано, как спортсмен перед стартом.

— Что вы думаете об этой ситуации? — Корнелиус снимает очки и внимательно смотрит на Пирса.

Тишина абсолютная, лишь едва слышный гул систем жизнеобеспечения. Воздух чистый: он пропущен через фильтры, как каждое слово, сказанное здесь. Эд на мгновение прикрывает глаза, собираясь с мыслями. Начинает говорить размеренно:

— 15 мая этого года в 11 часов 34 минуты по Вашингтонскому времени нашим спутником оптической разведки Key Hole, который находился в это время на орбите шестьсот тридцать километров над Атлантическим океаном...

Замолчал, подбирая определение.

— Был засечен некий объект, который на огромной скорости прошел ниже его. Парни из министерства обороны покрутили у себя все цифры, поняли, что это точно ни русских, персов или китайцев и перекинули информацию нам. Аналитики сверили данные, оформили справку, которую направили в наше управление. Объект привлек внимание тем, что появился на орбите планеты Земли "ниоткуда". — Эд, наконец, открывает свою папку. Пальцы аккуратно отгибают уголок первой страницы. — Есть версия, что он зашел со стороны Солнца. Визуально он мог быть похож на метеорит, сгорающий в плотных слоях атмосферы. Но приборы на наших спутниках зафиксировали сложные маневры объекта со сменой курса, высоты, скорости, которые определенно нарушали все законы физики. С одной стороны, такие маневры однозначно говорили о возможном рукотворном происхождении этого объекта. С другой, что это явно неземная технология. Удалось зафиксировать очень точное место падения объекта в районе Северо-Чуйского хребта Республики Алтай на территории Российской Федерации. – Пирс похлопывает папку, лежащую перед ним. – Несмотря на то, что данных по полету объекта было собрано много, наша научно-аналитическая группа не смогла просчитать ни массу объекта, ни его возможные размеры.

Корнелиус слушает внимательно, не перебивая. Открывает папку на столе, достает несколько больших снимков. Матовая поверхность фотографий отражает солнечный свет, падающий от ближайшего окна.

— Я попросил военных, чтобы они своими спутниками посмотрели место падения объекта. Вояки ждали ясного неба в том районе. — Хайдеманн рассматривает снимки. — И вот, наконец, отфотографировали, — уточнил он, передавая снимки Эду. — Посмотрите, Эдгард, там ровным счётом ничего! Ни в оптическом диапазоне, ни в инфракрасном... Радиолокация с орбиты также ничего не дала.

Эд принимает фотографии, внимательно изучает их одну за другой. На снимках обычная горная местность, местами покрытая тайгой. Никаких следов падения, никаких аномалий.

— Если верить своим глазам, то это был обычный метеорит, который сгорел, как ему и полагается, в верхних слоях атмосферы, — бормочет Эд, продолжая изучать фотографии.

Пирс откладывает фотоснимки. Достает из папки лист с графиками и координатами.

— Но я со своими ребятами нашел ещё одну странность. — Протягивает расчёты Корнелиусу.

Начальник надевает очки, изучая документы. Его брови слегка приподнимаются, — признак заинтересованности.

— Военные смогли определить точное место падения или посадки объекта по его температурной сигнатуре, — поясняет Эд. — Он очень быстро, непонятно как остывал, когда летел в атмосфере. Именно это различие температур и позволяло следить за объектом до самой поверхности Земли.

Глава 4.

3 июня. Город Новосибирск.

Новосибирск встречает Макара Неверова привычной суетой большого города. Его машина плавно движется в потоке — то ускоряясь, то притормаживая в такт городскому ритму. Дорога широкая, асфальт свежий, автомобили идут плотно.

Макар сидит за рулём вполоборота вправо — так удобнее видеть зеркала. Чёрная футболка поло, воротник расстёгнут. Бежевые брюки из лёгкой ткани помялись за дорогу. Тёмно-коричневые мокасины, кожа потрескалась на сгибах. Лёгкая усталость в плечах от долгой дороги. Лицо загорелое, малоподвижное. На лбу бисеринки пота, несмотря на кондиционер.

В салоне прохладно, но отдаёт лёгкой химией разогретого пластика приборной панели и свежего битума. Свет снаружи раскалённо-белый, режет глаза. На лобовом стекле тонкая плёнка пыли, в которой проступают разводы от дворников.

Телефон на приборной панели — в чехле с облезлыми краями мерцает уведомлением. Входящий вызов от Ирэн. Лицо его сделалось мечтательно-довольным.

Правая рука скользнула с руля и зависла над экраном. Неверов нажимает кнопку громкой связи, не глядя — на ощупь:

— Да, Ирочка!

— Макар, привет! — её голос звучит ясно, чуть взволнованно, с торопливой радостью. — Ну что мне сейчас мой научный руководитель подписал отпуск. С 15 июля в соответствии с Российским Трудовым кодексом я ухожу на очередной заслуженный отдых.

— Класс! — Тепло от новости растеклось по груди Макара.

Ира дальше ведёт мысль:

— Смотри, 15 июля - это понедельник, — она тараторит быстрее обычного. — Я 12 июля в пятницу заканчиваю свою трудовую неделю и свободна на все четыре стороны. Я хочу сейчас забронировать билет в Новосибирск на утро 13 июля. Это будет суббота. Что думаешь?

— Замечательная идея! — Макар притормаживает на светофоре. Тихий щелчок поворотника. — У меня нет возражений. Могу её даже развить… Чтобы не дышать смрадом нашего городка, я тебя встречаю в Толмачёво, и мы сразу рвём на Алтай. Устанешь - остановимся где по дороге в кемпинге… А если не устанешь, то к вечеру уже будем в нашей базовой точке - селе Акташ. Там ночуем и с утра на Уазике на заброску к началу нашей пешки.

Ирэн с озорной решимостью:

— Обещаю вообще не уставать!

Веки Макара дрогнули — улыбка началась с глаз.

— И это правильно, – соглашается он.

— Слушай, — голос Ирэн становится озабоченным, — я здесь знакомилась с маршрутом, который ты мне прислал… Перевалы один А и один Б, для вас, конечно, "3 090 метров ни о чём"… Но я вот думаю, что мой спальник не выдержит тех высот и температур. — Глаза у Макара пронзительно-карие, чуть восточного прищура, не отрываются от дороги, но слушает он внимательно, почти жадно. — Вдруг я окажусь мерзлячкой в ваших горах. Мне надо купить какой-то более серьёзный спальник. Посмотри по Инету, дай ссылку. У тебя это лучше получиться.

— Так, стоп, Ира! — перебивает Неверов, переключая передачу. — Я думаю, что это не правильный ход. Не стоит сейчас что-то покупать тебе из снаряжения… Вдруг на самом деле высокогорье окажется не твоей мечтой. И ты в будущем ограничишься только лесопарковой зоной Подмосковья.

Он снова улыбается, представляя её реакцию — наверняка сейчас надула губы или нахмурилась.

— Не бери свой. Я тебе найду здесь хороший спальник.

Короткая пауза перед ответом Макару — словно взвешивала тон:

— Окей. Договорились, — по интонации слышно, как она улыбнулась. — Тогда до встречи… Как билеты возьму, телеграфирую.

Усталость забылась на несколько мгновений.

— Всенепременно, мадам! — Макар приподнимает подбородок, отвечая с шутливой галантностью. Лёгкая усмешка задержалась на лице после фразы: "Всенепременно, мадам".

Связь прерывается. Слева проплывают жилые массивы, справа — торговый центр, парковка, рекламные щиты. Всё залито светом, почти без теней. Шум дороги приглушён, но ощутим рык моторов, липкое шуршание шин, редкие сигналы.

Неверов перебирает в списке контактов. Палец лёг на экран и задержался на абоненте: "Саня" — короткое касание. Указательный палец ткнул в кнопку включения громкой связи. Динамик потрескивает перед соединением. Гудки... Один, второй... Раздаётся голос Сани — хрипловатый, неторопливый, с добродушной насмешкой:

— Да.

— Я приветствую тебя, брат! Можешь говорить? — Лицо Макара не изменилось, но слышится искренняя радость.

Саня с привычной иронией:

— Мак, привет! Жалуйтесь.

Макар проводит языком по губам, выбирая формулировку:

— Саня, ты же в июле теперь точно никуда не пойдёшь? Мне нужен твой минусовой синтепон для Иры.

Саня отвечает иронично, растягивая:

— Ну, если только для Ирэн... Да бери, конечно.

— От души, брат. На днях заскочу. Как сам? Как Юля?

Гул дороги стал глубже — асфальт пошёл другой, старее. Тень от грузовика накрыла машину и сползла назад.

— Да всё норм. Вот с отпуском мне, конечно, подгадили в этом году.

В голосе Сани появляется озабоченность. Макар слышит, как друг переходит в другую комнату — звук шагов, скрип двери.

— Слушай, Мак, ты не передумал так жёстко испытывать Иру в горах? Для неё километража, набора, сброса высот и этих трёх единичек за глаза хватит. На кой ляд ты её в пике напряжения потащишь на 2Б Надежды? Она вон все уши Юльке прожужжала, боится не справится. — Саня шумно выдохнул, будто выпуская пар. — Это для нас все эти Эренбурги, Томичи и Абыл-Оюки — ковыряя в носу пальцем. А девочка психологически к ним уже месяц готовится, места себе не находит. И вот только она морально и физически будет готова, ты её, — хренак, и на лёд 2Б Надежды потянешь. И вот тебе уже не долина Шавлинских озёр, — Макар прикусывает нижнюю губу, сдерживая смех. — А не пойми, что, с остатками селей Маашей. У тебя совесть есть, братан?

Машина переезжает «лежачего полицейского» на дороге. Подвеска мягко отрабатывает неровность. Спина распрямилась — вдох перед ответом:

— Саша, так в этом и синус! Прикинь, если она всё это преодолеет. Спортсменка, аспирантка, красивая, да ещё и три тысячи двести метров ледяного перевала Надежда категории 2Б без подготовки зарулит, — притормаживает, пропуская маршрутку, которая внезапно перестраивается. — И потом, друже, ну не адских дел я мастер. Сам же знаешь, у меня разные варианты есть. Это, ну вот прям пиковый, если её ничем не проймёшь. — На щеке едва заметный желвак шевелится, когда он говорит. — Так сказать, высший пилотаж москвички-краснодипломщицы, ни разу в горах не бывавшей. Устанет - не вывезет. Ну, верну я её без проблем, через Карагемский перевал вниз, в цивилизацию.

Глава 5.

4 июня. Кабинет Эдгарда Пирса, руководителя оперативной группы Управления специальных операций Директората науки и технологий. Штаб-квартира Центрального Разведывательного Управления. Лэнгли, штат Вирджиния, США.

Этот день застал Лэнгли в той душной неподвижности, что предшествует вирджинской грозе. Кабинет Пирса располагался на четвертом этаже старого корпуса, где кондиционеры работали на пределе мощности, выдавая ровный, чуть вибрирующий гул. Свет здесь был особенный — не офисный, а операционный: галогеновые лампы под потолком давали жесткую белизну, убивающую полутона.

Воздух кабинета был многослойным: застарелый табачный дым, въевшийся в обивку и панели, бумажная пыль архивов, озон от работающей техники. Запахи не смешивались в единое целое, а существовали параллельно, напоминая о себе по очереди.

Длинный стол из серого пластика занимал центр помещения. Вдоль стен тянулись стенды с материалами: спутниковая съёмка, распечатки инфракрасных снимков, схемы с цветовой градацией. Северо-Чуйский хребет просматривался во всех масштабах: от обзорной карты Евразии с красной траекторной линией, прочерченной, будто кровью, через весь континент, до детализированных участков горных долин, где каждый излом русла был виден как на ладони. Экран видеопроектора занимал торцевую стену — матовое полотно, готовое вобрать в себя следующую порцию данных.

Приставной стол - это островок аналитического хаоса: топографические карты — ещё советские, с мелкой печатью и точной координатной разметкой — лежали поверх свежих распечаток. Видеопроектор соседствовал с механическими измерительными инструментами. Блокноты, карандаши, линейки, компас — арсенал тех, кто не доверяет одной лишь цифровой технике.

Эдгард Пирс сидит во главе стола — седоватый, с усталыми, но цепкими глазами. Костюм Ralph Lauren светлого цвета, когда-то отутюженный, теперь помятый во многих местах. Пиджак наброшен на спинку кресла. Голубая сорочка в тонкую полоску, рукава подвёрнуты до локтей. Галстук снят, лежит где-то рядом на столе скрученным жгутом. Под ним красный бейдж-допуска с фотографией пятилетней давности.

Пальцы его методично стряхивают сигарету. Моторика, как у человека, который курит не для удовольствия, а для паузы в мыслях. Пепел осыпается на стол тонкой серой пылью. Пепельница полна, как урна после митинга. Рядом лежит довольно измятая желтая пачка American Spirit. Лезвие кондиционированного воздуха режет теплую дымную завесу. Он пускает очередную струю дыма, наблюдая за командой.

Алекс выделяется даже сидя. Высокий, мускулистый, поджарый. Карие глаза под прямыми бровями смотрят с тем особым вниманием профессионала, привыкшего наблюдать и не показывать наблюдения. Грубые черты лица, нос с горбинкой – где славянская широта пересекается с азиатской резкостью. Темные волосы острижены коротко, почти по-военному.

Он одет в джинсы Levi's, тёмно-синие, без потёртостей. Рубашка навыпуск, клетчатая, серо-коричневая, рукава длинные, застегнутые. Под ней угадывается футболка. Бейдж на ремне - металлическая клипса. Карточка совершенно новая, с высоким уровнем доступа.

В его позе ум, хитрость, сдержанная опасность и звериная расчетливость. Руки лежат на столе, пальцы сцеплены — жест человека, который умеет ждать.

Сара контрастирует с ним: невысокая, худощавая, с той гибкостью движений, что свойственна людям умственного труда. Темно-серые большие глаза под прямыми черными густыми бровями придают лицу выразительность. Легкий макияж подчеркивает еврейские черты, не скрывая их. Короткие вьющиеся волосы темно-каштанового цвета с более светлым отливом на концах обрамляют её лицо. Джинсы светлые, узкие, без декора. Серая рубашка заправлена, манжеты застёгнуты. Тонкий кожаный ремень. Бежевый пиджак висит на стуле. Бейдж на клипсе у ворота рубашки. Фото чёткое, недавнее.

Эми – воплощение скандинавской сдержанности с фигурой, обтянутой деловым костюмом антрацитового цвета. Юбка до колена, пиджак приталенный. Белая блузка без воротника. Чёрные туфли-лодочки на низком каблуке. Бейдж на лацкане — синий с жёлтой полосой. Уровень доступа выше среднего. Выразительные серо-голубые глаза, прямые брови. Легкий макияж лишь оттеняет природную красоту. Светлые волосы спадают до плеч ровной волной. Она среднего роста, но держится так, будто рост у нее не средний, а командный.

Совещание в разгаре. Сара стоит у проектора, управляя презентацией доклада с пульта.

— Одну минуту. Загружу свои данные в проектор, – роняет она. Склоняется над ноутбуком. Пальцы бегают по клавиатуре.

Сара Хантер, позывной "Сара". 31 год. Гражданка США. Сотрудник Управления специальных операций Директората науки и технологий ЦРУ. Имеет научную степень по физике. Прекрасно владеет навыками поиска и обработки информации. Русский язык знает с детства – воспитывалась бабушкой, этнической еврейкой, перемещенной с территории бывшего СССР.

— Предлагаю оперировать метрической системой счисления, которая используется в местах проведения нашей будущей миссии. Вновь беря пульт от проектора в руку.

— Поддерживаю, – Эд делая пометку в планшете.

Сара начинает пролистывать слайды. Лазерная указка скользит по экрану, выделяя ключевые моменты:

— Упущу лекцию по особенностям метеоритов, перейду сразу к противоречиям… Судя по первоначальной скорости подхода нашего объекта к Земле более 150 километров в секунду, он не принадлежал к Солнечной системе и прилетел из глубокого космоса. Тела с огромной скоростью не могут сразу удариться о Землю, — Хантер щёлкнула пультом, сменив слайд. — Если это будет массивный объект от нескольких сотен метров в диаметре и, соответственно, с очень большой массой, то гравитации нашей планеты не хватит с первого раза захватить этот вес на такой скорости и притянуть его к себе.

Лампа проектора моргает, на мгновение окрашивая лица в синеву. Новый слайд появляется на экране.

— Опять же, если бы у нашего объекта были такие размеры и масса, то на снимках спутника это было бы отчетливо видно.

Глава 6.

23 июня. Город Москва.

Воздух над Москвой ещё держит дневной жар — тот особенный, июньский, когда асфальт отдаёт накопленное тепло через подошвы, а в каждом порыве ветра чувствуется пыль проспектов и что-то сладковатое от начавших цвести лип.

Высотка МГУ стоит, как каменный маяк. Шпиль уходит в тёмно-синее небо, где звёзды едва проступают сквозь городскую морось света. Золотистая подсветка фасада бьёт снизу-вверх, превращая камень в театральную декорацию — монументальную, нарочитую, въевшуюся в московский пейзаж намертво.

Уличное кафе на Воробьёвых горах — крошечный островок тишины в потоке столичного безумия: коричневые тенты над столиками, почти чёрные, словно специально подобраны, чтобы не отвлекать от разговора.

Из дверей кафе тянет паром, кофейной гущей, чем-то сладким — выпечкой или сиропом. За одним из крайних столиков сидят две девушки. Тент над ними лениво колышется от слабого ветра.

Юля — невысокая, коренастая, с живым круглым лицом. Шатенка. Волосы до плеч, волнистые, растрёпанные — видимо, спешила, шла быстро. Серые глаза, большие, подвижные, в них читается открытость и одновременно напряжение. Переносица чуть блестит — вспотела. Летнее платье, светлое, в мелкий рисунок. Лямки сбились, ткань помялась.

Напротив, расположилась Ирэн – высокая стройная девушка с оригинальной внешностью: тонкие черты лица выдают смесь русских и, наверно, — татарских кровей. Её лицо — как карта безымянных земель. Ни монгольское, ни славянское, а своё — дикое и родное. Серо-зелёные глаза смотрят внимательно и чуть насмешливо. Её тёмно-русые прямые волосы стильно оформлены в каре, а лёгкий макияж и смуглый цвет кожи акцентируют естественную привлекательность. Одета по-студенчески: джинсы, белая хлопковая футболка, кеды. Никаких украшений. Она выглядит небрежно элегантной — как человек, который не тратит время на то, чтобы казаться.

Ирина Соболева. 29 лет. Гражданка России. Аспирантка кафедры физико-математических методов управления физического факультета Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова.

Между чашками с кофе лежат их телефоны — два чёрных прямоугольника на столешнице, которую кто-то протёр наспех, и остались разводы. Пенка на капучино медленно оседает, образуя причудливые узоры, похожие на лики не существующих земель.

– Юлька, ну ты молодец, что позвонила. Ты на долго в столицу? – Ира отпивает кофе. Её глаза светятся искренней радостью от неожиданной встречи.

– Да завтра утром уже улетаю. Внеплановая командировка. – Юля устало и с досадой в голосе. – Рассказывай, что у тебя? Как диссертация? — Резко преображается она.

Новый запах кофе хлынул наружу и тут же растворился.

– Вообще ни как, – Ирэн закатывает глаза. – Физика и экология - вещи сложно совместимые. Особенно в большом городе. Летом. Да ещё и перед отпуском.

Последние слова она произносит с явным предвкушением, и улыбка становится шире.

– Готова к походу? – Юля прижимает ладони к щекам — лицо горячее.

Ира с нетерпением:

– На все сто. Даже вызубрила всё о наших перевалах. Эринбурга, Томич, Абыл-Оюк. – Ирэн загибает пальцы, перечисляя названия.

– А видела там рядом с Абыл-Оюком, вправо уходит перевал Надежда 2Б?

– Ага, видела, – кивает Ирина, отпевая кофе, не придавая вопросу особого значения.

Вокруг них гудит вечерняя Москва – звякает посуда, смеются за соседним столиком, проезжает мимо автобус. Но девушки словно оказались в своём маленьком уютном мире. Лицо Юли становится серьёзным мгновенно — как будто тень легла. Она наклоняется ближе к столу, понижая голос.

– Почитай про него. Вдруг пригодится. – Юля вглядываться в глаза подруге. – Только уговор. Я тебе ничего не говорила.

Ирэн пристально смотрит на Юлю, продолжительно, не отрываясь. Машина сигналит где-то вдали — протяжно, зло. Официант проносит поднос — звон стекла, запах льда. Пауза затягивается. Ира цокает ногтями по столу — весёлая короткая дробь:

– Кайся, Юлька. Зачем мне перевал, на который у нас даже снаряжения с собой не будет?

Юля не отводит взгляд. В её серых глазах смесь беспокойства и решимости. Два состояния борются, не вытесняя друг друга:

– Ира, в туризме надо изучать все перевалы рядом со своим маршрутом. Вне зависимости от того, планируешь ты их идти или нет. – Она делает паузу, словно взвешивая каждое слово. – Только именно про Надежду я тебе ничего не говорила, окей?

В воздухе запах липы стал отчётливее — вечерняя влажность вытягивала его из листвы.

– Договорились! – Ирэн заговорщически рассматривает собеседницу. – Я так понимаю, меня ждут не задокументированные приключения на маршруте?

Юля нервно мнёт салфетку, — бумага превратилась в комок, края разорвались:

– Ира, Саня меня убьёт, если узнает! …Да и Макар, был бы не Макаром, если бы что-то подобное не придумал по маршруту, дабы всех встряхнуть и поломать ось Земли.

Она, наконец, улыбается, но в глазах остаётся тревога. Тянется к чашке — кофе остыл, но Юля делает вид, что пьёт, чтобы занять руки:

– Саня мне строго-настрого запретил тебе это говорить. Хотя сам сильно переживает за тебя и не одобряет план Макара… Неожиданно потянуть тебя полного новичка, на снег и лёд Надежды.

Запах липы вдруг отступил, его забило чем-то острым — то ли выхлоп, то ли табачный дым откуда-то сбоку.

– Не переживай. Я кремень, – Ирэн подмигивает. Она точно не разделяла тревоги подруги. Это читалось во всём: в позе, в усмешке, в спокойствии рук.

Появляется легкая дрожь от метро, бегущего где-то внизу.

– Что думаешь? Разочаровалась в Макаре с его гусями в голове? – в голосе Юли звучит искреннее любопытство.

Ира:

– Ха! — Коротко, звонко, без тени сомнения. – Наоборот. Драйв, экстрим, опасность, неожиданные ситуации… Я голосую: "За»"!

– Вы оба сумасшедшие, что ли? – Юля вопросительно наклоняет голову влево, но уголки губ предательски дёргаются вверх.

Глава 7.

12 июля. Специальный рейс военно-транспортного самолета ВВС США С-130 Геркулес по маршруту База НАТО в Европе Рамштейн - Международный аэропорт города Стамбула.

Ночь в восьми тысячах метрах над землёй. "Геркулес" — старая рабочая лошадка ВВС США, тащит свой груз в Стамбул. Машина не новая, с налётом многих тысяч часов, с потёртостями на обшивке и памятью всех войн, которые она видела. Турбовинтовые двигатели работают ровно, без сбоев. Вибрация везде: в полу, в панелях фюзеляжа, в воздухе. Ровная, въедливая, усыпляющая и одновременно не дающая расслабиться.

Пустая грузовая кабина. Голый металл стен, пол из рифлёного дюраля. Аварийные плафоны давали мало света, — красноватое призрачное свечение, едва выхватывающее из темноты контуры предметов: край ящика, угол сиденья, страховочный трос, карабин.

Звёзды в круглых иллюминаторах горели неподвижно, словно вмороженные в чёрное стекло неба. Внизу сплошная облачность, скрывающая Турецкие берега. Воздух пах техникой: авиационный керосин, перегретая смазка, резина уплотнителей. Холодно. Несмотря на систему жизнеобеспечения, алюминий фюзеляжа отдавал стужей внешнего воздуха, где температура была минус сорок. Самолёт шёл устойчиво, лишь изредка вздрагивая на невидимых воздушных ямах.

Вдоль борта — откидные десантные кресла, жёсткие, неудобные. На одном из них сидит Эми. Её светлые волосы перекрашены в тёмно-русый цвет, хотя причёска ещё не уложена. Чёрные крашеные брови, накладное родимое пятно на левой щеке тёмным островком выделяется даже в тусклом свете, завершают её новый облик.

Справа от неё сидит Сара. В ней также видны существенные изменения. Волосы из каштановых превратились в чёрные, а брови стали тёмно-русыми, тонкими, не прямыми. И это лучше гармонирует с её серыми большими глазами.

Рядом стоит ящик из композита защитного цвета, служащий импровизированным столом. На нём топографическая карта. Углы придавлены, чтобы не сворачивалась от дрожи планера. Бумага отражает тусклый красноватый оттенок, линии дорог и населённых пунктов едва различимы.

Эд с Алексом расположились напротив. В качестве сидений они используют два таких же композитных зелёных ящика.

И если у Алекса теперь длинные волосы с окрашенными светлыми концами. Но это всё равно тот же самый Алекс. То у Эда изменения на голове кардинальные. Седые растрёпанные волосы беспорядочно торчат в разные стороны. Одутловатое старческое лицо с характерными для шестидесятилетнего мужчины морщинами.

Все четверо одеты в новую форму сухопутных войск США. Без шевронов и знаков различия. С ровными переломами, — её никто не гладил. Ещё вчера она лежала на складских стеллажах в Рамштейне. Одевали её в спешке. Не заботясь о красоте. Главное -растворится среди тысяч таких же безликих военных.

Пирс обводит взглядом членов команды. Их лица в полумраке кажутся серьёзными, сосредоточенными и точно не знакомыми. Заговаривает по-английски громко, перекрывая рёв моторов:

— Маловероятно в Казахстане встретить неприятности, но работаем в полную силу. Действуем как в зоне ответственности противника. Впереди нас ждет Россия, а там хоть и не времена СССР, но дебилов в контрразведке не держат… Границы идём по легендам, с минимумом своих вещей, но с бутафорским багажом. План действий вам всем известен, — его глаза постоянно в движении, будто читают невидимый текст на лицах других. — Всё наше реальное снаряжение, оборудование, приборы и средства связи, необходимые для миссии, уже на территории России. Всё было доставлено заранее дипломатической почтой. И будет нас ждать в точке "Старт", в уже арендованной для нас нашими парнями машине… Алекс?

Холод добирается сквозь одежду. Пальцы слегка коченеют. Металл обшивки издаёт негромкие щелчки — температурные деформации. Алекс постукивает карандашом по краю композитного ящика:

— В точку "Старт" мы прибываем в 3 часа ночи, по-местному 16 июля. Наша цель автомобильной части маршрута - стрелка двух горных рек с очень сложными местными названиями. Даже для русскоязычного человека.

Он наклоняется над картой, показывает карандашом на нужную точку. Грифель постукивает по бумаге.

— Сейчас попробую их сказать на русском языке.

Алекс выпрямляется, переключаясь с английского на русский без акцента, с лёгкой педантичностью инструктора, старательно выговаривая каждую букву:

— Йолдоайры и Паспалагачиоюк.

— По моему, определенно слышны тюркские звуки, — замечает Сара.

— Ты совершенно права, — кивая, подтверждает Александр. — До алтайцев в тех краях жили предки всех тюрков на земле. В доисламском периоде, — Алекс повысил голос, перекрывая шум турбовинтовых двигателей. — И у нынешних алтайцев, местных коренных жителей этого региона, очень много тюркских заимствований в языке.

— Местные какой религии? — спрашивает Эми с её новыми, ещё не обжитыми чертами лица — чужая самой себе.

— Преобладает язычество… Шаманизм... Но есть и православные христиане… Восточней нашего района проведения миссии, так там вообще этнические казахи… А у них мусульманство.

Алекс возвращается к карте. Водит карандашом по линиям дорог:

— И так, до места слияния этих двух рек, куда можно проехать на высокопроходимой машине, мы в первый день добраться не сможем. Будет отлично, если за световой день доберемся до подножья Карагемского перевала.

Он тычет карандашом в точку. Все наклоняются одновременно к карте, образуя тесный круг в тусклом свете.

— В этой точке, перед перевалом на реке Джело, мы разобьем лагерь и переночуем, — Алекс ставит кружок карандашом. — На следующий день преодолеем на машине Карагемский перевал. Спустимся в долину реки Йолдоайры. Доедем до места, где в неё справа будет впадать речка Паспалагачиоюк. Здесь оставим машину, — Александр показывает и развивает свою мысль. — Вверх по реке Паспалагачиоюк есть только тропа. Эта долина и есть наша конечная цель. Как мы все знаем.

Сара, рассматривая местность, поднимает вопросительно свой карандаш:

Глава 8.

13 июля. Алматы. Казахстан.

Типовая хрущёвка или поздняя брежневка, две небольшие комнаты, тесная кухня, санузел совмещённый — детали планировки не важны, важна атмосфера временности и не закреплённости. Наверно, это присуще всем служебным или снимаемым углам молодых специалистов, ещё не обросших бытом и привычками постоянного житья.

Ламинат светлый, дешёвый, скрипит в одном месте у двери. Прихожая узкая — шкаф для верхней одежды, тумбочка, зеркало на стене. В комнате диван, столик, окно с тюлем, который пропускает свет, но скрадывает резкость. Шторы из того синтетического материала, что после стирки не гладят — висят ровно, без блеска. Журнальный столик из стекла и металла, книжная полка с учебниками и парой детективных романов. За окном двор — клён, машины, асфальт мокрый от ночного дождя, голоса — редки, шаги — вялы.

Воздух в квартире стоял неподвижный, чуть спёртый, с едва уловимым запахом вчерашнего ужина и цветочного геля для душа.

Молодая девушка заходит в прихожую, — худенькая, не высокого роста, с короткой стрижкой. Корейско-славянская метисация читается в округлости глаз, чёткой линии скул, лёгкой природной смуглости кожи.

Раяна Ким. 22 года. Гражданка Казахстана. Курсант выпускного курса контрразведывательного факультета Академии национальной безопасности Республики Казахстан.

Она снимает обувь, ставит её на полку, оставляет ключи на тумбочке. Металл глухо звякает о гладкую поверхность. Из дамской сумочки раздаётся мелодия входящего вызова — что-то классическое, сдержанное. Ким достаёт телефон, оставляет сумку на тумбочке и идёт в комнату. На экране телефона появляется фотография пожилого солидного казаха в генеральском мундире с внушительным количеством орденских колодок времён СССР. Лицо строгое, но в глазах отеческая теплота. Отвечая на звонок, быстрым касанием переводит разговор на громкую связь.

Раяна с искренним уважением:

— Здравствуйте, уважаемый Азамат Тимурович! Как ваши дела?

— Здравствуй, дочка! — голос в динамике глуховатый, но крепкий. — Очень хорошо, спасибо. А как ты?

— Рутина, дядя Азамат, — отвечает она, обходя знакомую скрипучую половицу ламината.

— Слышал, ты сегодня Ерлану Данияровичу нагрубила? — в голосе генерала появляется озабоченность. — Что у вас там произошло, дочка?

Раяна расстроенно вздыхает, опускается на диван:

— Быстро в нашем департаменте слухи распространяются. Не академия национальной безопасности Казахстана, а какой-то рынок с бабками, торгующими семечками.

— Раяночка, ну ты его тоже пойми, — голос Азамата Тимуровича становится примирительным. — Там же сейчас одни перестраховщики… А если ты с моей помощью начнёшь стучаться в кабинеты повыше? Мол, не целевое использование молодых кадров… Он обязан был подстраховаться. Поэтому и позвонил мне… Заранее, так сказать, сгладить острые углы… Так что у вас там произошло?

Ким встаёт. Встаёт резко, словно от толчка изнутри. Начинает ходить по комнате. Обида поднялась тяжёлой волной, когда память вернула обстоятельства — несправедливость жгла до сих пор:

— Ну, начальник академии на распределении выпускной практики курсантов контрразведывательного факультета направил меня на паспортный контроль международного аэропорта Алматы. Проверять паспорта у прилетающих в Казахстан туристов... В качестве рядового контролёра пограничного поста. — Замерла у окна, опершись ладонью о пластиковую раму — неподвижность, взгляд потерян где-то вдали. — Сказал, что мой дед был легендой разведки в Союзе. И молодец, что воспитал такую умную и в совершенстве владеющую английским с произношением туманного Ландэна… Вот, мол, Родине в данный момент и необходим мой английский на паспортном контроле в аэропорту.

Голос сорвался на горечь — эмоция прорвалась наружу помимо воли:

— Обидно, дядя Азамат. Парни с моей группы в наружку на практику попали. Возможно, шпиона какого водить будут… Ну или коррупционера, на худой конец…, а я что? "Какая ваша цель визита в Казахстан?". Как попугай "Попка" целый месяц?

— Ты, дочка, не расстраивайся, — голос генерала становится мягче, отечески-утешительным. — Твоя служба только начинается. А она, к сожалению, будет состоять из трудностей. Месяц - это миг в твоей жизни. А вот затем мы уже пободаемся за реальное распределение на дальнейшую службу. Это я тебе обещаю... Не стоит сейчас из-за такого пустяка гнать там большую волну.

— Да я всё понимаю, дядя Азамат, — вздыхает Раяна, водя пальцем по пластику подоконника.

— Ну, нужен им там человек, знающий английский. Дырка там у пограничников в штатном расписании. Июль. Отпуска. — Слышно, как генерал откашливается. — А все тупы и безграмотны в общении с иностранными подданными. Так мне Ерлан объяснил.

Ким выпрямилась в уставную стойку, на лице появляется улыбка. Говорит нарочито наигранно:

— Так точно, товарищ генерал. Ваш приказ будет выполнен!

— Вот и славно, Раяночка, — в голосе старого генерала слышится одобрение. — Когда у тебя первая смена в аэропорту?

— Сегодня… Ночная, — отвечает она, возвращаясь в прихожую.

— Хорошо. Ты справишься. Здоровье тебе, дочка. Береги себя.

— До свидания, дядя Азамат. Спасибо, что успокоили меня, — и тут же добавляет с долей грусти: — Как всегда…

Раяна завершает разговор. Экран телефона гаснет. Кладёт телефон на столик и тянется — позвоночник хрустит тихо.

Начинает раздеваться для принятия душа, направляясь в ванную.

Там тесно — кабинка, раковина, зеркало, которое мгновенно затягивается паром, когда включаешь горячую воду. Трубы старые, гудят, вода идёт с напором. В углу стоит корзина для белья, сверху полотенце. Нужно готовиться к первой смене.

Включила воду в душевой кабине — шипение, хаотичные брызги, после чего, струя успокоилась, выровнялась: "Паспортный контроль — мелькает в голове. — Ну что же, контроль так контроль. Начнём с малого…".

Глава 9.

14 июля, 5 часов 11 минут местного времени. Международный аэропорт города Алматы.

Первые солнечные лучи, ещё косые и робкие, бьют в панорамные стекла аэропорта, заливая зал прибытия розоватым неверным светом. За окнами угадывается бетон лётного поля, силуэты самолетов, дальние горы с вечными снежными шапками. Воздух спёртый, густой от смеси запахов: перегара кофе из автоматов, едкой химии моющих средств и сотен парфюмов, наложенных на усталость. Под сводами гул приглушённых голосов, скрип тележек, жужжание сканеров, редких ударов штампов.

Пассажиры, прошедшие багажную зону, выстроились в неровную вялую очередь. Лица серые, не выспавшиеся, движения замедленные. Где-то в глубине терминала невнятно бормочет система объявлений. Голос диктора эхом гуляет под высокими сводами. Слова размазываются, становятся неразборчивыми.

Два открытых окошка паспортного контроля. Узкие прорези в толстом стекле, залитые мертвенным светом флуоресцентных ламп. Остальные - слепы, закрыты металлическими жалюзями.

В общей очереди среди прочих путешественников стоят четверо - каждый со своей "хореографией". Они держатся порознь, не выдавая знакомства. Но что-то неуловимое объединяет их. Может, особая собранность в движениях, контролируемая мимика, профессиональное владение собственным телом и лицом. Или их напряжённое избегание взглядов друг с другом.

Сотрудник аэропорта в форменной рубашке с короткими рукавами - молодой казах с безразличным сонным лицом - механически направляет пожилого мужчину в светлом костюме из общей очереди к освободившемуся окну, взмахивая рукой, как регулировщик на перекрёстке. Без слов, без взгляда в глаза.

Мужчина выглядит примерно на 60 лет. Его фигура кажется выше благодаря скрытой платформе, искусно встроенной в дорогие кожаные туфли. Костюм цвета слоновой кости, качественный, зримо на размер больше необходимого. Брюки широкого покроя скрывают истинные пропорции тела. Верхняя пуговица белой рубашки расстёгнута, в образовавшийся проём заправлен ярко-золотой шёлковый платок, скрывающий большую часть шеи. Золотые запонки поблескивают при движении. Массивная печатка на безымянном пальце, тяжёлый браслет и дорогие швейцарские часы дополняют образ состоятельного человека определённого круга, привыкшего к роскоши обеспеченной жизни.

Седые волосы специально растрёпаны, создавая впечатление творческой небрежности. Такие же седые усы и небольшая неопрятная борода придают лицу добродушное выражение. Оптические очки в тонкой золотой оправе. Серо-голубые глаза. Он катит за собой дорогой чемодан Louis Vuitton и опирается на трость с серебряным набалдашником. Загар придаёт коже тот особый оттенок, который бывает у людей, проводящих много времени на яхтах в тропических широтах.

Пожилой мужчина движется не спеша, с чувством собственной значимости. Походка вразвалочку, спина сильно сутулится - типичная осанка человека, привыкшего к сидячему образу жизни. Он подходит к окошку пограничного контроля, опускает телескопическую ручку чемодана, вешает трость на сгиб левой руки. Правой, слегка дрожащей от возраста или усталости, достаёт из внутреннего кармана пиджака паспорт. Передаёт его сотруднице пограничного контроля через узкую прорезь в стекле.

— Доброе утро, юная леди, — произносит он. Их разговор идёт на английском.

Мужчина дышит ртом чуть с одышкой, то ли от волнения, то ли от лишнего веса. Улыбается, глядя на пограничницу за стеклом пункта контроля. Улыбка искренняя, располагающая.

На месте сотрудницы погранконтроля в тесной кабинке сидит Раяна Ким. Форменная рубашка идеально отглажена, погоны блестят под люминесцентными лампами.

— Доброе утро, сэр, — отвечает она профессионально вежливым тоном на отличном английском.

Ким берёт паспорт гражданина Барбадоса. Обложка из качественной кожи. Герб островного государства вытеснен золотом. Раскрывает документ практикованным движением. Проверяет подлинность под ультрафиолетовой лампой - защитные элементы светятся правильными цветами.

"Так, Стамбул. 154 пассажира…," - мысли проносятся в её голове с привычной скоростью. "…30 секунд на одного пассажира. Ужас… Но точно не более 3 минут... Нас всего двое…, а через полчаса ещё один рейс... Погнали... Срок пользования соответствует дате выдачи... Что там с фото?"

Она подносит паспорт на уровень глаз, сверяя фотографию с лицом пожилого мужчины. Свет лампы выхватывает детали: форму носа, линию подбородка, расположение морщин.

— Сэр, не могли бы вы снять очки? — Выдерживает паузу. — Спасибо...

— Без проблем. — Мужчина снимает очки, неторопливым жестом складывает дужки, убирает в нагрудный карман.

Свет лампы падает под нужным углом. Взгляд методично, профессионально скользит между фотографией и живым лицом. "Фото соответствует... Хорошее у него лицо... Доброе... Барбадос..., а чего им там быть злыми? …Фактура обложки... Конфигурация... Шрифты наименования... Шрифты текста... Серия... Номер... Достоверны... Подпись натуральна... Дата… Чернила… Мастика… Фактура бумаги… плотность… Подпись… натуральна… Предыдущей… соответствует… Печать… Чернила… Мастика… Скрепка… Прошлые визы… Водяные знаки… Ажур! Барбадос… В КэЗэ без виз… Что там система?"

Она помещает паспорт в специальный сканер. Устройство с тихим жужжанием считывает данные, передавая их в базу Пограничного управления Республики Казахстан. На мониторе компьютера появляются строчки информации.

"Система дала зелёный... В КэЗэ ранее не был... Можно запускать..."

— Сэр, в каком месяце прошлого года вы посещали Оман? — Лицо Раяны остаётся нейтральным при всех внутренних размышлениях и догадках - дежурная мимика классического госслужащего.

— Если мне не изменяет память, то в июне, юная леди, — отвечает мужчина без заминки. Не снимая добродушную улыбку со своего лица.

"Вазомоторами и не пахнет... Оман... Июнь... всё правильно... Отдышка... Если бы не курил, было бы вообще замечательно..."

— Добро пожаловать в Казахстан! Сэр!

Глава 10.

В пустом служебном помещении пограничников Ким нервно меряет шагами комнату — от двери к окну, от окна к дивану, по диагонали обратно. Линолеум поскрипывает.

На стенах выцветшие плакаты про правила пересечения границы. В углу диван — продавленный, пружины торчат. Воздух спёртый, пахнет казённой краской и табаком, который въелся в эти стены, наверное, ещё при раннем Назарбаеве. Форточка закрыта, кондиционера нет. Душно. На подоконнике пыль толстым слоем, будто сюда вообще никто месяцами не заходит. Лампа под потолком гудит и время от времени мигает. За стеной — шаги, чьи-то голоса, звук принтера - рабочая смена продолжается.

Раяна останавливается посреди комнаты. Достаёт телефон из кармана форменной рубашки - руки слегка дрожат от напряжения, пальцы неверные. Экран светится ярко в серости комнаты - белые цифры: 5:56. Утренний свет едва пробивается сквозь пыльное окно. Это теневая западная сторона. В списке контактов она листает к букве "Д", находит "Дядя Азамат", нажимает вызов.

Гудки кажутся бесконечными…

Где-то в глубине служебной зоны терминала глухо хлопнула тяжёлая металлическая дверь - звук поглотился коридорами и переходами.

Наконец в трубке раздаётся сонный голос. Раяна сглатывает, губы её подрагивают, собираясь с духом:

— Дядя Азамат... Азамат Тимурович... Вы только не смейтесь...

Делает паузу, сильно волнуясь. Сердце колотится так громко, что кажется, его стук слышен в трубке. Затем выпрямляется, словно стоит по стойке смирно, и чётко, по-военному докладывает:

— Товарищ генерал! Я выявила агента иностранной разведки...

Глава 11.

14 июля, 6 часов 41 минута местного времени. Квартира генерал-лейтенанта Комитета Национальной Безопасности Республики Казахстан в отставке Азамата Тимуровича Исмаилова. Город Алматы.

Апартаменты старой партийной номенклатуры. Высокие потолки, отдающие эхом советской эпохи. Утро входит сквозь открытые шторы. Солнце ещё над горами, но уже светит жаром, отбрасывая длинные тени по паркету.

Массивный письменный стол у окна занимает половину пространства — дерево, советская добротность. За ним восседает Азамат Тимурович Исмаилов. 71 год, генерал-лейтенант КНБ в отставке, но выправка и взгляд выдают человека, который никогда по-настоящему не уходил со службы. Седые волосы аккуратно подстрижены, белая рубашка с галстуком безупречно отглажена, поверх богатый халат. На ногах комнатные тапочки — единственная уступка домашнему уюту. Глаза узкие, цепкие, с желтоватыми белками — возраст и, возможно, что-то хроническое.

Он изучает несколько листков рукописного текста, придерживая правой рукой дорогие очки в золотой оправе. На столе недопитый чай в советском мельхиоровом подстаканнике, стопка бумаг, ноутбук, мобильный телефон. У каждого предмета здесь своё место.

У приставного столика, образующего импровизированную зону для совещаний, сидит Раяна Ким в форме пограничных войск. Китель подогнан строго, погоны на месте, волосы убраны. Рядом на столе дамская сумочка — странный, почти нелепый контраст с её форменной одеждой.

Азамат Тимурович дочитывает документ, снимает очки:

— Ну что, дочка, рапорт написан толково, подробно… а теперь расскажи мне ещё раз… Своими словами… Самую суть.

Ким выпрямляется, голос становится военным:

— Я заступила в два ночи. Работала на пункте паспортного контроля. В 5 часов 42 минуты к моей стойке подошёл парень. Прибыл рейсом в 5:10 из Стамбула. Гражданин Барбадоса.

Азамат Тимурович закрывает глаза, слушает. Привычка. Так легче сосредоточиться на деталях.

— На вид 35 лет. Высокий, где-то 190-192. Метис… Даже не знаю, кого с кем… Тёмно-серый деловой костюм. Белая рубашка. Светло-серый галстук. Концы волос окрашены в блонди. Причёска площадкой. Светлые крашенные брови. Тёмные ухоженные усы. Зелёные глаза. Серьга в правом ухе.

— Что за серьга? — перебивает генерал, не открывая глаз.

Раяна приподнимает глаза, вспоминая:

— Из светлого металла. Маленькая. Не рассмотрела… Чисто выбрит. С левой стороны на шее из-под рубашки видна татуировка чёрного цвета. Что-то этническое. Возможно, скандинавское. Кожаная деловая сумка через плечо. Спортивные часы. Осанка прямая. Движения чёткие, быстрые.

Молодая, но уже с выученной выдержкой. Лицо смуглое, малоподвижное, с выцветшими тёмными бровями. Глаза по-корейски слегка навыкате, обычно улыбчивые, сейчас сделались серо-жухлыми маленькими буравчиками, впитывающими каждую деталь.

— До этого момента твоё первое впечатление о нём? — Азамат Тимурович открывает глаза, внимательно смотрит на девушку. — Подозрение, тревога?

Ким задумывается. Книжные стеллажи от пола до потолка громоздятся вдоль стен. Тысячи корешков — русские, казахские, английские, немецкие. Молчаливая память о карьере и службе. Для верхних полок стоит деревянная стремянка, потёртая, устойчивая.

— Да нет. Обычные, наверно... — Раяна пожала плечами. — Пока он не заговорил.

Тиканье часов на миг сливается с гудением кондиционера.

— Хорошо. Продолжай. — Коротко бросает генерал.

Солнечный луч скользит по корешку томика Кима Филби "Моя тайная война".

— Метис... — Ким осеняет: — Пусть будет под псевдонимом "Метис". Здоровается со мной на сильно ломаном французском. Мол, "Бонжур, мадмуазель"… Французский не мой конёк. Но два слова связать могу, чтобы проверить паспорт у француза… Спрашиваю у него: "Это ваш родной язык?"… Буркнул уже на английском, мол, нет, хотел вам поднять настроение, и перенести меня на время в Париж. А мой родной говорит английский. — Ким, с недоверием: — Прислушиваюсь, и что-то меня начинает напрягать в его английском. Сначала не могу ничего понять. Вроде американский акцент. Ну, что-то не так…

— На Барбадосе британцы правили, — замечает Азамат Тимурович, открывая глаза.

— Так вот и я про то же. — Раяна с радостью. — Это я чуть позже просчитала. Проверяю его паспорт. Всё в ажуре. Система светит зелёным. Тогда я его спрашиваю: "Как у вас зовут отца". И вот здесь, я не смогу этого объяснить словами. Неуловимое это, — курсантка, вспоминая, — как-то, он чуть прищурился. Зло так. На мгновенье. Не ожидал, скорее всего… Ответ знал… Но не ожидал. Спохватился быстро. Мимику поправил мгновенно. Но я смогла уловить эту злость, напряжение, опасность, что ли.

В комнате пахнет старой бумагой, чаем и пылью, которую не выгонишь никаким проветриванием.

— Очень хорошо ты сейчас описала этот миг своего озарения, — кивает генерал с одобрением. — Именно из таких не объяснимых словами мгновений и состоит работа контрразведчика… Чутьё - это, наверно. — Генерал встает из-за стола медленно, но без немощи. — Не каждому дано поспевать за быстротой работы своего мозга и улавливать суть. Мозг видит многое. Но не каждый может за ним угнаться. Продолжай.

Азамат Тимурович начинает расхаживать по комнате.

— В этот момент я ещё не связала всё воедино. — Раяна сопровождает старого генерала взглядом. — А по факту? Чего злится на вопрос про имя отца? Ну, спросили. Ответил. Почему такая реакция?.. А если первое, что пришло в голову, от неожиданности, истинное имя своего настоящего отца? А потом в долю секунды сориентировался. Раз, — она рубит воздух рукой. — И отработал по легенде. А осадочек злости и мгновения растерянности, может, в физиогномику и вылезло?

— Ты совершенно права. Именно так это и работает, — соглашается Азамат Тимурович. — Только такому не научить. И в наших учебниках секретных не описать. Продолжай.

— Так я его про отца. Он отвечает, мол, "Джон… Джонатан Лайбер". И вот здесь меня как обухом по голове. — Лицо Раяны осеняется. — Он английскую "эР" как русский произнёс! В английском же нет отчётливой "эР". Они всё это сильно картавят. А Метис прям отчётливо так, чуть ли не с сибирским говором. И вот тогда я честно напряглась. — Она на мгновенье замолчала. — Но быстро сообразила… Прикинулась деревенщиной. Сбавила свой лондонский акцент. Проявила заинтересованность к его Парижу. Ну а что, он симпатичный.