О чём молчат сердца

"Раз в Крещенский вечерок девушки гадали..."

Сгущались сумерки. Двор, покрытый полумраком, освещал только мягкий снег, лежавший повсюду, да небольшие фонарики, повешенные у парадного входа.

Открыв окно, я украдкой высовываюсь наружу, тревожно вслушиваясь в тишину — не идёт ли кто? Мама уже, должно быть, легла спать, а отец по своему обыкновению засиделся за бумагами. Сейчас или никогда. Собравшись с духом, я вылезаю из окна, стараясь действовать как можно тише. Не хватало ещё только разбудить кого-нибудь из домашних. Вопросов потом не оберёшься.

Чуть ёжусь. Мороз пробирает до костей. Платье слишком тонкое, чтобы согреть меня в такой холод, да ещё и путается в ногах, но выбирать не приходится.

Неловко спрыгнув в сугроб, я досадливо потираю чуть ушибленную при падении лодыжку. И как только наши горничные так ловко управляются с делами в своих ещё более неудобных нарядах? Сущая мука, наверное.

Но даже все эти неприятности не смогут испортить мне настроение. Сегодня — Крещенская ночь, а значит, настало время для гаданий на жениха.

На самом деле не то чтобы я так уж сильно стремилась поскорее выйти замуж. Сколько бы раз мама ни пыталась меня сосватать, со всеми приглашёнными ею кандидатами я держалась одинаково безразлично-вежливо. Мне совсем не улыбалось стать женой одного из них — холодного, надменного, равнодушного человека. Я не раз видела, чем заканчиваются такие браки — мужчины быстро теряют интерес и начинают подолгу пропадать на службе, уделяя жёнам ровно столько внимания, сколько того требуют правила приличия. Супруги появляются вместе на балах и светских приёмах, вежливо улыбаются друг другу, ведут унылые светские беседы... И до самого конца жизни остаются бесконечно чужими людьми.

Как по мне, так нет участи хуже. Даже смерть выглядит куда более привлекательной, чем это унылое существование.

Конечно, я никогда не рискнула бы произнести подобные мысли вслух. Брак по любви могли себе позволить разве что бедняки, которым, кроме чувств, и предложить-то друг другу нечего. Девушке же моего положения не пристало даже думать о такой пошлости. Жених в первую очередь должен иметь состояние, достойное образование, безукоризненную репутацию в обществе. А уж отношения между молодыми считались сущим пустяком, о котором и беспокоиться не стоило. Как там говорится? Стерпится — слюбится.

И всё же в моём сердце по-прежнему жила надежда на другую судьбу. Оставаясь одна, я подолгу мечтала встретить того самого человека, с которым нас свяжут самые тёплые и нежные чувства. Представляла, как мы будем проводить время вместе, много беседовать, наслаждаться каждым взглядом и прикосновением...

Как ни мала была надежда на такой исход, я не могла от неё отказаться. А иначе зачем вообще жить на этом свете?

Сделав глубокий вдох, я стараюсь отбросить все ненужные мысли и сосредоточиться на деле.

В голове сами собой возникают строки из моей любимой баллады Василия Жуковского: «Раз в Крещенский вечер девушки гадали. За ворота башмачок, сняв с ноги, бросали...»

Бормоча себе под нос эти строки, я поворачиваюсь к забору и стягиваю сапожок, отороченный дорогим мехом. Меня снова охватывают сомнения — маменьке точно не понравится такая пропажа. А уж если она поймёт, чем я тут занималась, то мне и подавно несдобровать. Гадания она считала ужасным грехом и всегда жёстко пресекала в своём доме, не делая ни для кого исключений.

А впрочем, была не была.

Я замахиваюсь, чтобы сделать бросок, и в этот самый момент калитка нашей усадьбы распахивается. На мгновение наши взгляды с вошедшим мужчиной встречаются, но я не успеваю остановить руку, и сапог, описав кривую дугу над двором, прилетает прямиком ему в лицо.

Я замираю на месте, не в силах пошевелиться и, кажется, даже не дыша от ужаса. Первая мысль — бежать. Бежать отсюда без оглядки. Но ноги словно прирастают к месту, и я молча, с всё больше нарастающим испугом, наблюдаю за тем, как незнакомец барахтается в сугробе в паре метров от меня. Наконец, стряхнув с себя оцепенение, я бросаюсь к нему.

- Бога ради простите... Я не хотела попасть в вас... П-просто... - лепечу я что-то маловразумительное и нелепо топчусь возле него, не зная, то ли броситься наутёк, то ли помочь ему встать.

Мужчина приподнимает голову и с интересом взирает на меня некоторое время. В его взгляде нет ни тени гнева или раздражения от моей глупой выходки.

- Вот как? А на кого же тогда была рассчитана ваша маленькая диверсия, барышня? - слегка насмешливо, но как-то по-доброму поддевает меня он.

- Ни на кого, - ещё тише отвечаю я, смущённо опуская глаза. Мои щёки вспыхивают так ярко, что румянец виден, наверное, даже в темноте, и меня захватывает стыд. Представляю, насколько нелепо я выгляжу - в домашнем платье, обутая лишь в один сапог, с разметавшимися волосами. - Я... Я просто гадала.

- Гадали? - смеётся незнакомец, наконец вставая и отряхивая снег с шубы. Собирается что-то сказать, но нас прерывает голос, заставивший моё сердце ухнуть вниз.

- Что здесь происходит?

Обернувшись, я съёживаюсь под суровым взглядом отца, вышедшего на крыльцо. Вот теперь точно конец. Если наш таинственный гость ещё мог отпустить меня с миром, то он посадит меня под домашний арест на пару месяцев.

- Я-я... - заикаясь, начинаю я, лихорадочно придумывая оправдание. Но неожиданно мне приходят на помощь.

- Прошу простить за неудобства, Герман Алексеевич. Я ненароком поскользнулся, и ваша дочь любезно вышла мне помочь.

Отец кивает, кажется, удовлетворённый объяснением, и мне остаётся лишь постараться не выдать удивления.

- Что же вы так, Александр Николаевич. Надо быть аккуратнее, - произносит он, подходя ближе и коротко мне кивая. - Ступай в дом, Гера. Не дай бог заболеешь.

Вежливо откланявшись, я подхватываю сапог и поспешно возвращаюсь в свою комнату. Переодевшись в ночное, ложусь на кровать, но события вечера не дают мне уснуть. Что это было? Почему он прикрыл меня перед отцом? И кто он, этот "Александр?..