О чем молчит красная нить

1

Глава первая. Деревня под холмами

На окраине небольшой деревни стояла ветхая хижина. В ней не было окон — лишь узкие щели между рассохшимися досками, через которые внутрь просачивался холодный воздух. Крыша давно прохудилась, и если лежать на полу и смотреть вверх, казалось, будто между досками видно небо.

Ли Хуан сидел в самом дальнем углу комнаты. Он держался прямо, несмотря на слабость в теле, и выглядел здесь странно — слишком опрятный для этого места. Изумрудные одежды были чистыми, аккуратно застёгнутыми, словно он находился не в полуразвалившейся хижине, а в павильоне знатного рода. Его тёмные волосы были собраны золотой шпилькой с мелкими камнями, которые тускло поблёскивали в полумраке.

Ли Хуан смотрел в одну точку, не моргая. Мысли путались. Грудь сдавливало знакомым, тупым ощущением — будто внутри что‑то медленно стягивалось узлом. Он сделал неглубокий вдох, стараясь не закашляться.

«Слишком долго...» — мелькнуло в голове.

Скрип двери прозвучал резко, почти болезненно. Ли Хуан вздрогнул, но тут же взял себя в руки и поднял взгляд.

В хижину вошёл высокий мужчина. Красно‑чёрные одежды сидели на нём безупречно, подчёркивая прямую осанку и силу в каждом движении. На поясе слева висел меч; чёрная кисточка на рукояти слегка качнулась, когда он переступил порог. Волосы мужчины были собраны лентой в высокий хвост, а взгляд — спокойный, внимательный, слишком ясный для человека, который скрывается в такой глуши.

— О... Ян Хуа, — произнёс Ли Хуан негромко и снова прикрыл глаза. — Это ты.

— А ты ожидал кого‑то другого? — Ян Хуа слегка приподнял бровь. — Банду разбойников с подарками?

Ли Хуан едва заметно улыбнулся:

— Если бы они принесли чай, я бы их простил.

Ян Хуа тихо хмыкнул, проходя внутрь. Пол заскрипел под его шагами, но он двигался осторожно, словно не хотел тревожить не только дом, но и самого Ли Хуана.

— Как долго нам ещё здесь оставаться? — спросил Ли Хуан после короткой паузы.

— Ещё немного.

— «Немного» — это сколько? День? Неделя? Год?

— Если бы я знал точный срок, мы бы уже уехали.

Ли Хуан открыл глаза и посмотрел на него внимательнее:

— Почему именно эта деревня?

Ян Хуа устало выдохнул. Этот разговор происходил не впервые.

— Потому что за твою голову назначена награда, — сказал он ровно. — Вторая супруга твоего отца не намерена отступать.

— Разве ей мало того, что она уже сделала со мной? — Ли Хуан усмехнулся без радости. — Может, ей просто нравится процесс?

— Возможно. Но я не собираюсь проверять её мотивацию экспериментальным путём.

Тишина повисла между ними — плотная, но не тяжёлая. В этой тишине было понимание, выстроенное не словами, а временем.

Солнце уже клонилось к закату, когда дверь хижины распахнулась вновь. Внутрь вбежал пожилой мужчина. Он тяжело дышал, его лицо было искажено страхом.

— Господа... господа бессмертные... — голос дрожал. — Прошу вас... мой сын...

Ян Хуа сразу напрягся:

— Что случилось?

Старик заговорил сбивчиво, путая слова, но суть была ясна: ребёнок внезапно заболел, перестал есть, целый день не просыпался.

Ян Хуа перевёл взгляд на Ли Хуана. Тот уже поднялся — медленно, с усилием, но без колебаний.

— Показывайте дорогу, — сказал он спокойно.

По пути Ли Хуан чувствовал странный запах — сладковатый, навязчивый. Он старался дышать поверхностно, но запах всё равно цеплялся за горло.

«Неправильно», — подумал он.

Дом старика был скромным, но ухоженным. У входа росли яркие цветы — слишком яркие для этого места. Ли Хуан задержал на них взгляд дольше, чем следовало.

— Прошу вас, поспешите, — старик почти умолял.

В спальне было тихо. Мальчик лежал на кровати, бледный, неподвижный. Его дыхание было ровным, но слишком слабым.

Ян Хуа шагнул вперёд.

— Не прикасайся, — резко сказал Ли Хуан.

Ян Хуа остановился сразу. Не спросил почему. Просто отступил.

Ли Хуан подошёл сам. Колени слегка подрагивали, но он не позволил себе показать слабость. Когда его пальцы коснулись запястья мальчика, холод прошёл по коже.

«Ещё немного...» — сердце сжалось.

Он измерил пульс, закрыл глаза, прислушиваясь не к ци — к телу.

— Как долго он в таком состоянии? — спросил он.

— Со вчерашнего вечера...

Ли Хуан выпрямился:

— Он будет жить.

Старик рухнул на колени, рыдая. Ли Хуан почти не слышал его — он уже смотрел на цветы у входа.

— Уберите их, — сказал он. — Это ядовитые растения. Ваш сын пострадал из‑за них.

Он протянул мешочек с травами:

— Заварить. Дать настояться. Принимать дважды в день.

Когда они вышли, небо уже потемнело.

— Ты почувствовал это сразу, — сказал Ян Хуа тихо.

— Да.

— И как ты это называешь? Дар или проклятие?

— Усталость, — Ли Хуан слегка повёл плечом. — И желание выпить тот чай, который так и не принесли разбойники.

Ян Хуа усмехнулся:

— Если хочешь, я попробую их найти.

— Только не предлагай им сразиться за право подать мне чашку.

Они пошли дальше — рядом, молча. Как люди, которые не нуждаются в словах, чтобы понимать друг друга.

2

Глава вторая. Дорога сквозь тени

Они покинули деревню ещё до рассвета. Небо было чернильно‑тёмным, но на востоке уже проступала бледная полоска света — словно кто‑то осторожно поддёрнул край ночного покрывала. Дорога уходила между холмами: узкая, вытоптанная, будто её выбирали те, кому не хотелось быть замеченными.

Ян Хуа шёл первым, привычно отмечая каждую деталь. Горы были слишком тихими. Не беззвучными — нет. Птицы пели, ветер шевелил траву, где‑то далеко осыпался мелкий камень. Всё звучало... правильно. Как сцена, на которой забыли актёров.

Он незаметно сбавил шаг, выравнивая дыхание, и чуть выдвинулся вперёд, закрывая Ли Хуана спиной. Тот шёл молча, как всегда. Не жаловался, не замедлялся нарочно — но Ян Хуа видел: каждый подъём давался ему тяжелее, чем тот показывал. Это была не слабость — привычка терпеть.

— Мы скоро остановимся, — сказал Ян Хуа ровно, будто речь шла о погоде.

Ли Хуан ничего не ответил. Только кивнул. И в этот момент воздух изменился.

Не движение — намерение. Будто кто‑то очень внимательно вдохнул.

Ян Хуа остановился резко, выставив руку в сторону, преграждая путь. Ли Хуан замер сразу, не задавая вопросов.

Из тумана выступила фигура. Потом вторая. Потом третья. Не прятались. Не торопились.

— Мы не ищем неприятностей, — раздался спокойный голос. — Забираем своё — и уходим.

Ян Хуа медленно усмехнулся. В его улыбке не было веселья — только холодная оценка.

— Тогда вы ошиблись дорогой.

Он чувствовал их. Не ци — направленность. Всё было сведено к одной точке. К человеку у него за спиной.

— Заклинатель, — продолжил голос. — Ты можешь не вмешиваться.

Это было сказано без угрозы. Как факт. И именно это насторожило больше всего.

Ян Хуа не ответил сразу. Он лишь сделал полшага вперёд, полностью закрывая Ли Хуана собой.

— Он не один, — сказал он наконец.

Первый удар был быстрым — не заклинание, а проверка. Пространство вздрогнуло, как натянутая струна, камни под ногами сдвинулись, и двое противников отступили, теряя равновесие. Третий исчез — растворился в тумане, будто его и не было.

Ян Хуа даже не повернул головы.

— Ты в порядке? — спросил он, не глядя на Ли Хуана.

— Если ты спрашиваешь, не упал ли я в обморок, то нет, — отозвался тот с едва заметной иронией. — Хотя соблазн был.

Ян Хуа коротко хмыкнул.

— Держи сарказм наготове. Возможно, пригодится.

Они двинулись дальше, петляя между скал. Туман цеплялся за одежду, словно пытался удержать.

Ночь в горах

Костёр был маленьким и почти не давал света. Ян Хуа развёл его так, чтобы пламя не поднималось выше камня, за которым они укрылись. Он действовал быстро и точно — без лишних движений, как человек, привыкший ночевать в опасных местах.

Ли Хуан сидел напротив, спина прямая, руки сложены на коленях. Его лицо оставалось спокойным, даже отстранённым, словно холод ночи его не касался. Если бы не слишком ровное дыхание, можно было бы подумать, что он совсем не устал.

— Здесь безопасно, — сказал Ян Хуа, не глядя на него.

— В горах не бывает безопасных мест, — отозвался Ли Хуан. — Бывают лишь те, где пока не напали.

Ян Хуа бросил на него короткий взгляд, в котором мелькнуло одобрение.

Ветер принёс запах сырого камня. Где‑то внизу осыпалась мелкая галька.

— Те люди... — начал Ян Хуа и замолчал.

Ли Хуан понял, о чём он хочет спросить, ещё до слов.

— Они действовали осторожно, — сказал он. — Слишком.

— Значит, знали, кого ищут.

— Или кого не должны задеть, — спокойно поправил Ли Хуан.

Ян Хуа медленно сел напротив. Между ними было достаточно расстояния, чтобы не мешать друг другу — и достаточно близко, чтобы слышать дыхание.

— В твоей семье, — сказал он негромко, — были люди, связанные с подобными техниками?

Ли Хуан не ответил сразу. Он смотрел в огонь, и отражение пламени не делало его взгляд мягче — лишь глубже.

— Семья Ли, — произнёс он наконец, — всегда любила заимствовать чужое и называть это традицией.

Слова прозвучали ровно. Без горечи. Но Ян Хуа услышал в них давно принятую правду.

— Павильон, где ты жил, — продолжил Ли Хуан, — был построен не для уединения. Он стоит на старом узле меридианов земли. Там удобно... ослаблять.

Ян Хуа резко поднял взгляд.

— Значит, это было сделано намеренно.

— Да.

— И ты знал?

— Я догадывался, — ответил Ли Хуан. — Но до определённого момента это не имело значения.

Ян Хуа сжал кулак. В голове крутился вопрос: «Почему ты молчал?» Но он не задал его. Вместо этого сказал:

— А потом?

— Потом я понял, что моё состояние — не побочный эффект. — Ли Хуан слегка склонил голову. — Это был расчёт.

Наступила тишина. Пламя дрогнуло, когда он произнёс слово «расчёт», и Ян Хуа понял: это не конец разговора.

— Ты поэтому ушёл? — спросил он.

— Я ушёл, потому что остаться означало умереть тихо, — ответил Ли Хуан. — А уход — оставить след.

Ян Хуа долго смотрел на него. В свете костра его лицо казалось резче, чем обычно, — линии скул, тень от бровей.

— Они не остановятся, — сказал он. — Если ты — прямой наследник...

— Они уже не остановились, — мягко перебил Ли Хуан. — Просто раньше я был удобнее живым.

Он поднялся, словно разговор был завершён. Движения оставались точными, без спешки, без слабости.

— Нам стоит двигаться на рассвете, — добавил он. — Чем дальше от земель Ли, тем больше они будут ошибаться.

Ян Хуа тоже встал. В воздухе витал запах гари и сырости — обычный для ночи в горах. Но теперь к нему примешивалось что‑то ещё. Тревога.

— Ты слишком спокойно об этом говоришь, — заметил он.

— Если позволю себе злиться, — ответил Ли Хуан, — я потеряю ясность.

Он повернулся, чтобы лечь у камня, спиной к склону. В его движениях не было ни напряжения, ни спешки. Только холодная, выверенная точность.

Ян Хуа остался стоять. Он смотрел на тлеющие угли, на туман, ползущий между скал, и думал: «Он знает больше, чем говорит. И это пугает».

3

Глава третья. Тень семьи Ли

Весть дошла до поместья Ли быстрее, чем должен был донести обычный гонец. Словно сама земля, пропитанная древними меридианами, передала новость по невидимым нитям — от камня к камню, от тени к тени.

Во внутреннем дворе стояла тишина — та самая, что возникает не от покоя, а от строгого порядка. Фонари ещё не были зажжены, но служанки уже скользили по дорожкам, опустив головы, словно опасались поднять взгляд на окна второго павильона.

Там, за резными ставнями, Су Мянь сидела у стола, перебирая чётки. Её движения были медленными, выверенными, а лицо — спокойным. Слишком спокойным для женщины, которая только что узнала, что тот, кого она считала почти мёртвым, покинул земли семьи.

— Повтори, — сказала она мягко, не поднимая глаз.

Слуга опустился на колени ниже, чем того требовал этикет. Его тень дрожала на полированном полу, будто пыталась убежать раньше хозяина.

— Молодой господин Ли Хуан... покинул павильон. Его видели в горах. Он не один.

Чётки остановились. Бусины замерли между пальцев — как три десятка маленьких судеб, ждущих решения.

— Не один? — переспросила Су Мянь, словно это было самое незначительное из сказанного. — Кто с ним?

— С ним заклинатель. По описанию — из знатной секты. Высокий, в красно‑чёрном, с мечом.

На мгновение в её взгляде мелькнуло раздражение. Лёгкое. Почти незаметное. Но слуга почувствовал его кожей — как холод перед грозой.

— Значит, он всё‑таки решил оставить след, — произнесла она задумчиво. — Глупо.

Она поднялась и подошла к окну. Сад внизу был ухожен, идеален — таким, каким должен быть дом, где не должно оставаться лишних людей. Каждый куст, каждый камень лежали на своём месте. Как и люди.

— Убить его сейчас — значит признать его ценность, — сказала она, глядя на ровную линию кипарисов. — А этого нельзя допустить.

Слуга не смел дышать.

— Мы сделаем иначе.

Она повернулась, и на её лице появилась мягкая, почти материнская улыбка. Но глаза оставались холодными, как вода в глубоком колодце.

— Пусть слухи опередят его. Пусть в орденах узнают, что наследник семьи Ли сбежал, украв древний артефакт . Пусть его имя будет связано не с жалостью, а с подозрением.

Су Мянь взяла со стола письмо, заранее подготовленное, и передала слуге. Бумага была тонкой, почти прозрачной — как ложь, которую легко принять за правду.

— Отправь это в Учение Цветка. И ещё одно — в Небесную секту.

Слуга замер. Его пальцы сжали свиток, но не спешили убрать.

— Госпожа... если он доберётся до Северного сияния...

Улыбка Су Мянь стала тоньше, словно лезвие, которое ещё не обнажили.

— Тогда они сами зададут ему вопросы. А если он не доберётся — никто не станет искать.

Она снова села за стол и взяла чётки. Бусины скользнули между пальцев, отсчитывая ритм её мыслей.

— Он всегда был слишком живучим для ребёнка, которого не любили, — произнесла она спокойно. — Но живучесть — не защита от чужих рук.

Слуга поклонился и исчез, растворившись в полумраке коридора. Его тень скользнула по стене и пропала, как след на воде.

Во дворе зажглись первые фонари. Их свет дрожал на листьях, создавая иллюзию движения там, где всё было неподвижно.

А далеко в горах Ли Хуан ещё не знал, что его имя уже снова принадлежит не ему — а игре, в которой он должен либо стать фигурой, либо перевернуть доску.

4

Глава 4. Озеро, которое помнит

Деревня у озера не была мёртвой. Она просто жила слишком тихо — словно затаила дыхание и боялась выдохнуть.

Ли Хуан заметил это сразу, ещё до того, как они спустились с горной тропы. Дым из очагов поднимался ровно, без спешки, будто каждый дом бережно хранил свой огонь. Дети не бегали по улицам, а сидели на порогах, перебирая камешки и изредка перешёптываясь. Собаки не лаяли — лишь лениво поднимали морды, провожая чужаков взглядом. Даже колокольчик у входа в харчевню звякнул как‑то неохотно, будто его давно не трогали, а теперь разбудили против воли.

Люди здесь говорили мало. А если и говорили — смотрели не на собеседника, а куда‑то в сторону озера. Их голоса звучали приглушённо, словно боялись потревожить воду.

Озеро лежало неподвижно. Не блестело. Не отражало небо. Оно было цвета старого нефрита — мутного, тяжёлого, слишком плотного для обычного озера. Поверхность казалась застывшей, будто покрытой тонкой плёнкой времени.

— Здесь не любят лишних глаз, — тихо сказал Ян Хуа, когда они проходили по главной улице.

Это было не замечание. Скорее — констатация. Он шёл ровно, не оборачиваясь, но Ли Хуан знал: заклинатель уже отметил каждый дом, каждую тень, каждый взгляд из‑за ставен.

Ли Хуан кивнул. Он держался чуть позади, как обычно. Слушал. Смотрел. Запоминал. Ему не нужно было задавать вопросы — ответы были в мелочах:

* в том, как женщина быстро увела сына с дороги, едва заметив их;

* в том, как старик у колодца уронил ведро, когда Ян Хуа попросил воды (и как долго потом молчал, глядя на рябь);

* в том, как староста слишком долго подбирал слова, прежде чем заговорить о пропавших.

— Молодые... — сказал староста наконец, сцепив пальцы так крепко, что побелели костяшки. — Всегда молодые.

— Когда? — спросил Ян Хуа.

— По‑разному. Иногда через день. Иногда неделями тишина. А потом сразу двое.

— Тела находили?

Староста покачал головой.

— Ничего не находили.

Это «ничего» повисло между ними тяжёлым грузом. Ли Хуан поднял взгляд. Староста смотрел на него с надеждой, от которой хотелось отвернуться. Такой смотрят на лекарей, когда уже перепробовали всё, а болезнь всё равно остаётся.

— Озеро близко к домам? — спросил он наконец.

Староста вздрогнул. Словно это слово нельзя было произносить вслух.

— Слишком близко, — ответил он после паузы.

Вечер в деревне

К закату деревня словно замирала. Окна закрывались раньше, чем солнце касалось горизонта. Двери запирались на засовы, которые выглядели слишком крепкими для обычных крестьянских домов — будто каждый порог был маленькой крепостью.

Женщины молились шёпотом, их ладони скользили по нитям бус, отсчитывая не слова, а страхи. Мужчины сидели у костров, пили молча, и даже дым от их трубок стелился низко, будто боялся подняться выше крыш.

Ли Хуан сидел у окна, завернувшись в плащ. Свет лампы дрожал, отражаясь в его глазах. Он слушал, как внизу кто‑то спорит — вполголоса, будто боялся, что его услышат стены:

— ...она забрала моего брата...

— Тише! Хочешь, чтобы и тебя?..

Он закрыл глаза. Ему было знакомо это чувство. Когда страх становится частью быта. Когда к нему привыкают. Когда он перестаёт удивлять.

Ян Хуа вернулся поздно. Его шаги были ровными, но Ли Хуан уловил напряжение ещё до того, как заклинатель заговорил.

— В горах чисто, — сказал Ян Хуа. — Но у воды... странно.

— Как именно? — спросил Ли Хуан, не открывая глаз.

— Ци течёт, как будто кто‑то всё время её мешает. Не зло. Не духи. Что‑то другое.

Ли Хуан медленно кивнул. Он чувствовал это с самого начала. Озеро не было источником зла. Оно было вратами. Но говорить об этом вслух он не стал.

— Не уходи ночью, — добавил Ян Хуа после паузы.

Ли Хуан открыл глаза и посмотрел на него. Взгляд был спокойный, почти равнодушный.

— Я не ребёнок.

— Я знаю, — ответил Ян Хуа с лёгкой усмешкой. — Поэтому и говорю.

Ночь у воды

Ли Хуан проснулся резко. Не от звука. От ощущения. Словно кто‑то стоял слишком близко — так близко, что дыхание касалось кожи.

Комната была пустой. Лампа давно погасла. За окном — туман, густой, как молоко. Озеро не было видно, но он знал, где оно. Это было не любопытство. И не зов. Это было чувство, что если он не пойдёт, что‑то останется недосказанным. Незавершённым.

Он сидел на кровати долго. Считал вдохи. Прислушивался к телу. Боль была привычной. Слабость — тоже.

«Я просто посмотрю», — подумал он.

Он вышел тихо. Не потому что боялся разбудить Ян Хуа. А потому что не хотел, чтобы его останавливали.

Берег был холодным. Камни — влажными, покрытыми росой, которая блестела в темноте, как рассыпанные слёзы. Вода неподвижной. Ни ветерка, ни волны. Только тишина, такая плотная, что её можно было потрогать.

Ли Хуан присел. Не торопясь. Не импульсивно. Как человек, который всю жизнь знает: если спешить — станет хуже.

Он протянул руку.

И мир медленно, без сопротивления, сместился.

5

Глава 5. Тишина у воды

Озеро было неподвижным. Не спокойным — именно неподвижным, словно время вокруг него остановилось. Ветер, который ещё минуту назад шевелил траву у подножия холмов, здесь затихал, будто не решался приблизиться. Даже ночные насекомые не подлетали к воде — их стрекот обрывался на границе прибрежной травы, как будто кто‑то невидимый поставил знак «вход воспрещён».

Ян Хуа заметил это не сразу. Сначала он просто ждал.

Он привык ждать — выверенно, внимательно, не позволяя мыслям разбредаться. Так он делал всегда, когда что‑то казалось неправильным, но ещё не показывало клыки. Он стоял на берегу, скрестив руки за спиной, и смотрел на отражение луны, которое не дрожало даже от его дыхания. Поверхность воды была гладкой, как зеркало из чёрного стекла, в котором не видно ни трещин, ни отражений — только бледный круг луны, будто пришпиленный к глубине.

Ли Хуан ушёл давно. Слишком давно.

Ян Хуа несколько раз прошёл вдоль берега — медленно, не оставляя следов, прислушиваясь. Его слух ловил всё: далёкий плеск воды в реке ниже по склону, ночной треск древесины в деревне, шаги сторожевого пса за холмом. Но не то, что он искал.

Ни шагов.

Ни дыхания.

Ни знакомого ритма чужого присутствия рядом.

«Он бы не ушёл так далеко», — подумал Ян Хуа вначале.

Потом: «Он мог задержаться».

Потом мыслей стало меньше. Осталась только пустота — ровная, холодная, та, что приходит не внезапно, а медленно, как вода, заполняющая трещину в камне.

Он остановился. Вспомнил, как Ли Хуан молчал за ужином, рассеянно помешивая чай, будто искал в чашке ответы. Вспомнил, как долго смотрел на воду днём, будто что‑то взвешивал. Вспомнил, как ушёл, не сказав ни слова — не из неуважения, а потому что уже принял решение.

— Ты снова не предупредил, — тихо сказал Ян Хуа, и слова растворились в ночи.

Он не чувствовал злости. Злость требует излишка эмоций. Было другое — тяжёлое, ровное чувство ответственности. Если Ли Хуан исчез, значит, опасность была реальной. Если он пошёл один — значит, не хотел втягивать.

Ян Хуа присел у воды и внимательно посмотрел на поверхность. Ци здесь вела себя неправильно. Она не была тёмной, не была зловещей — наоборот, слишком чистой, слишком гладкой. Как хорошо отполированный клинок, в котором не видно зазубрин, пока не проведёшь по нему пальцем.

Он опустил ладонь к воде, но не коснулся. Холод исходил не от поверхности — от глубины. «Озеро не принимает касаний», — понял он.

В этом не было магии, к которой он привык. Не было вызова, не было открытой угрозы. Это место ждало, и именно это делало его опасным.

Ян Хуа выпрямился. Он мог уйти. Мог вернуться в деревню, собрать сведения, поискать обходные пути, дождаться рассвета. Но тогда он слишком хорошо знал, что произойдёт.

Ли Хуан будет бороться — до последнего. Без помощи. Без свидетелей.

Эта мысль была неприятной. Не болезненной — именно неприятной, как заноза под ногтем. Она не давала сосредоточиться и требовала решения.

Ян Хуа медленно снял накидку и аккуратно сложил её на камень. Это был жест не спешки, а порядка. Так он делал всегда перед тем, как вступить в бой, исход которого нельзя было просчитать.

Он проверил меч — не потому что собирался сражаться, а потому что это напоминало ему, кто он есть. Лезвие блеснуло в лунном свете, будто улыбнулось: «Я здесь. Я готов».

Закрыл глаза. На один вдох.

В этот момент он ясно понял: если Ли Хуан жив, то не сдаётся. Если не сдаётся — значит, ждёт не спасения, а шанса.

— Я иду, — сказал Ян Хуа тихо, не повышая голоса.

Слова были не обещанием и не клятвой. Просто фактом.

Он шагнул вперёд. Вода сомкнулась вокруг его ног без звука. Не было всплеска, не было сопротивления — словно он входил не в озеро, а в плотную тень. Холод поднялся мгновенно, обволакивая, сжимая, лишая ощущения глубины.

На мгновение Ян Хуа ощутил странное — как будто кто‑то заметил его. Не остановил. Не помешал. Просто принял к сведению.

Вокруг него развернулся иной мир:

* вода стала прозрачной, как воздух, но тяжелее;

* звуки исчезли, оставив лишь гул в ушах — низкий, ритмичный, будто биение огромного сердца;

* тени на дне двигались, не подчиняясь законам света.

Он сделал шаг. Второй. Третий. Вода не мешала — она вела.

Где‑то впереди, в глубине, мерцал слабый свет. Ян Хуа знал: это не отражение луны. Это — след.

«Если он решил устроить мне экскурсию по подводному царству, то мог бы хотя бы предупредить», — мысленно усмехнулся Ян Хуа. «Хотя, зная его, он, скорее всего, считает, что я сам должен догадаться».

Он вспомнил, как однажды Ли Хуан, получив ранение, отказался от помощи, заявив: «Это не рана, это... деталь образа». Тогда Ян Хуа едва сдержался, чтобы не ответить: «Тогда я добавлю к твоему образу пару швов — для симметрии».

6

Глава 6. Где вода не отпускает

Вода не была холодной — и это сразу насторожило Ли Хуана. Холод был бы понятным, логичным, даже уютным в своём роде. Но здесь его окружало нечто иное: вязкое, плотное тепло, будто он оказался не в озере, а внутри чужого дыхания. Оно обволакивало, проникало под кожу, заставляло чувствовать себя... гостем. Нежеланным, но пока терпимым.

Он не тонул. Именно это было неправильно.

Под ногами не было дна. Над головой — поверхности. Пространство существовало без ориентира, без направления, и всё же не распадалось. Оно держало — мягко, настойчиво, словно проверяло, насколько хватит выдержки. Как заботливая мать, которая слишком крепко обнимает ребёнка, забывая, что ему нужно дышать.

Ли Хуан сделал шаг. Затем ещё один.

Каждое движение отзывалось лёгким сопротивлением, будто воздух стал густым, почти жидким — как сироп, в котором медленно тонут капли мёда. Он двигался осторожно, экономя силы, не позволяя дыханию сбиваться. Паника — роскошь. Страх — допустим, но только если он тихий, как шёпот за спиной, который можно игнорировать, если очень постараться.

«Не впервой», — подумал он, усмехаясь про себя. — «Хотя в прошлый раз хотя бы было понятно, куда падать».

Боль в груди была привычной. Слабость — тоже. Его тело всегда напоминало ему о границах. Сейчас разница была лишь в том, что эти границы стали уже. Но это не значило, что их нельзя раздвинуть.

Он остановился и закрыл глаза. Прислушался.

Здесь не было звуков — ни шороха воды, ни биения сердца. Только тишина, насыщенная... памятью. Ощущение, что пространство помнит тех, кто здесь был. Не как лица или голоса — как отпечатки, как следы на мокром песке, которые не смывает волна. Они не исчезали — просто ждали своего часа.

Ли Хуан медленно вдохнул. Воздух (или то, что его заменяло) наполнил лёгкие непривычной тяжестью. Он почувствовал вкус — не воды, не соли, а чего‑то древнего, как пыль на страницах забытой книги.

— Значит, ты не берёшь силой... — прошептал он. — Ты ждёшь.

Ответа не последовало. Но давление вокруг изменилось — едва уловимо, как сдвиг тени при движении луны. Словно что‑то обратило на него внимание. Не враждебно. Любопытно. Как ребёнок, который впервые видит незнакомое насекомое и не знает, то ли его прихлопнуть, то ли рассмотреть поближе.

Он открыл глаза.

Перед ним, в мутной глубине, проступали очертания. Не тела — тени. Слишком ровные, слишком неподвижные. Люди, застывшие в последнем мгновении между шагом и падением. Их позы говорили о разных чувствах:

* один тянул руку вперёд, будто хватался за ускользающую надежду;

* другой склонил голову, словно принимал неизбежное;

* третий стоял прямо, с вызовом глядя в пустоту.

Ли Хуан не отвёл взгляда. Он знал этот взгляд. Так смотрят на него в доме Ли. Так смотрят на того, кого уже списали, но ещё не похоронили. На того, кто слишком слаб, чтобы быть угрозой, но слишком жив, чтобы исчезнуть без следа.

— Я не останусь, — тихо сказал он, и слова повисли в густом воздухе, как капли ртути. — Хотя, признаюсь, место довольно уютное. Если бы не эта странная атмосфера.

Он опустился на колено, коснувшись поверхности, которая не была ни землёй, ни водой. Ци он не использовал — даже мысль об этом отозвалась тупой болью под рёбрами. Вместо этого он сделал то, что умел лучше всего: начал анализировать.

Ощущения. Потоки. Пульсацию пространства. Ритм, который не был ритмом сердца, но имел свою логику. Он мысленно рисовал карту — не местности, а ощущений. Вот здесь давление сильнее, здесь — слабее. Здесь пространство как будто дышит, а здесь — застыло.

Это не ловушка. И не зверь. Это — узел. Место, где что‑то было повреждено, а потом десятилетиями подпитывалось чужими жизнями, чтобы не распасться окончательно. Как рана, которую не лечат, а лишь прикрывают повязкой, надеясь, что она сама затянется.

— Ты лечишься, — понял он. — Плохой способ. Хотя, если честно, я тоже предпочитаю не ходить к лекарям. Но это не значит, что нужно превращаться в медицинский курьёз.

Ответом стало движение. Тени дрогнули, их очертания размылись, будто ветер тронул поверхность воды. Давление усилилось — не грубо, а настойчиво, как пальцы, проверяющие прочность стены. Пространство словно сжалось, пытаясь придавить его к себе, удержать, сделать частью этого вечного застывшего мгновения.

Ли Хуан закашлялся, но устоял. Боль прошила грудь, на мгновение потемнело в глазах, но он не позволил себе упасть.

Он вспомнил павильон. Вспомнил окна, которые никогда не открывались полностью. Вспомнил, как его «берегли», пока медленно ломали. Как говорили: «Ты слишком слаб. Ты не выдержишь. Ты не справишься».

«Не сейчас», — подумал он, стиснув зубы. — «Не здесь. Не так».

Он поднялся и сделал шаг вперёд — прямо туда, где давление было сильнее всего. Боль стала острой, режущей, но он не остановился.

— Если ты хочешь удержать меня, — сказал он хрипло, но с усмешкой, — придётся стараться лучше. Я, знаешь ли, очень упрямый. Даже когда не хочу.

Он знал: выход есть. Такие места всегда оставляют щель. Не для силы — для упрямства. Для тех, кто не сдаётся, даже когда мир говорит: «Сдайся». Для тех, кто продолжает идти, хотя каждый шаг — это вызов самому себе.

Где‑то далеко, за толщей этого искажённого пространства, что‑то дрогнуло. Словно отклик. Или эхо. Или просто игра воображения.

Ли Хуан не знал, был ли это Ян Хуа. Не знал, ищет ли его кто‑нибудь. Но он верил: если есть хоть малейший шанс, что кто‑то идёт по его следу, он не имеет права сдаваться. Потому что сдаваться — значит позволить этому месту стать ещё сильнее. Стать ещё больше. Стать ещё... живее.

Он сделал ещё один шаг.

И мир вокруг впервые дал трещину. Тонкую, едва заметную, как царапина на стекле. Но она была. Она светилась. Она звала.

7

Глава 7. Цена шага

Трещина исчезла так же быстро, как появилась. Ли Хуан замер, едва не потеряв равновесие. Пространство вокруг снова стало плотным, тяжёлым, словно кто‑то недовольно сомкнул пальцы. Давление вернулось — сильнее прежнего, будто само озеро усмехнулось: «А ты думал, всё так просто?»

Он медленно выдохнул, чувствуя, как воздух (если это вообще был воздух) царапает горло.

— Поспешил... — признал он негромко, с лёгкой усмешкой. — Ну что ж, бывает. В следующий раз возьму с собой карту и предупредительный колокольчик.

Ошибка была простой и потому особенно болезненной: он решил, что понял слишком много. Что уже может двигаться увереннее. Здесь же любое самодовольство наказывалось мгновенно — словно невидимый учитель щёлкал по лбу за каждую лишнюю мысль: «Не зазнавайся, мальчик».

В груди вспыхнула боль — резкая, жгучая, как раскалённый прут, вонзившийся между рёбер. Ли Хуан согнулся, упираясь ладонью в зыбкую поверхность под ногами. Она дрогнула, будто живая кожа, и отозвалась глухим гулом. Дыхание сбилось, во рту появился металлический привкус.

Кровь.

Он провёл языком по губам и почувствовал её вкус — солоновато‑железный, знакомый до тошноты. Глухо усмехнулся:

— Значит, вот так. Ну хоть не скучно.

Тени вокруг дрогнули. Они приблизились — не резко, не угрожающе. Скорее с любопытством. С тем самым вниманием, которое испытывают к тому, кто больше не кажется сильным. Как стая ворон, кружащая над раненым зверем: «Ещё дышит? А если подтолкнуть?»

Ли Хуан заставил себя выпрямиться.

Он не позволял себе думать о теле. Тело всегда подводило. Если слушать его слишком внимательно — далеко не уйдёшь. «Боль — это просто шум, — напомнил он себе. — Как скрип старых ворот. Не значит, что они не откроются».

Он снова прислушался к пространству, но теперь иначе. Не ища слабость — ища ритм. Это место жило циклами. Прилив — отступление. Сжатие — разрежение. Он уловил это не сразу, но когда уловил, понял: оно не бесконечно.

Оно устало.

«Ты старое, — подумал он, глядя в мутную глубину. — Ты слишком долго держишься. Наверное, даже сам забыл, зачем».

Он сделал шаг — не вперёд, а в сторону. Затем ещё один. И ещё. Не пытаясь прорваться, а обходя, словно больной орган, который нельзя трогать напрямую. Каждое движение отдавалось болью — то колющей, то тянущей, то такой острой, что перед глазами вспыхивали искры.

В висках стучало, будто кто‑то бил в барабаны, задавая ритм его шагам. Перед глазами временами темнело, и тогда он шёл на ощупь, представляя, что это просто туманный утренний лес, где он когда‑то тренировался в детстве. «Ничего нового. Просто ещё одна тренировка».

В какой‑то момент он оступился и упал на колено, с трудом удержав равновесие. Ладонь скользнула по поверхности, и он почувствовал, как что‑то холодное и липкое обволокло пальцы. «Ну конечно, — мысленно фыркнул он. — Даже здесь без неприятных сюрпризов не обходится».

Тени подошли ближе.

Ли Хуан увидел лица. Юные. Испуганные. Некоторые — почти спокойные, будто в последний миг смирились. Одно из них — девочка лет десяти — смотрела на него с любопытством, чуть склонив голову. Её волосы плавали вокруг, как водоросли, а глаза были слишком взрослыми для такого лица. «Ты тоже не хотел оставаться, — подумал он. — Но тебя не спросили».

Он снова поднялся.

В этот раз он не стал идти дальше. Вместо этого опустился на колени и коснулся поверхности обеими ладонями, закрыв глаза. Ци он по‑прежнему не использовал. Вместо этого он слушал тело — не боль, а слабые отклики, едва заметные изменения температуры, давления, пульсации. Как врач, который не доверяет приборам, а полагается на пальцы и слух.

И понял.

Выход не там, где давление меньше. И не там, где пространство ломается.

Выход — там, где оно залечивает себя. Там, где тени исчезают быстрее. Там, где память стирается.

Он представил это место как рану, которая пытается затянуться. Края её пульсировали, то сходясь, то расходясь, как губы, пытающиеся произнести забытое слово. «Ты не хочешь меня удержать, — осознал он. — Ты хочешь избавиться от меня. Значит, я могу воспользоваться этим».

Ли Хуан медленно повернул голову.

Вдалеке пространство было мутнее. Гуще. Как рубец. Оно пульсировало, то набухая, то опадая, будто дышало. «Вот оно, — подумал он. — Место, где ты пытаешься стать целым. Где ты забываешь».

Он поднялся и сделал шаг туда.

Боль вспыхнула сразу, словно предупреждение. Он стиснул зубы и продолжил. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. В груди стало жечь, дыхание превратилось в рваные вдохи, будто он бежал по дну колодца, где воздух становился всё гуще и гуще.

Он чувствовал, как тело сдаётся. Мышцы дрожали, пальцы немели, а перед глазами плыли цветные пятна — красные, зелёные, фиолетовые, как в калейдоскопе. «Если упаду, уже не встану», — мелькнула мысль. Но следом пришла другая: «А кто сказал, что я упаду?»

Он шёл.

«Я не могу умереть здесь», — подумал он. Не из страха. Из упрямства. Потому что если он сдастся, то всё это — боль, холод, тени — станет победой. А он не любил проигрывать. Даже когда шансы были один к тысяче.

Его пальцы дрожали, когда он коснулся этого места. Пространство поддалось — неохотно, с сопротивлением, будто кто‑то держал невидимую дверь и не хотел её открывать. Вспышка боли была такой сильной, что он вскрикнул, впервые позволив себе звук.

Мир перед глазами поплыл.

Последнее, что он успел почувствовать, — как что‑то откликнулось. Не здесь. Где‑то снаружи.

Словно далёкий звон колокольчика.

Словно голос, зовущий по имени.

Словно рука, протянутая сквозь тьму.

8

Глава 8. То, что не хотело быть разрушенным

Когда Ян Хуа вошёл в озеро, вода не сомкнулась. Она обтекла его — словно пространство само подстраивалось под его присутствие, будто говорило: «Ладно, ты не совсем чужой. Но и не свой».

Не всплеск, не холод, не резкий перепад. Только плотность, сразу давящая на грудь и виски, заставляющая каждое движение быть осознанным. Как будто он шёл по коридору, где стены медленно сближаются, проверяя: «А ты точно пройдёшь?»

Это место не было стихийным. Оно было создано — продуманно, расчётливо, с холодной логикой механизма, который не знает усталости.

Ян Хуа не выпустил Ци сразу. Он позволил телу утонуть ровно настолько, чтобы система приняла его за часть себя. Давление усилилось — медленно, настойчиво, будто проверяя, где проходит граница допустимого. «Ну-ка, ну-ка, покажи, где ты сломаешься», — словно шептало пространство.

И тогда он почувствовал людей.

Их было много.

Они не тонули и не задыхались. Их тела находились в устойчивом равновесии — дыхание ровное, сердца бились спокойно, мышцы расслаблены. Это было не бессознательное состояние и не сон. Это было удержание. Как куклы, подвешенные на нитках, но убеждённые, что стоят сами.

Озеро не брало силой. Оно забирало тех, кто позволял. Тех, кто устал. Тех, кто уже не сопротивлялся.

Ян Хуа ощутил, как система мягко, но настойчиво тянется к нему — не к телу, а к сознанию. В голову начали просачиваться ощущения:

* усталость, будто он шёл три дня без сна;

* отказ, тихий шёпот: «Зачем бороться? Всё уже решено»;

* желание остановиться, перестать быть тем, кто отвечает, кто держит мир на плечах.

Он узнал этот приём.

Это не было воздействие — это было эхо чужих решений, оставшееся в структуре. Как запись на старой пластинке, которая играет снова и снова, даже если никто не слушает.

— Значит, ты всё ещё работаешь, — подумал он, усмехаясь про себя. — Ну что ж, давай поиграем. Только правила теперь мои.

Он двинулся глубже.

И тут равновесие нарушилось.

Среди ровного, усыпляющего потока появилось искажение — резкое, болезненное, будто кто‑то сопротивлялся изнутри. Ян Хуа остановился мгновенно.

Ли Хуан.

Он ощущался иначе. Его присутствие не растворялось в системе, не сливалось с покоем. Его меридианы, уже повреждённые ранее, вступили с озером в прямой конфликт. Он не принимал предложенный покой — он боролся. Как человек, который упрямо встаёт после каждого падения, даже если все вокруг говорят: «Хватит, ты проиграл».

И озеро отвечало.

Давление вокруг него усиливалось, поток становился плотнее, будто система пыталась привести его к заданному состоянию любой ценой. Ян Хуа ясно увидел принцип: озеро не различало людей — оно усиливало слабое, выравнивало, ломая. Как садовник, который обрезает ветки, чтобы дерево росло «правильно».

И Ли Хуан был самым уязвимым.

— Ты не должен был попасть сюда, — холодно подумал Ян Хуа, но внутри что‑то сжалось. — Но если уж ты здесь... придётся вытаскивать.

Теперь сомнений не было.

Это место нельзя было «ослабить» или очистить. Оно существовало за счёт стабильности. Значит, разрушать нужно было сам принцип удержания. Как сломать механизм, а не чинить его детали.

Как только Ян Хуа начал формировать разрыв, озеро отреагировало.

Резко.

Давление обрушилось сразу со всех сторон. Виски сжало так, что зрение на мгновение потемнело. Поток воды пошёл против него, движения стали вязкими, словно он пытался пробиваться сквозь живую плоть.

Озеро сопротивлялось.

Не яростно — упрямо. Как механизм, который не понимает, почему его ломают, но продолжает выполнять заложенную функцию. «Я должен удерживать. Я должен сохранять. Я не могу остановиться».

В сознание хлынули обрывки чужих чувств:

* страх — как холодный ком в горле;

* облегчение — будто наконец можно сдаться;

* желание исчезнуть — тихое, почти уютное;

* усталость, накопленная годами — тяжёлая, как свинец.

Это были не его эмоции. Это были остатки тех, кто здесь остался.

Ян Хуа удержался.

Он усилил формацию — и система озера сломалась, давая трещину за трещиной, разрушая само себя. Как лёд, который трескается под весом слишком большого груза.

Озеро ушло тихо.

Не с грохотом и не с криком — будто существо, слишком долго жившее чужими жизнями, наконец отпустило добычу и растворилось в самом себе. Вода осела, потемнела и медленно впиталась в землю, оставив после себя вязкую сырость и запах старой, застоявшейся ци.

После бури

Ян Хуа стоял на коленях у самой кромки, не двигаясь. Его дыхание было ровным — привычка, отточенная годами. Даже сейчас, когда духовная энергия в меридианах ещё отзывалась болью, а мышцы гудели от перенапряжения, он не позволял себе ни резкого вдоха, ни дрожи.

«Озеро сопротивлялось до последнего, — подумал он. — Оно не было просто формацией — это была система, живая, упрямая, питающаяся страхом, памятью и теми, кто не умел или не успел защититься».

Ян Хуа разрушил её изнутри. Не силой — решением. Пониманием того, где проходит узел, и согласием принять на себя отдачу. Вода рвала сознание, пыталась удержать, шептала чужими голосами, цеплялась за слабости. Но он не дал ей главного — колебания.

Когда всё закончилось, мир будто стал тише.

Люди лежали на земле — кто на боку, кто на спине, беспомощные, обессиленные, но живые. Их дыхание было неровным, тяжёлым, словно после долгого пути без отдыха. Несколько человек пытались подняться, но тут же опускались обратно, не в силах удержать собственный вес.

Ян Хуа быстро осмотрел их взглядом.

Живы. Все.

Только потом он увидел его.

Ли Хуан лежал чуть в стороне, там, где ещё недавно вода была глубже. Его одежда промокла насквозь и прилипла к телу, подчёркивая болезненную худобу. Лицо было слишком бледным — не той усталой бледностью, что появлялась после долгих переходов, а пустой, тревожной, словно из него ушло больше, чем должно было.

9

Глава 9. Северное сияние

Врата ордена Северного сияния открылись без звука. Не было ни грохота, ни вспышек формаций — лишь глубокое, едва ощутимое колебание ци, похожее на дыхание гор. Каменные створки, испещрённые древними символами льда и звёзд, медленно разошлись, пропуская Ян Хуа внутрь. Они словно признавали его не гостем, а полноправным хозяином — тем, кто родился в этих стенах и чья кровь несёт печать ордена.

Меч коснулся земли мягко.

Ян Хуа спрыгнул, не задерживаясь ни на миг. Ли Хуан всё ещё был у него на руках — лёгкий, слишком лёгкий для живого человека. Тело не обмякло полностью, но в нём чувствовалась опасная пустота, будто что‑то важное было вычерпано до дна.

Воздух ордена был холоднее, чем за его пределами. Чистый, сухой, пропитанный горной свежестью и слабым ароматом лекарственных трав. Здесь не любили излишнего тепла — считалось, что холод проясняет разум и укрепляет волю. Ян Хуа знал это с детства: даже в самые суровые зимы в его комнате не зажигали жаровни. «Как будто кто‑то решил превратить монастырь в холодильник, — мысленно усмехнулся он. — Но, признаться, действует. Хотя, будь моя воля, я бы всё же добавил пару тёплых ковриков».

— Вызвать старших лекарей, — сказал Ян Хуа.

Голос его был ровным, без нажима, но адепты у врат вздрогнули, словно по ним прошла волна. Никто не задал вопросов. В Северном сиянии знали: когда Ян Хуа говорит таким тоном, лучше не медлить.

Адепты Северного сияния носили одежды холодных оттенков: глубокий синий, серебристо‑серый, белый с примесью голубого. Ткани были плотными, многослойными, но не тяжёлыми — каждая складка продумана так, чтобы не мешать движению. На груди — вышитый знак ордена: стилизованная полярная звезда, пересечённая тонкой линией меча.

В отличие от других сект, здесь не было показной роскоши. Ни золота, ни ярких украшений. Всё — строго, функционально, выверено. Даже оружие адептов выглядело сдержанно, но любой знающий человек понял бы: это оружие не для показухи. Клинки были лишены орнаментов, но их баланс и качество стали говорили сами за себя.

Ян Хуа шёл по центральной террасе, вымощенной светлым камнем. По обе стороны поднимались павильоны с острыми, вытянутыми крышами, словно направленными в небо. Между ними — сады с редкими, выносливыми растениями, способными жить в холоде. Узкие водные каналы несли прозрачную воду, отражая небо, будто кусочки застывшего света.

«Красиво, — мелькнуло в голове Ян Хуа. — Как и всегда»

Он знал каждый уголок этого места. Здесь он учился ходить, говорить, держать меч. Здесь он впервые почувствовал, как ци течёт по меридианам, словно ледяной ручей. Это был его дом — не место, где он жил, а часть его сущности.

— Брат.

Он остановился.

Ян Лин шла ему навстречу по верхней лестнице. Она была одета в одежды главы ордена: длинные, многослойные, цвета ночного неба с серебряной окантовкой. Плащ не развевался — он лежал на плечах ровно, подчёркивая прямую осанку. Тёмные волосы были собраны высоко, без лишних украшений, лишь тонкая заколка из белого нефрита удерживала причёску.

Лицо Ян Лин было спокойным, почти холодным. Черты — чёткие, резкие, взгляд — ясный и тяжёлый, как зимнее небо перед снегопадом. Она выглядела моложе своих лет, но в её присутствии это не имело значения: её возраст измерялся решениями, а не годами.

Она смотрела не на брата. Её взгляд сразу упал на Ли Хуана.

— Он жив? — спросила она.

— Да, — ответил Ян Хуа. — Пока.

Ян Лин подошла ближе, внимательно осмотрела лицо Ли Хуана, его губы, пальцы, на которых ещё держался холод озера. Она не прикасалась — лишь смотрела, но этого было достаточно, чтобы понять серьёзность состояния.

— Озеро, — произнесла она тихо.

— Искусственное, — подтвердил Ян Хуа. — Система. Питалась людьми. Создатель жив.

Взгляд Ян Лин на мгновение стал острее. Пальцы сжались в рукаве, но она тут же взяла себя в руки.

— Лекари уже идут, — сказала она. — Лучшие.

— Этого может быть недостаточно.

Он не смотрел на неё, когда говорил. Всё его внимание было сосредоточено на дыхании Ли Хуана — слишком редком, слишком слабом.

— Его меридианы истощены, — продолжил Ян Хуа. — Озеро тянуло из него больше, чем из остальных. Он держался дольше, чем должен был.

— Ты уверен, что они справятся? — спросила Ян Лин.

— Нет.

Ответ прозвучал сразу, без колебаний.

— Поэтому я здесь.

Она кивнула. Между ними не требовалось лишних слов. Они выросли вместе, делили одну комнату, одни уроки, одни испытания. Они знали друг друга лучше, чем кто‑либо ещё. И если Ян Хуа говорил, что ситуация серьёзна, Ян Лин не сомневалась.

В ордене Ян Хуа уважали не из‑за родства с главой. Это было лишь формальностью. Его уважали потому, что он был силён, умён и никогда не прятался за чужие спины. Он мог ответить любому — словом или мечом — и всегда знал меру.

Некоторые адепты шутили (тихо, чтобы никто не услышал): «Если Ян Хуа решит, что ты бесполезен, он скажет это прямо. Если решит, что опасен — ты даже не заметишь, как окажешься на земле».

Его присутствие ощущалось как ледяной ветер — не враждебный, но заставляющий собраться. Он не любил лишних слов, не терпел суеты и всегда шёл туда, где было сложнее всего.

Но за этой внешней холодностью скрывалось то, что знали лишь немногие: Ян Хуа был предан тем, кого считал своими. И сейчас Ли Хуан, незнакомый для ордена юноша, оказался в их числе.

— Подготовить зал духовного покоя, — распорядилась Ян Лин. — И никого лишнего.

— И ещё, — добавил Ян Хуа, наконец подняв взгляд. — Ни слова об этом деле за пределами ордена. Пока я не скажу.

— Ты считаешь, что это связано с семьёй Ли? — спросила она, уже понимая ответ.

— Я знаю, что это не случайно.

Лекари подошли бесшумно — седые, опытные, с лицами, на которых не было ни страха, ни суеты. Они поклонились и сразу принялись за дело.

Ян Хуа не отошёл. Он стоял рядом, как якорь, удерживающий Ли Хуана в этом мире. Его рука всё ещё ощущала холод, но дыхание под ладонью стало чуть ровнее.

10

Глава 10

Зал находился в глубине внутреннего круга.Воздух — прохладный, как перед рассветом.Пол из светлого нефрита приглушал шаги,заставляя двигаться тише, осознаннее.

Вдоль стен стояли шкафы с сосудами — стеклянными и керамическими,подписанными аккуратной каллиграфией.Здесь не было суеты, только размереннаяработа тех, кто знает: спешка может убить.

Ли Хуана уложили на ложе из тёплого камня.Когда Ян Хуа разжал руки, ему показалось,будто он отпускает что‑то слишком важное.Он отступил на шаг, потом ещё — даваяпространство лекарям... и себе.

Лекари работали медленно, с почтиритуальной точностью:

* проверяли пульс, задерживая дыхание касались меридианов осторожно, будтобоялись потревожить хрупкое равновесие.

Тишина в зале была плотной, почтиосязаемой.

Ян Хуа стоял у колонны. Свет фонарейложился на его лицо неровно, подчёркиваятень под глазами. Он не вмешивался, незадавал вопросов. Только смотрел — и считал вдохи.

Ян Лин вошла так, будто всегда была здесь — в тени колонн, в дыхании зала.

Она остановилась у входа и долго смотрела на Ли Хуана — не с любопытством, а с вниманием человека, который слишком много слышал и наконец увидел.

— Ты писал о нём часто, — сказала Ян Лин. — Но... я представляла его другим.

Когда ночь окончательно опустилась на орден, фонари зажглись ярче. Тени павильонов вытянулись, а горы вокруг словно сомкнули кольцо, защищая внутренний круг.

Ли Хуан не пришёл в себя.

Адепты дежурили по очереди — тихо, почти незаметно: кто‑то приносил свежую воду;кто‑то менял лампы,никто не задавал вопросов, но каждый знал: этот гость важен.

Ян Хуа остался рядом. Он сидел у ложа, не касаясь, но и не отходя. Слушал дыхание.

11

Глава 11. Когда время перестаёт идти

В ордене умели ждать. Не потому что не боялись — а потому что знали: страх мешает слышать.

Ночь легла на внутренний круг мягко, как тонкое покрывало. Ветви сосен за внешними стенами не шумели, а лишь тихо переговаривались между собой, будто делились древними тайнами. Фонари горели ровно, без колебаний, и их свет не резал глаза — он словно был частью воздуха, прозрачным и невесомым.

Зал холодной медицины дышал размеренно. Тёплый камень ложа сохранял накопленное тепло, и от него поднимался слабый, почти неощутимый пар. Лекарственные запахи — горькие, чистые, строгие — смешивались в ровную, спокойную ноту. Ни один из них не пытался перебить другой: здесь всё существовало в гармонии.

Ли Хуан лежал неподвижно. Его грудь поднималась едва заметно, словно он дышал не лёгкими, а памятью о дыхании. Лицо оставалось бледным, но не мёртвым — слишком живым для покоя и слишком спокойным для боли.

Ян Хуа сидел рядом. Он не опирался на спинку, не искал удобства. Спина прямая, руки на коленях, пальцы расслаблены, но не безвольны. В этом положении он мог просидеть часами — и уже сидел.

Время тянулось странно. Не медленно и не быстро — оно просто распадалось на мгновения, каждое из которых становилось отдельным миром:

Ян Хуа слышал всё:

Он слышал дыхание Ли Хуана. Считал его неосознанно, не сбиваясь, как когда‑то считал удары сердца перед боем.

Иногда Ян Хуа ловил себя на том, что вспоминает детали, которые раньше не считал значимыми:

Он никогда не говорил о своей слабости. Никогда не просил о помощи. И именно поэтому Ян Хуа сейчас не мог позволить себе уйти.

Полночь прошла незаметно. Фонари сменили оттенок — свет стал холоднее. В зале обновили благовония, но сделали это так тихо, что даже воздух не возмутился.

Один из лекарей подошёл, проверил пульс, задержал пальцы на запястье дольше обычного. Ян Хуа не спросил. Он уже знал:

Лекарь кивнул сам себе и отошёл. Ничего не изменилось. И это было хорошей новостью.

Где‑то далеко, за горами, должна была быть ночь. Здесь же время словно застряло между «уже» и «ещё».

Ян Хуа позволил себе закрыть глаза на один вдох. В этот короткий миг в сознании всплыло озеро — не образ, а ощущение:

Он сжал пальцы.

«Озеро было разрушено. Люди спасены. Я сделал всё правильно».

И всё же…

Он открыл глаза и посмотрел на Ли Хуана.

— Ты всегда умел выбирать самый сложный путь, — сказал он тихо, без упрёка. — Даже когда можно было проще.

Слова растворились в воздухе. Ответа не было.

Под утро свет стал другим. Не ярче — честнее. Сквозь высокие окна он ложился полосами на пол, задевая край ложа, задерживаясь на рукаве Ли Хуана. Камень под ногами окончательно остыл, и Ян Хуа почувствовал это только сейчас.

Он не двигался всю ночь. И не чувствовал усталости — только плотное, ровное напряжение, как перед решающим ударом.

«Если Ли Хуан откроет глаза — я буду здесь. Если нет — я всё равно буду здесь».

Потому что ожидание — тоже бой. И Ян Хуа не собирался его проигрывать.

Дверь тихо скрипнула. В зал вошла Ян Лин. Её взгляд скользнул по спящему Ли Хуану, затем остановился на брате.

— Ты выглядишь так, будто провёл ночь в медитации, а не у постели больного, — заметила она, слегка приподняв бровь.

Ян Хуа даже не повернул головы.

— Если бы это была медитация, я бы хотя бы отдохнул.

Ян Лин тихо усмехнулась и подошла ближе.

— Он держится. Лекари говорят, что это хороший знак.

— «Хороший знак» — это когда он открывает глаза и говорит: «Ян Хуа, ты ужасно храпишь», — пробурчал Ян Хуа. — А пока это просто «держится».

— Оптимизм тебе не идёт, — поддела его сестра. — Ты становишься похож на старого ворчливого адепта.

— А ты становишься похожа на мать, когда она пыталась заставить меня есть овощи.

Ян Лин рассмеялась — коротко, но искренне.

— По крайней мере, я не пытаюсь запихнуть в тебя отвар из горьких трав. Хотя, глядя на тебя, это кажется разумной идеей.

Ян Хуа наконец повернул голову и встретился с ней взглядом. В его глазах мелькнула тень улыбки.

— Я в порядке. Просто… жду.

— Мы все ждём, — мягко сказала Ян Лин. — Но ты не один. Помни об этом.

Она положила руку ему на плечо — коротко, почти мимоходом, но этого было достаточно.

Когда сестра ушла, Ян Хуа снова сосредоточился на дыхании Ли Хуана. В голове сами собой всплывали нелепые мысли:

«Интересно, если он проснётся и спросит: „Где я?“, я должен ответить: „В ордене Северного сияния“ или просто: „В безопасности“? Второй вариант звучит как фраза из дешёвого романа. Хотя, учитывая, что я сижу тут всю ночь, как верный страж, это почти правда».

Он взглянул на бледное лицо Ли Хуана и мысленно добавил:

«Только не вздумай просыпаться в самый неподходящий момент. Например, когда я наконец решу закрыть глаза на пять минут. Я не хочу объяснять, почему уснул на твоей постели. Это будет выглядеть… странно».

А потом, уже серьёзно:

«Держись. Просто держись».