Обещана мёртвому царю

ПРОЛОГ

***

Холод и сырость разбудили меня. Тонкие иглы прохлады пробирались под одежду, впивались в кожу, вырывая из тёплой, уютной дремоты.

Я помнила: вчера мы с бабушкой весь день трудились. Руки ныли, глаза щипало от дыма, но в груди жило тихое, доброе удовлетворение от выполненной работы. Едва я переоделась в ночное платье, только в этот момент позволила себе выдохнуть и расслабиться.

В избе никогда не бывало тишины: то мы перебирали зверобой продырявленный — траву от тысячи недугов, то вывешивали иван-чай, то готовили полынь и любисток для девчат. До позднего вечера я перетирала плакун-траву, сушила травы на полатях. Липкий сок жёг пальцы, и даже сейчас их покалывало, будто растения не отпускали меня и во сне.

Голова лишь коснулась подушки — и мягкая постель заключила меня в объятья. Запах лаванды и едва уловимый дым из лекарской половины убаюкивали. Тепло, уют и усталость сплелись в одно, и сон накрыл тихой волной.

А потом — шок. Словно ведро ледяной воды пролилось на тело. Мокрая ткань липла к коже, холод просачивался под одежду. И это был не просто ветер. У холода были руки и пальцы: они гладили лицо, сжимали горло, опускались на грудь, считая удары испуганного сердца.

Я пыталась стряхнуть наваждение, вернуть контроль над телом. Повторяла, как молитву:

— Тебе это снится…

Первой вернулась чувствительность пальцев. Вместо мягкой перины они ощутили прохладную, шелковистую поверхность мха, стелющегося по камню.

Я открыла глаза и сперва увидела лишь густую, почти непроглядную тьму. Постепенно зрение прояснилось: между переплетёнными ветвями пробивался бледный лунный свет. Луна была полной, и её сияние казалось неестественно ярким.

Я лежала в лесу. И не просто в лесу, а в Чёрнолесье.

Чёрные деревья стояли неподвижно, но тихий скрип, доносившийся от них, был живым, будто они переговаривались, обсуждали меня. Лес дышал осторожно, прислушиваясь ко мне, как к чужой.

Все привычные лесные звуки исчезли. Оставалось только громкое биение моего сердца. Тишина давила на уши.

Ветер сгущался. Я чувствовала его ледяное дыхание у самого лица, слышала шёпот у уха. Воздух стал плотным и принёс с собой запах старого железа, прелых листьев и сухих трав, давно утративших аромат жизни.

Туман кружился рядом, уплотнялся, собирался и становился человеческой фигурой. Он возник передо мной. На миг показалось, что это мужчина, но ощущение рассыпалось.

Лунный свет скользнул по его лицу: кожа тонкая, как пергамент, натянута на острые кости; веки полупрозрачны, и даже закрытые они не скрывали глаз: он смотрел на меня всегда.

Я попыталась запомнить его черты и не смогла. Стоило моргнуть, и лицо растворялось, оставляя лишь холод и мертвенное, почти божественное присутствие.

Он наклонился ближе. Я хотела закричать и едва раскрыла рот, как прохладный палец коснулся моих губ.

— Тсс… — его голос был тих и неприятен уху, как треск льда на реке. — Теперь я решаю, когда ты будешь говорить.

Губы сомкнулись сами собой. Он не давил, не трогал меня, но его слово обладало такой силой, что я не могла ослушаться приказа.

Мои руки дрогнули, пытаясь оттолкнуться, но его пальцы легко, почти ласково, сложили их на моём животе. И тело подчинилось. Я не чувствовала грубой силы, лишь волю леса, опускавшуюся на меня.

— Ты чистая, — произнёс он, словно делая вывод. — Холодная. Вечная, как сама река в половодье.

Он откинул прядь волос с моего лица. Его прикосновение не было теплым, живым, оно ощущалось воздушным, как касание ветра, который знает каждую трещинку в коре дерева.

Его губы едва коснулись моих — мой первый поцелуй.

Голова закружилась, и казалось, что он своим дыханием пропустил холод внутрь моего тела. Я чувствовала, как немеют мои пальцы, заметила, как синеют руки.

Он поднял меня на руки так легко, будто я не имела веса. Лес перед ним раздвигался, ветви склонялись, как перед знакомым хозяином. Он нёс меня всё глубже, и его голос сопровождал каждый шаг:

— Привыкай ко мне… Это твой вещий сон.

В этот миг воздух разорвал резкий сигнал горна, протянулся по лесу вибрирующим звуком, тяжёлым, как раскаты далёкого грома..

__________________

Дорогие читатели!
Добро пожаловать в мою новую историю!

Эта книга — путешествие в авторский мир, населённый самыми разными существами, в основе которых лежит богатый и разнообразный славянский фольклор.

Для меня, как для начинающего автора, ваши комментарии очень важны: они помогают взглянуть на сюжет шире, понять, как воспринимается история, и не чувствовать себя один на один с пустым экраном. Поэтому, пожалуйста, не стесняйтесь делиться мнением — ваша обратная связь для меня бесценна!

Если вы хотите поддержать автора, добавьте книгу в библиотеку, поставьте «мне нравится» и подпишитесь на автора — от этого я стану чуть-чуть счастливее!

Спасибо всем, и добро пожаловать в новый мир!

ГЛАВА 1

Резкий звук разорвал мой сон, вырвав из тягучего озноба кошмара.

Горн вновь и вновь рассекал ночную тишину, уже не в фантазиях, а в реальности. Я чувствовала остатки сна на теле, всё ещё сковывающие движения. Язык и гортань онемели от холода, губы опухли, и резкая стужа отдавала в голову.

Мощный зов часового прокатился по всей деревне, стучал по стенам изб и сараев, ворвался в окна и, словно удар в грудь, взбодрил меня.

Я вскочила, некогда было расслабляться. Глубоко вздохнув, я стряхнула с себя оковы холода. Стерла с лица следы слёз и пота: этот сон снился мне уже не первую ночь, и каждый раз становился всё реальнее. А тот пугающий человек — всё отчётливее.

Дождь барабанил по ставням, рог умолк, но от этого становилось только тревожнее. Я прислушалась: снаружи не доносилось ни крика, ни топота, ни шума сражения; лишь влажное дыхание ночи.

Где-то вдалеке кричали вороны, а лес отвечал им своим шорохом, приглушённым шумом ветвей.

Я подбежала к окну и прижалась ладонями к деревянной раме. Ставни были закрыты, но щели выдавали происходящее: в одних избах свет зажигался, в других — гас. Люди двигались тихо, осторожно: в деревне знали, что тишина спасает.

Но то, что не доносилось ни разговоров, ни звуков борьбы, пугало ещё сильнее. Неизвестность — самый страшный враг.

— Опять, — прошептала я. — Снова что-то неладное.

Дверь в задней комнате скрипнула. Показался дедушка Тихон, высокий, сухой, с уставшими, но всё ещё горящими глазами. Он окинул меня беглым взглядом, кивнул, спрашивая, что происходит. Я лишь пожала плечами.

Возраст уже не позволял дедушке быстро собираться, но каждое его движение оставалось точным и продуманным. Он придвинул к печи тяжёлые бревна, подтащил ведро с щепками для розжига, сел на табурет и занялся своей частью работы.

— Бабушка? — позвала я.

— Здесь я, не шуми лихом, Лиска, — тихо отозвалась она. На бабусе уже были плотный платок, завязанный под подбородком, и тёплая жилетка. Она окинула меня внимательным взглядом.

— Тихон, зажигай печь. Ох, девка, ты б оделась. Если будут раненые, то их приведут к нам. Не дело, чтоб ты в таком виде перед мужиками стояла.

— Да коли они ранены, будет им до меня? — буркнула я, но всё равно схватила жилетку и накинула её поверх ночного платья, не со стыда, так от холода.

Мы привыкли к этому.
Жители Чёрнолесья, твари Мёртвой Земли, разгневанные духи, кочевники, грабители, да кто угодно мог нагрянуть ночью. Но каждый в нашей деревне знал свой долг.

Я подтащила ведро к печи, наполнила котелок водой и повесила его над медленно разгорающимся огнём. Бабушка села у рабочей зоны; по её испещрённому морщинами лицу я видела, что она перебирает в голове запасы наших трав.

Я достала из сундука нарезанные лоскуты, затем схватила ларец с металлическими иглами и тонкими железными резчиками, а рядом — косторез, тяжёлый, с матовым лезвием.
“Хоть бы не сегодня…” — подумала я и трижды сплюнула через левое плечо, постучав по деревянному столу.

Следом вынула шелковые нитки — это редкость невиданная, выменянная у заморских купцов. Нити мягко поблёскивали в свете печи; самое ценное, что было в нашем доме.

Я поставила ларчик на стол, рядом с деревянной ложечкой для мазей и маленьким глиняным горшочком, в котором мы держали раствор для обработки ран. Шины из лозы и берёзы, костоправные ремни, кусочек железа на деревянной ручке для прижигания — всё было готово.

Дед, закончив с огнём, подтащил широкую лавку ближе к печи, чтобы раненого было на что уложить.

— Будем шить: и света хватит, и больного отогреем, — пробормотал он. — Мало ли с чем нам сегодня придётся сражаться.

Я натянула свежую простыню на больничную койку, затем сменила и на своей, если придётся кому-то уступить место, сама лягу с бабусей. Достала мешочек с плакун-травой, приготовила зверобой.

Мы сидели втроём, слушали дождь, слушали ночь. Ждали.

Через час раздался стук, нарушая наше и без того тревожное ожидание. Я вскочила и распахнула дверь. На пороге стояли трое мужиков: староста нашей деревни Яче; крепкий, как дуб, кузнец Твердан; и Радан — мужчина моего сердца, молодой, широкоплечий, со светлыми глазами, в которых всегда жила тревога за меня.

Я поискала взглядом раненого, но за их спинами никого не было.

— Лиска, дай пройти, — грубо рявкнул староста.

— Проходите, — пискнула я, не узнавая собственного голоса, и распахнула дверь шире. Я старалась заслужить его уважение, и согласно всем приличиям поклонилась.

— Спасибо, Лисения, — поклонился кузнец, назвав меня полным именем.

Староста смерил меня долгим взглядом: от голых ключиц до подола ночнушки. Я ощутила, как заливаюсь краской, запахнула жилетку и поспешила за платком.

Это младший, — сказал староста. — Дурак. Завидел ветку да услышал шорох в лесу и со страху вздумал рогом трубить. Я ему всыплю, но после смены.

— Яче, он ж малой ещё, — тихо заметил дед Тихон. — Не горячись. Нам не тяжело.

Староста обернулся к нему, кивнул с уважением.

— Рад, что ваша семья, как всегда, по-первой делом занялась, и печь затопили, и травами запаслись, — сказал он, старательно отводя взгляд от костореза и прочих ножей на столе.

— Вот, у вашей девки и работа… бррр … — буркнул он тише, невольно вздрогнув от блеснувшего в свете огня металла.

Вспомнив о приличии — хоть и ночь глубокая, — я решила напоить гостей чаем. Поставила самовар на печь, подкинула дров, засыпала в кружку расслабляющий сбор. Приготовила чай для всех, а любимому моему добавила мяты да мёду так, как он любил.

Для остальных принялась накрывать на стол: поставила горшочек с медом, сушенные фрукты, варенье и тарелку утренних булочек.

Пока я собирала чашки, ко мне со спины подошёл Радан. Его широкая спина заслонила нас от остальных, и рука, скрытая от старших, мягко скользнула по моей спине, опускаясь неприлично низко.

Он навис надо мной, и с его мокрых после дождя волос капли падали на мои плечи, вызывая мурашки по всему телу. Он наклонился и тихо прошептал, едва касаясь губами моей шеи:

ВИЗУАЛИЗАЦИИ - 1

Дорогие читатели!

Я подготовила для вас несколько новых визуализаций!
Поскольку эта история происходит в фэнтези-мире, основанном на славянском фольклоре, мне кажется особенно важным и интересным показать атмосферу, образы и настроение этого мира.
Приятного просмотра!

Лисения

Вариант 1

Лисения

Вариант 2

Радан

Мертвый царь - Лесной дух - Кощей

ГЛАВА 2

Иванов день приближался — воздух звенел, духи звали, трава под пальцами становилась горячей, будто впитывала силу солнца. Девицы готовились к празднику, каждая — по-своему, и мне тоже нужно было пополнить заготовки.

Я решила заранее собрать ароматные травы для бани: мяту, чабрец, душицу. Считалось, что они очищают тело и усиливают женскую притягательность, да ещё и нечисть отгоняют. На поле нарвала васильков и ромашки — для девичьих венков, чтоб на Купалу светиться красотой.

По бабушкиной просьбе я в этот день далеко не отходила. Лес снова рубили мужики, и бабуля причитала с самого утра: «Разбудят, Лиска, абы кого, а ты в лапы попадёшь». Я посмеялась, но в лес идти не хотелось и мне самой. В воздухе было что-то неспокойное, словно сама земля прислушивалась к нам, наблюдала.

Но и на поле я не нашла спокойствия. Мужиков вышло много, и некоторые смотрели на меня так, что хотелось спрятаться за корзину.

Я была уверена в том, что прохвост Тарак опять языком молотит, шустрый, громкий, без стыда и совести. Вместо того чтобы траву косить, доски носить и кострища закладывать, он глазел на меня во все глаза и через пол-поля выкрикивал:

— Как же так вышло? Бабка твоя — черноглазая, черноволосая в молодости была, дед тоже, волосы как смоль. А внучка, посмотри, локоны белее пшеницы!

— В отца пошла, — ответила я терпеливо.

— Да кто его видел? И на мать бы твою поглядеть… — прокричал он, воодушевленно хватаясь за разбитое сердце.

— Успеешь, — огрызнулась я.

Но Тарак только ухмылялся, не понимая намек сироты.

Я ходила по краю поля, искала у деревьев любисток: девицы скоро придут за отварами. Каплю в купель нужно добавить, и будешь сердцу мила и красотой привлекательна для нужного взгляда.

— Эх, всё заготовки делаешь? — донёсся до меня голос Тарака, приторно сладкий. А пальцы его достали листочек травы. — Для меня в купели купаться пойдёшь? Мне ты и так люба. И без ваших колдовских штучек.

— Я лекарка, — сухо ответила я. — Продавать буду.

— Так себе-то оставь немного отварчика, — хмыкнул он и вдруг ловко выхватил из-за уха прядь моих волос. — Нечего противиться. Кому ты такая нужна? Я вот, смотри, благородный, и такую как ты в жёны готов взять.

— Какую такую? — спросила я, зная, что ничего умного не услышу.

— Да какому мужику нужна такая невеста? Для деревни лекарка — хорошо. Но сколько мужских тел ты видела! Ладно бы одним глазом, да руками трогаешь… А травы ваши, сами знаете, от чего девкам помогаете, чтоб подол не тянул. Всё не так это… Коли боги пошлют…

Слова резали хуже ножа. Я замахнулась: ладонь уже чувствовала будущую пощёчину. Но он поймал мою руку, легко, как птицу, и так довольно смотрел, что в глазах у меня защипало.

Я вырвалась, отшвырнула руку, будто обожглась, и что есть силы побежала домой. Ноги путались в траве, и слёзы бежали быстрее меня.

— Сто-ой! — крикнул Тарак. — Я ж не хотел! Я просто…

Но я не слушала. Обидно было до боли. Сколько раз к нам приходили девицы и просили трав этих обережных, чтоб с такими как он на свидания ходить. А сколько невест приходили за травой от боли, боялись. Мы их не осуждали, но никогда не брали грех на душу. Помогали только.

А его язык… как помело. Распускает слухи, будто ему за это платят.

Слёзы текли по щекам, и только ветер пах ромашкой да сухой пылью. Я прижимала корзину к боку, будто она могла защитить

***

Я уже почти добежала до крыльца: три шага, и я бы была в тепле, под крышей, в безопасности…
Но не успела.

Чьи-то сильные руки схватили меня сзади, прижали к себе. Ладонь легла на мой рот, заглушая крик, и сильные руки резко потащили меня за забор, туда, где не увидит ни одна душа.

Сердце упало вниз: Тарак осмелел?

Слезы высохли одно мгновенье. Я рванулась, отбивалась как могла. Корзина с травами вылетела из рук, васильки рассыпались по траве. Я вцепилась ногтями в чужую руку, брыкалась, что есть сил, и со всей дури наступила босой ногой на его пальцы в кожаных сапогах. Обидчик охнул, хватка ослабла — и я уже замахнулась, чтобы ударить.

— Лиска… Лиска, что за бес в тебя вселился?!

Я замерла. Голос был знакомым.

— Радан? — выдохнула я, оборачиваясь и всё ещё тяжело дыша.

Он стоял передо мной, потирая руку, в которую я почти впилась когтями и зубами.

— Хотел с тобой поговорить… наедине, — сказал он, глядя на содранную кожу на предплечье. — И что мне теперь сказать отцу? Что на меня дикие коты набросились в лесу?

— Про кота не говори, — фыркнула я, убирая с лица выбившуюся из косы прядь. — Баюн тебя бы съел. Скажи… что ветки крыжовника, если спросят.

Я смотрела на него, всё ещё злилась, но от такого объяснения мне стало смешно. Я посмотрела на Радана, он улыбнулся уголком губ с легкой иронией, но ни радость, ни веселье не коснулись его глаз.

И я только теперь смогла его рассмотреть: на нём была парадная рубаха, шитая серебристыми нитями, кожаный красный пояс, плотные тёмные штаны. Такой нарядный, он казался мне чужим, городским, не сын старосты, а словно старший сын князя или вовсе сам князь.

— Где ты был? — спросила я удивлённо, осознавая, что не видела его весь день ни на работах, ни в поле с другими, ни в кузне, ни между домами.

Он провёл ладонью по коротким волосам.

— В городе был, — сказал ровно. — С отцом. Нашему хутору выпала честь… Делегацию городскую встречать. Праздновать у нас будут Ивана Купалу.

Новость звучала хорошо, мне стало ясно, к чему деревня так готовится. Но Радан отводил от меня взгляд, не договаривал что-то. Я положила ладони на его щеки и посмотрела ему в глаза, выискивая правду.

— Ты что-то ещё скажешь, — произнесла я тихо.

Он отвёл взгляд, втянул воздух, будто собирался сделать шаг в холодную воду.

— Скажу. И прошу не сердиться.

— Как я могу на тебя сердиться? — я шагнула к нему, прижалась к его груди. — Говори.

Он погладил меня по спине — и неожиданно опустил руки.

ГЛАВА 3

Я сидела у стола, склонившись над венком. Пальцы перебирали травы, отбирая самые свежие, самые упругие цветки: ромашку, васильки, зверобой, душицу и полынь горькую — травы для защиты, для красоты, для силы. От каждой травинки, веточки, лепестка шёл свой запах: лёгкий, солнцем согретый аромат с ноткой смолы и лета.

Бабушка сидела на лавке рядом со мной, на столе перед ней лежал высокий плетёный лукошник, в него бабушка осторожно перекладывала с досок подсушенные ломтики яблок, из которых зимой можно будет сварить отличный узвар.

На полу в тканевых мешках лежали лук, чеснок собранные с нашего небольшого огорода. После того, как закончу с венком, нужно не забыть спустить их в погреб: там, в темноте и прохладе, они сохранятся дольше.

Бабушка напевала под нос тихую, старую мелодию: про лето, про сенокос, про девичьи венки, пущенные по реке. Протяжная, как ветер, печальная песня холодила сердце.

Иногда она замолкала и проговаривала вслух, будто сама себе:

— Ночи что-то всё холоднее… всё холоднее. — Она тронула пальцами подсохший ломтик фрукта, проверяя его готовность. — А ведь середина лета. Не к добру, Лиска… воздух колючий стал, будто зима рядом шепчет.

Я подняла голову.

— Бабуль, жарко же днём, — сказала я тихо. — А по ночам просто ветер гуляет, приносит холодный воздух. Хорошо же, прохладно.

Бабушка снова запела, но уже тише.

Я возвращалась к венку, вплетая в него свежие стебли. Травы мягко похрустывали под пальцами.

В дверь избы громко застучали да так громко, что сердце у меня ушло в пятки. Обычно так стучат только в редких случаях, когда случилась беда. Я бросила венок на стол и почти бегом подскочила к входу.

Едва приоткрыла дверь, как на пороге показалась Мориса. Одна без раненых или больных. Я посмотрела на девушку с немым вопросом, стоит ли нам бежать к ней домой, всё ли в порядке с семьей? Но девушка стояла невозмутимо, явно давала понять, что намерена войти в избу.

Красивая, яркая, с толстой косой роскошных чёрных волос, алыми губами и взглядом, который блуждал по моему лицу, будто искал, с чего начать, передо мной стояла Мориса, краса нашей деревни. Незамужняя, хоть и старше меня на несколько лет, посему мы почти не общались: уж слишком разнились наши интересы.

А вот с её младшей сестрой мы были близки. Мирелава часто забегала в гости, помогала мне плести травяные куколки для детей, венки, собирала коренья, хоть сама врачеванию и не училась.

Мориса стояла на пороге, дышала чуть чаще обычного, как будто спешила или волновалась. На щеках играл румянец — она явно пришла не просто так.

— Ой, Лиска, — пропела девушка, — позови бабушку. Мне бы с ней наедине поговорить.

— Бабуль! — крикнула я, оборачиваясь. — Тут к тебе!

На мой крик из спальной комнатки вышел дед Тихон, потирая заспанные глаза.

— На часок прилёг, — пробурчал он, зачерпывая из ведра кружку воды. — Чего расшумелись?

Мориса надула губы и уставилась прямо на бабушку.

— Мне бы… тайно, — почти прошептала она.

Бабуся фыркнула и опёрлась рукой о косяк.

— Тайно — это не к нам. Говори при дочке. Она учиться должна.

Тихон, поняв намёк, поставил кружку, поднялся с лавки и побрёл к выходу, ворча:

— Дров надо принести…

Мориса томно вздохнула, скосив глаза в сторону, будто собиралась с духом.

— Мне трава нужна… чтоб понести.

У меня руки сами разжались — корзина едва не выскользнула.

— Чтоб… что?

— Да, ну чтоб ребёнка, — она прошептала свой замысел, щёки её запылали, но дерзкий блеск в глазах не исчез. — У меня ухажёр есть… только нерешительный. Но на Купалу точно венок мой поймает. Да и папоротник вместе пойдём искать… вдвоём.

Мне пришлось усилием заставить себя дышать ровно. Я не осуждала страсть и влечение, праздник Купалы на то и нужен. Но ловить человека в силок через дитя специально … это уже другое.

Мне не давали покоя слухи о моей матери. Народ за спиной шептал, что нагуляла меня мать, да на бабушку с дедушкой перекинула все заботы. Грустно мне от этого, и пусто на сердце было. Какому ребенку понравится слушать за спиной «нагуляли», «не признали», «подкинули бабке с дедом».

— А что? — продолжила Мориса. — Купала даст знак, значит вместе время проведём. Все знают: если сам праздник послал, то союзу быть.

Я уже приготовила длинную речь: про честное слово, про открытость, про то, что чужая воля не заменит мужской ответственности…

Но она перебила быстро, будто боялась, что я успею её образумить.

— Я старше, он младше. Боится, понимаешь? Говорит, любит. Просит подождать. Но если дитя будет — уже не отвернётся! Он честный. Не оставит меня!

Бабуся стукнула кулаком по столу так, что птицы на ближайшем дереве хлопнули крыльями и улетели в небо.

— Эх ты, дурища… Если он с тобой при всех не стоит — не твой он мужик! Раз признаться не может — не водись с таким!

В этот раз и мне от стыда и лжи пришлось глаза опустить. Не рассказывала я бабушке о своей тайной любви, да и скрывала от всех в деревне свою симпатию. Но то, другое.

— Так я ж скрывать не буду, — упрямо вскинула подбородок Мориса. — Народное женило само сработает, если правда всплывёт! Купала же… святой день! Люди сами будут требовать благословенной свадьбы.

Я закусила губу, прокручивая в голове её слова.

— Вот, держи любисток, — протянула я ей сухую веточку. — В баню с ним сходи, и настой тебе дам, в водицу накапаешь, и будешь для него желанной.

— А другого ничего нет? — недовольно скривилась она. — Чтоб… ну… наверняка?

— Свадебные амулеты на груди носить будешь? — спросила я. — Подарки богини плодородия с пол ладони размером? Спрячешь?

Она фыркнула:

— Да идите вы! Нет бы помочь по-женски.

Хотела ещё что-то сказать, но раздался громкий стук и через минуту отворилась дверь.

Дед Тихон ввалился внутрь, волосы растрёпаны, рубаха наполовину распахнута.

— Вот беду по пути встретил! — крикнул он. — Лиска, готовь иглу!

ГЛАВА 4

Я стояла по грудь в воде. Холод пробирал всё глубже, поднимаясь к плечам, к шее. Часть мокрых волос прилипла к лицу, закрывая обзор и мешая дышать. Ветер завывал над рекой, снимал маленькие капли с глади воды, и уносил их вдаль. Обдуваемая пронзительным ветром, стоя в воде лишь по грудь, я стремительно замерзала. Холод впивался всё глубже — в кожу, в кости, и дрожь волнами проходила по телу, становясь сильнее с каждым мгновением.

Но я не могла двинуться.
От стрелы не уплывёшь, а выходить на берег страшнее, чем остаться в ледяной воде.

Мужчину я прежде не видела ни разу.

Если он здесь проездом, если надумал надо мной надругаться, то ни обвинить, ни опознать потом не удастся. На помощь я тоже не докричусь: вся деревня гуляет на площади, и веселье только в самом разгаре. Бабушка тоже сразу искать не пойдёт, она знает, как я эту реку люблю.

Может это один из гостей деревни? — подумала я.

Я пыталась через пелену волос разглядеть его глаза, хоть что-то понять об этом человеке.
Кожа у него была красная, обветренная, словно он неделями ходил под солнцем. Шрамы пересекали щёку и подбородок, небритость делала его похожим на зверя, только что вырвавшегося из леса.

Он выглядел как наёмник… как разбойник.

Чем дольше я смотрела, тем яснее понимала: он мне в отцы годится. Седина в бороде, морщины вокруг глаз — годы лежали на нём тяжёлым слоем.

Я хотела хоть как-то шевельнуться, показать лицо, сказать что-нибудь, что остановит его. Вдруг и у него есть дочь…

Я только вытащила руки из воды, как он качнулся, едва удержав равновесие, чуть не выпустил стрелу, вздрогнул и сжал лук крепче.

В его руках была горящая стрела и он снова направил её прямо мне в сердце.

— С-с-стоять! — выдохнул он, язык заплетался. — Не подходии…сь, рыбья трясина!

Я застыла. Холод реки был ничем по сравнению с тем страхом, что прошёлся по спине ледяным ножом. Он принял меня за водяницу!

На миг перед глазами всплыли все известные мне способы охоты на водяниц: огненная стрела в сердце, раскалённое железо, которым прижигали руки, порошок полыни, который сыпали в воду — от него русалки корчились в мучительной чесотке, будто кожа-чешуя сама пыталась сбежать с тела хозяйки. А если такую нечисть всё-таки ловили, её могли облить ещё более едким настоем — чтобы дух воды страдал, слабея и тая на глазах.

Мужчина сделал шаг вперёд, споткнулся о корень, лук дёрнулся в его руке, и стрелу чудом не сорвало с тетивы. Я же зажмурила глаза от испуга, защищаясь руками от стрелы.

— Я… Лиска… я знахарка… — попыталась я заговорить, голос дрогнул. — Тут моя бабушка и дедушка… я не…

Он перебил меня.

— Я те-е-бя вижу, ты окаянная… — бормотал он, силясь сфокусировать взгляд. — Водяница… русалка… что вы там делаете… ш-шепчете… тянете, чтоб мужчин к себе уволочь…

И вдруг он запел громко, фальшиво, путая слова, будто пение могло спасти его жизнь. Словно это он звал людей на помощь.

— Водяница-рыба-девка,
Не дотронется до человека…

У меня пропал дар речи от потрясения, сколько ж бочек в него было влито.
Он был так пьян, что еле держался на ногах, но стрела всё ещё смотрела мне прямо в грудь.

Когда мужчина, наконец, выдохся и остановился, чтобы перевести дыхание, я воспользовалась мгновением и закричала, что было сил:

— Я не водяница!

Но сама природа и ветер были против меня, порыв воздуха утаскивал мои слова, рвал их в клочья. А мужчина слышал только собственный голос.

Мужчина снова вскинул голову, щурясь и покачиваясь.

— Синяя кожа… белые волосы… девичье зло… тянет… тянет мужика на дно…

Он попытался сложить ещё одну строчку, уже почти нараспев:

— В волосах светло-светло…
А на душе от греха темно…

И тут меня осенило: водяниц же пугает шум. Может, он именно поэтому так орал, пел, фальшивил: хотел прогнать меня, как прогоняют нечисть? Может, мне просто развернуться и уплыть, дать ему поверить, что его крики работают?

Но рука у него всё так же дрожала, лук ходил из стороны в сторону, и я никак не могла понять, что же сделает его отравленный вином разум: отступит, выронит стрелу… или выпустит её мне в грудь.

***

В этот момент из-за кустов появился молодой мужчина. Он остановился, оценивая сцену: пьяный мужик стоит на шатких ногах, держит лук с горящей стрелой, а напротив — я, по грудь в воде, дрожащая и беспомощная в белом нижнем платье с белыми волосами, скрывающими лицо.

— Отпусти лук, — тихо, но твёрдо сказал он, двигаясь к стрелку. Шаг за шагом. Медленно, словно подходил к раненной зверюшке, чтобы не спугнуть.

Но стоило ему приблизиться к берегу, как мужик с луком в руках взвился, словно с цепи сорвался, и завопил на весь берег:

— Не подходи! — заорал он, икнув. — Княже! Ты молодой! Красивый! Такие речным девкам и нужны… молод… не женат… вот она тебя и манит! Слышишь? Манит!

Княже. Значит, это и есть князь Драган.
Сердце упало в пятки, вот и встретила защитника наших краёв.

Драган Муром, расставив широко руки, шел на встречу мужику, словно старался поймать его в свои объятья, ни на шаг не меняя направления.

Страх обжёг горло, и я решила кричать:

— Не верьте ему! Я знахарка! Я из этой деревни! Я замерзла!

Если от пьяного мужика у меня и были шансы уйти, то если князь возьмет лук я пропала.

Старик пятился от князя, но лук не отпускал, наоборот, натягивал тетиву сильнее.

— Не двигаться, — резко бросил князь. — Стой девушка, где стоишь. Мирдан пусти лук. Дай я возьму, я меткий.

Но тот как будто не слышал:

— Голосом они манят! Слышал, как она для тебя загоголосила?! А волосы белые! Я в этих краях таких не видел! Вот и ты решил ей помочь! Она тебя сейчас благодарить будет и на дно утащит!

Князь на секунду замер, нахмурился, а я видела, как он глазами проверяет берег. Догадка тут же посетила меня, он ищет одежду мою. А её нет — спрятана в кустах. Так надёжно, что если не знаешь — никогда не найдёшь. Если все взрослые были на празднике, то ребятишки бегали по деревне и могли, если заметят, одежду утащить шутки ради.

ГЛАВА 5

В отличие от других девчат, я любила не просто плескаться в речке, я жила водой. Плавание приносило мне такое удовольствие, что казалось: в воде моё тело становилось легче, гибче, свободнее. С детства я ныряла глубже всех, умела задерживать дыхание так долго, что бабуся качала головой и ворчала, будто я — рыба.

А однажды я упросила деревенских мальчишек обучить меня их хитростям: как рассекать воду ладонью, как ловить течение плечом, отталкиваться ногами, придавая себе скорость, как «ползти» под водой, по дну, почти без всплесков.

И вот теперь, впервые, мой детский талант спасал мне жизнь.

Как только река сделала изгиб, течение ослабло, вода перестала тащить меня прочь, и я поплыла к берегу. Руки уже ныли, тяжелея от холода и усталости, каждое движение давалось всё труднее. Я видела, как поверхность воды передо мной рябит от ветра, а на самом краю реки, как стражница, склоняется над водой старая плаксивая ива.

Её длинные, влажные ветви, звенящие каплями, тянулись вниз, ждали меня.

Я ухватилась за них пальцами, ледяными и ослабевшими, и, опираясь на эту живую опору, выбралась на мелководье. Колени подогнулись, босые ступни дрожали, но земля под ногами была твёрдой и настоящей.

Я вышла на берег.

Мокрый нижний сарафан, который минуту назад тянул меня на дно, теперь висел на мне тяжёлым холодным грузом, облепив тело, как вторая, ледяная кожа. Я поднялась, и в тот же миг порыв ветра ударил в грудь, прошел сквозь тонкую намокшую ткань. Холод резанул по телу так остро, что я услышала звук собственных зубов, клацающих от дрожи.

Одежда... вся моя одежда осталась лежать в кустах у того берега.

Мне стало дурно: нет у меня ни платка, ни пояса, ни запасной одежды, а сорочка… сорочка вцепилась в меня, как мокрый банный лист, и от холода стала почти прозрачной.

Стоило бы выйти на людскую тропу, но каждый встречный увидел бы всё, что должен видеть лишь мой будущий муж.

Я огляделась.
По главной дороге идти нельзя, там праздник: музыка, смех, девушки с венками, парни во хмелю. Не дай духи, кто-то встретит меня в таком виде… да даже не пьяный, любой сплетник из деревни.

Я вспомнила слова Тарака, как он зубоскалил про моё ремесло, как легко бросал тень на честь лекарки. Он говорил глупость … но ведь найдутся и те, кто скажут всерьёз. Если я сейчас пройдусь по деревне мокрая, нагая, в прозрачной сорочке… потом никакая правда меня не отмоет от людских пересудов.

Обняв себя руками, скорее для храбрости, чем из надежды укрыться от холода, я направилась к тёмной полосе леса. Платье липло к коже, ступни скользили по мокрой земле, но я упрямо шла вперёд. Нужно было обойти деревню по узкой тропинке вдоль чащи: наш дом стоял на противоположном краю, почти у самой лесной кромки, где легче всего проскользнуть незамеченной.

У нас, в этих краях, так повелось: лекарские избы ставят в стороне от людской дороги, словно на полшага в тень. На случай хвори, чтобы оградить и больных, и тех, кто за ними ухаживает. Дом у нас добротный, пусть и не богатый: бревна крепкие, крышу дед сам перебирал каждую весну, внутри лавок достаточно, чтобы положить нескольких постояльцев.

И хоть такие избы выглядят почти как у зажиточных, богатства в них нет. Лекари живут трудом, а не достатком. Дом нам строила вся деревня: кто брёвнышко принесёт, кто соломы подкинет, кто крышу поможет латать. Всё в уплату за будущую помощь, за мази, травы да ночи без сна, что мы тратим на тех, кто приходит к нашему порогу.

И сейчас я благодарила судьбу за то, что наш дом стоит на отшибе.

Я ступала босыми ногами по мягкой, сырой земле, по узкой петляющей тропинке, проходя вдоль плотных кустов. Мыслей почти не осталось: голова словно онемела от холода. Лес вокруг будто просыпался, оживал: то вдруг взмоет стая птиц, встревоженная моими шагами, то листва начнет шелестеть, будто кто-то прячется под ней, то сова сипло выскажет своё слово луне.

Я шла, затаив дыхание, вслушиваясь в каждый звук.
И когда под моей ногой хрустнула сухая веточка, я вздрогнула всем телом, словно кто-то дернул меня за платье.

И тут раздался протяжный, одинокий, далекий волчий вой, но от него кровь в жилах стала гуще. Я остановилась, прислушалась. Ждала ответа стаи.

Но лес, который миг назад кипел жизнью, вдруг замер.
Словно онемел от страха перед ночным хищником.

Снова вой повторился ещё ближе, ещё тоскливее. И в конце его зова раздалась странная дрожь, будто звук плавно перетёк в человеческий крик… и резко оборвался.

Тишина такая густая, звенящая, что казалось, звук крыльев комара можно услышать в любой точке леса.

Я ускорила шаг к дому, прочь из этой тени. А потом и вовсе свернула к выходу из леса, решив, что лучше встретить пьяного мужика, чем попасть в пасть к волку.

Шла, почти не чувствуя ног.
А в голове стучал только один вопрос:

Показалось ли мне?

***

Когда я добралась до избы, я не решилась войти во двор сразу. За воротами слышались голоса. Сердце всё ещё стучало как бешеное. Я прижалась к прохладным доскам забора, пытаясь спрятаться и за одно успокоиться.

Слова звучали слишком быстро, я различала только интонации: чужой мужской голос бодрый, немного растянутый … и бабусин голос укоризненный, но спокойный.

Я не понимала, о чём они. Но по тому, как гость то повышал, то понижал голос, я легко могла представить, что он только встал из-за стола: наверное, уговаривают бабусю прийти на праздник, присоединиться к веселью, глянуть за пьяными да безумцами, которые могут натворить еще бед.

Разговор внезапно оборвался: чьи-то шаги быстро прошли по двору, хлопнули ворота.
Гость ушёл.

Я тихонько выдохнула и выбралась из-за забора.

Сначала привести себя в человеческий вид. Только потом можно входить в дом. Я подошла к большой бочке с дождевой водой, той самой, что мы используем, чтобы поливать огород. Не раздумывая, ухватилась за край и целиком окунулась в согретую за день воду. Вода смыла с меня и грязь, и страх, и речной ил.

ГЛАВА 6 КНЯЗЬ

Как только голова девушки скрылась под водой, князь, не думая ни минуты, рванул к воде, собирался нырнуть следом. Чутьё, которое ещё ни разу не подводило его, шептало, что допущена ошибка и девушку нужно спасать.

— Княже! — Мирдан, ещё еле державшийся на ногах, вдруг будто протрезвел и схватил его за руку, пытаясь оттащить назад. — Уплыла она! Этого и добивалась! Теперь манит вас следом!

Князь резко обернулся к дружиннику.

— Раз ты так уверен, что девица — водяница, кипятите воду, — бросил он коротко, ожидая исполнения приказа так же, как на поле боя.

Драган сорвал с пояса дружинника мешочек с полынью, выдернул из рук стрелу с железным наконечником на всякий случай и, резко вывернувшись из хватки Мирдана, добежал до воды. В тот же миг брызги взлетели веером.

Мирдан хотел было броситься к своим — звать на помощь, поднимать людей на охоту, — но сподручные князя, его сослуживцы, уже сами сбегались на шум. Это были опытные, бывалые воины, знающие, как ведёт себя нечисть. Серьёзные, трезвые лица; движения отточенные; ни следа былого веселья. Это были не простые деревенские мужики, а дружинники, которые видели тварей ни один раз и ни два.

— Княже, ты бы вышел, — сказал один, заходя в воду по щиколотку. — Сейчас полыни добавим — как вода забурлит, водяница не выдержит. На тебя её ярость и обида придутся!

Обряд начался почти без приказов — люди сами знали, что делать.

По команде в реку опускались железные сети тяжёлые, чёрные, звенящие в такт течению. Их расправляли веером, создавая ловчую чашу, в которой нечисть должна была запутаться.

В землю забивали железные колышки, выстраивая круг охраны — старинный оберег, который отсекает путь духам воды в лес.

Полынь бросали горстями: сухие зелёные хлопья, коснувшись воды, расползались мутными разводами. Казалось, будто река вдруг заболела: пятна зелени набухали, словно в море зацвела тина, хотя только середина лета, июнь, а не сентябрь.

Запах горькой травы поднялся над берегом резкой волной, щекоча ноздри. Другим он внушал уверенность, чувство безопасности, а вот водянице, по поверью, должен был резать нюх, ослаблять зрение, приносить острую боль в самое сердце.

Воины действовали слаженно, тихо, как на настоящем поле боя.

И всё же вода оставалась гладкой, лишь трава колыхалась в такт с ветром.

А князь… князь всё нырял.
Раз за разом, без паузы, без отдыха, словно сама река бросала ему вызов.
В его движениях уже не было уверенности, только скрытая ярость, похожая на страх, на вину за то, что могло случиться с девушкой.

Он выныривал рывком, хватал воздух, коротко, жадно, и каждый раз выбрасывал на берег комки речной тины, водоросли, мокрый мусор. Проверял ложбины, коряги, омуты: каждый тёмный обрывок дна.

— Проклятая… трясина… — выдохнул он, отбрасывая очередной тяжёлый сгусток.

От парадной одежды князя почти ничего не осталось: когда-то светлая расшитая рубаха теперь выглядела не лучше простой холщовой, изрядно помятой и потрепанной тяжелым трудом.

Белая ткань приобрела болотный, зеленоватый оттенок; серебряная нить перестала блестеть.
В волосах князя застряли мелкие порошинки полыни, а рукава были облеплены илом и тиной — так, что он походил не на городского управленца, война, а на бродягу упавшего в речной брод.

Сжав зубы, он ладонью сдвинул с поверхности воды плавающий слой травы, попытался смыть с лица грязь и направился к берегу, тяжело дыша.

Железная сеть едва коснулась его колена, и дружинник тут же опустил её ниже, освобождая князю путь — осторожно, с уважением.

А над рекой стоял зелёный дымок: пар полыни, вознесшийся над водой. Лепестки и порошинки травы плавали в воздухе, кружились, словно маленькие искры волшебного пламени.

На шум у берега наконец-то сбежались и местные. Впереди всех — староста Яче, запыхавшийся, с перекошенным от тревоги лицом, а за ним шли трое деревенских мужиков с рогатинами наперевес.

— Что у вас здесь творится?— спросил староста, переводя взгляд с железных сетей на полынью воду, а затем и на мокрого князя.

— Так водяницу вашу ловим, — важно ответил Мирдан, почесав спутанную бороду. Его глаза так и лезли из орбит от ожидания: он всё смотрел на гладь реки, будто надеялся, что сейчас вода взорвётся пузырями и оттуда выскочит девичья фигура с клыками во всё лицо.

— Да-да… водяница… — пробормотал староста, как только узнал князя среди присутствующих. Старик никак не ожидал увидеть князя по колено в воде, особенно, когда водяница тут. Он бы сам на ни шаг к линии воды не подошёл.

И как только староста понял, осознал всю пользу ситуации, мгновенно поменялся в лице:

— С чем помогать? — Его спина согнулась почти вдвое от услужливости, а улыбка расползлась по лицу, как масло по горячему хлебу. Он даже осмелился осторожно похлопать князя по плечу, хотя доставал тому едва до груди.

— Это хорошо, что вы занялись этим … очень хорошо! Нечисть — дело тонкое, сами мы-то… сами боимся.

Слова его сыпались мелким дождём, в голосе плескалась радость, будто он не о водянице слышал, а узнал, что его самого на княжий пир зовут, да в князья назначать будут.

— И то, что вы сами тут вместе с нами на охоте, княже… честь для нашего хутора… — уже бормотал Яче, низко кланяясь. — А мы уж поможем! Мы люди простые, но старательные…

Мужики за его спиной тоже согласно закивали — кто с уважением к князю, кто со страхом перед мнимой водяницей, кто просто привык поддакивать старосте.

А Мирдан, не отрывая глаз от воды, добавил шёпотом, будто боялся спугнуть:

— Вот-вот… сейчас забурлит…

Князь выдохнул, и на секунду взгляд его потускнел — словно он куда охотнее продолжил бы нырять в холодную речную муть, чем слушать паническую учтивость и навязчивые поклоны старосты.

— Щас-щас выскочит, думаю! — буркнул Мирдан, нервно переступая с ноги на ногу. — Эта-то, должно быть, бывалая… биться будет.

— Прям биться? — спросил один из юношей, того в деревне все называли то непутёвым, то младшим — он, похоже, ещё никогда не видел нечисти вблизи.

ГЛАВА 7

Я проснулась раньше обычного, на удивление почти отдохнувшая, если вспомнить всё, что пережила прошлой ночью. Сначала я просто лежала, прислушиваясь к тишине.

С леса доносился лёгкий, одинокий стрёкот сверчка, постепенно тающий и переливающийся в зыбкие звуки рассвета. Не скрипела ни одна калитка, не бродили по дворам куры, не звякал ухват в печи, пастух не гнал скот на пастбище, женщины не шли доить коров.

Будто все люди покинули хутор, и жизнь в нём затаилась.

Сквозь щели ставен пробивался ранний серый свет, рисуя на полу тонкую холодную полосу.

Я перевернулась на другой бок, попыталась укрыть голову одеялом, но сон не возвращался.

Из-за холщовой шторы, из нашего лекарского угла, тянулся тихий, глубокий храп Тарака. Из соседней комнатки ему вторило слабое, едва слышное сопение дедушки Тихона. Они спали почти в унисон — странный дуэт, который только сильнее мешал мне расслабиться.

Спать дальше уже не было ни сил, ни смысла.

Что теперь делать?

Я боялась наступления нового дня. Стоит ли самой пойти к князю, показаться, назвать своё имя? Или наоборот, посидеть в избе, подождать, когда староста утром пришлёт за мной людей?

А он пришлет! Как только князь расскажет всем, как ловко я от них уплыла … а староста, услышав первое же слово о моих волосах, тут же поймёт, кто была та «водяница».

Я впервые в жизни пожалела, что так бросаюсь в глаза.

Но ведь у князя свои дела, встречи, важные решения. Он человек значимый.
Вчера вот гулял с городскими людьми, принимал угощение, наверное, устал.
Кто я такая, чтобы тревожить его с утра пораньше?

Да и я — всего лишь деревенская лекарка… та самая, что ночью выставила его дружинника полным дураком.

Я лишь вздохнула, староста меня и так невзлюбил, теперь ещё и это.

Может, поговорить с самим виновником? С Мирданом, кажется.
Но стоило вспомнить его пьяное, перекошенное лицо у реки, как по коже пробегал холод. Он опять начнёт кричать, что я водяница, ведьма… а вдруг и правда столкнёт в воду?

Нет. Ему я точно не доверюсь.
И на реку не пойду, пока в деревне важные гости.

Я подтянула одеяло к подбородку, будто могла спрятаться под ним до самого утра. Но тепло не приносило ни спокойствия, ни защиты .

***

Сидеть и ждать беды, придумывая себе новые страхи, я не видела смысла — как и лежать без дела.

Я вышла во двор, вдохнула полной грудью свежий утренний воздух и потянулась к первым лучам восходящего солнца, наслаждаясь редкими, тихими мгновениями тишины.

Трава холодила босые ступни: роса легла крупными, тяжёлыми каплями, словно после ночного дождя. Небо было чистым, прозрачным, и день обещал быть ясным.

Мне нужно было занять руки. Я вытащила на солнце доски с подсушенными фруктами, от них ещё тянуло лёгким, нежным запахом лета: дольки яблок, груши, половинки абрикос. Через пару дней влага уйдёт полностью, и я сложу всё в тканевые мешки — пусть дожидаются зимы.

Потом пошла к верёвкам проверить бельё; вчера вечером не сняла, и после росы оно могло остаться влажным. Я перебирала ткань пальцами, снимая, то что высохло, тихо напевала про себя забытый мотив.

Внимание, обращённое на меня, я ощутила мгновенно: острый, почти обжигающий взгляд. Я чувствовала себя зайцем, за которым без устали следили хищники.

Я медленно повернулась к калитке, и там стояли двое мужчин.

Князь Драган Муром собственной персоной.

Мрачный, уставший, с напряженными плечами и скрещенными на груди руками. Его рубашка: парча, та самая, что должна быть белее снега и переливаться серебряной нитью, теперь была цвета лесного болота. На плече болтался тоненький листочек зеленой тины, рукава местами приобрели синеватый оттенок из-за речного ила.

Мужчина выглядел так, будто действительно провёл всю ночь в реке.

И кто из нас после этого водяница?

Я опустила голову, пряча глаза и улыбку. Но стоило взглянуть на второго человека, как всякое веселье тут же исчезло.

Староста Яче.

Не ступавший ночью в воду, но выглядевший так, будто попал под жернова. Лицо посерело, под глазами пролегли тяжёлые синевато-коричневые тени. И смотрел он на меня с такой злостью, что у меня едва не выпала из рук наволочка.

Князь пошёл прямо ко мне.

Я застыла на месте, зачарованно глядя в его глаза, не в силах ни сделать шаг, ни вдохнуть глубже. Лишь сейчас до меня окончательно дошло, какую огромную глупость я сотворила ночью, и я виновато опустила взгляд.

Он остановился настолько близко, что заслонил собой и от ветера и от прожигающего взгляда старосты. Его присутствие будто вытеснило всю утреннюю прохладу, и вместе с тем добавило нового, внутреннего страха.

Князь молча рассматривал меня, а я разглядывала собственные босые пальцы на влажной земле.

Он поднял руку, а я не удержалась, не смогла подавить желание зажмуриться. Но когда открыла глаза, увидела, что князь держал мой выбившийся локон, проворачивал его между пальцев.

Свет ложился на прядь золотисто-бледным отблеском, и князь смотрел на неё так, будто сравнивал оттенок со сказаниями ведающих. Я почти чувствовала, как в его памяти перекатываются образы существ из Нави, духов Чернолесья: тех, чьи волосы, по легендам, сияют белее снега и мела.

Князь аккуратно, почти бережно, заправил локон мне за ухо. Задержал взгляд еще на секунду. Одну короткую, но ощутимую секунду.

— Жива, значит, — произнёс он тихо. — Хорошо.

В голосе князя не прозвучало ни удивления, ни упрёка, он просто озвучил то, что ясно видел перед собой. Уже у самой калитки обернулся, коротко кивнул мне, и уверенно направился прочь, в сторону центра деревни.

А вот староста…

Он зло сплюнул в пыль.

— Эх ты… — проговорил с такой обидой, будто это я гоняла по реке его мужиков. — Столько народу, столько дружинников из-за тебя всю ночь не спали.

Словно я лично просила их об этом.

Не дав мне и слова вставить, он развернулся и поспешил за князем семенящей походкой, громко шаркая лаптями по дороге, он будто хотел своим шарканьем вызвать сочувствие у каждого, кто его услышит.

ГЛАВА 8 КОРЧУН

Я остановилась посреди дороги, ноги не слушались, горло стянуло так сильно, что я не могла вымолвить ни слова. А Радан всё ещё что-то говорил, предлагал отдохнуть, посидеть дома, заняться травами и кореньями.

— День Купалы проведем вместе. — говорил он.

Голос его утопал в нарастающем гуле. Радан спокойно шёл к калитке моего дома, раскачивая ведра в своих руках, вода переодически проливалась, оставляя на земле витиеватые узоры.

Я огляделась. Вся деревня вокруг жила своей обычной жизнью: женщины вывешивали бельё, старики делили сушёные фрукты, дети гонялись за курицами.

Лес шумел свежей листвой, ветер играл соломой на крышах. Как будто только меня трогал этот странный, тяжёлый звук, который становился всё явственнее.

Может, это лишь последствия тяжёлой ночи? Пустая тревога? Я повернулась к огородам — вдруг там ломают хворост? Или старая калитка снова стучит от порыва ветра?

Но звук не прекращался, не стихал ни на тон, а с каждой секундой он становился громче.

Треск. Скрип. Рывок.

Словно где-то неподалёку десяток сильных мужчин пытались вырвать из земли вековой дуб — упрямый, живой, крепко держащийся корневищем.

Треск был не громким, он был чужеродным. Слишком глубоким, слишком тяжёлым. Словно он разносился не по воздуху, а шел из земли, из глубин самого леса, из тех мест, куда человек не ходит даже днём.

По спине пробежал холодок, и я вдруг поняла: что бы не происходило — это не ветер, не мужики ломающие хворост и, точно, не моё воображение.

Раздался одинокий лай старого пса, следом словно в поддержку друга завыла другая собака. Короткий нервный отлик пса с другой улицы. А потом все собаки разом подняли голос: одни тянули тревожный вой, другие облаивали воздух рывками, но в итоге их голоса слились в один глухой, предупреждающий звук.

Перед моими глазами стоял Яче:

«Столько народу, столько дружинников из-за тебя всю ночь не спали.»

Я сорвалась с места и побежала к дому старосты, где остановился князь с дружиной.
Если ночь была тяжёлой… если стражники разошлись по домам, так бывало не раз…
Ночью дозор велся тщательно, а днём нечисть почти никогда не осмеливалась нападать.

Почти…

Снова раздался грохот: что-то огромное ломало ветки, продираясь из лесных глубин. Деревня ожила: люди начали метаться по дворам, хватать самое ценное, прятаться в домах и погребах. Мужчины, кто оказался посмелее, хватались за вилы, за грабли, за что придётся, лишь бы был в руках хоть какой-то металл в руках.

Я бежала что есть силы. Сердце колотилось так громко, что я почти не слышала собственных шагов. И только, когда достигла сторожевых идолов, я позволила себе остановиться и отдышаться.

По земле из леса полз туман, затягивая стволы деревьев призрачной дымкой. Виднелись только вершины, и те покачивались в разные стороны, словно ветер дул со всех сторон.

Деревья скрипели, хрустели, а затем… прогибались, словно кто-то изнутри давил на них своей тяжестью. И лес, нехотя, но уступал. Он выпускал существ наружу.

Земля дрожала, шевелилась под моими ногами.

В тумане, между стволами, сначала мелькнуло тихое скольжение, еле заметное. По земле тянулись тысячи тонких верёвок, цепляясь, переплетаясь. И вот, одно мгновение, туман на миг рассеялся, позволив увидеть то, что скрывалось в глубине.

Корчуны.

Лесные стражи, духи, которые своими ветками-руками прорывали дорогу из чащи.

Они выдвигались вперёд, наклоняя молодые стволы, цепляясь за землю корневыми пальцами. Корчуны напоминали старые, перекорёженные пни, поднявшиеся на ноги. Вместо лиц была глухая маска, тёмный провал, в котором не было ни глаз, ни рта, только безмолвие и древняя пустота. Руки-ветви хрустели, разрывая воздух, словно искали, кого схватить. А вместо тела — перекрученная, живая древесина, обросшая корнями и трещинами.

Первый — старый, словно мёртвый пень среднего размера, облепленный мхом и паутиной. Его длинные ветки-когти упирались в землю, и он медленно перемещался вперёд, как древний зверь, который не спешит, потому что уверен в своей силе.

Второй — большой, самый мощный. На его голове торчали наросты, похожие на рога. Он шёл, наклонившись вперёд, как разъярённый олень, а выглядел как деревянный таран. Каждое его движение было тяжёлым, гулким, земля под ним вздрагивала.

Третий — маленький, но самый быстрый. Ловкий, как комок живых веток. Он уже пустил во все стороны тонкие побеги, словно щупальца.

И когда один из них остановился, моё сердце провалилось в пятки от страха.

Пока корчуны двигались обычным шагом, они были медлительны, почти не страшны. Но стоило им укорениться, впустить корни в землю — всё менялось. Тысячи тонких отростков начинали расползаться по земле ковром, ощупывая, исследуя, выискивая будущую жертву.

И когда существо находило того, за кем пришло, оно растворялось в воздухе, и в следующее мгновение появлялось на конце одного из своих корней-лазутчиков.

Предсказать, где именно возникнет дух, было невозможно.

Я боялась даже дышать. Знала: зрения у них нет, но земля говорит с ними. Через корни, через дрожание почвы, через малейший толчок — они слышат нас, чувствуют нас.

Стоит мне сделать неверный шаг — и второй попытки не будет.

Я огляделась. Младшая дочь кузнеца жалась к бочке с дождевой водой — плохое укрытие, но лучше чем стоять на голой земле.

Тем временем корни одного из корчунов уже ползли под землёй, как живые. Я ощущала, как почва под моими ступнями едва заметно шевелится, будто под ней кто-то перебирает пальцами, определяя, что где стоит.

Становилось ясно: если я двинусь, то они, корни, полезут за мной.

В следующий миг деревянный забор: плотные брусья, служащие нам защитой, вздрогнул и разлетелся в клочья.

Рогатый корчун, вырвавшийся из тумана, ударил в него всем своим тяжёлым телом, и дерево не выдержало: доски взмыли в воздух, щепки полетели во все стороны, взрывная волна ударила по коже, по стенам домов, по земле. Люди закричали.

ГЛАВА 9

Девочка дрожала у меня на руках, словно осиновый лист на ветру. В нашей избе я усадила её на лавку между окном и печью, поближе к свету, и осторожно развязала узелок с чистыми тряпицами. Колени у неё были сбиты, ладони исцарапаны, а на щиколотке тянулась длинная красная полоса: корень оплёл не только меня, но и детскую ножку.

— Тихо, солнышко, — прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Я сняла с огня подогретую воду и начала аккуратно смывать грязь с ран. Девочка кивнула, она послушно терпела, но губы её всё равно дрожали. Я промывала ссадины тёплой водой с отваром подорожника и тысячелистника. Малышка морщилась от боли, но не плакала, она лишь сжимала кулачки и смотрела на меня большими, слишком взрослыми для её лет глазами.

Я сменила воду в чане и размешала соль. Ссадины на моих руках жгло так, будто их обсыпали угольками, но мне не хотелось, чтобы ребёнок страдал дольше, чем нужно.

— Осталось совсем чуть-чуть, — прошептала я, скорее себе, чем ей. И быстро смочила раны девочки.

Все знали: соль не пускает гниль и нечистое в рану. На мелкие порезы я нанесла настой целебных трав с мёдом, а на ссадину на ножке — тёртый подорожник, после чего аккуратно перевязала рану льняной повязкой.

Девочка дёрнулась лишь однажды, когда соль коснулась самой глубокой царапины. Я тут же бережно подула на её ножку, облегчая жжение, промыла рану чистой водой, быстро, почти шёпотом проговаривая заговор на здоровье.

Я поцеловала девочку в лоб, остро ощущая ответственность, которая легла мне на плечи.

— Всё уже позади, — сказала я тихо, придавая голосу уверенности.

Когда всё было закончено, в избу вошёл кузнец. Огромный мужик, с запёкшейся кровью на виске. Твердан стоял у самых ворот, сжимая в руках вилы, а корчун, прорываясь, снёс его вместе с воротами, словно соломинку.

На его лице читался страх, но не за собственное здоровье, а за дочь. Он остановился на пороге, будто не верил, что всё это уже позади.

— Жива… — выдохнул он, увидев девочку. Потом посмотрел на меня. — В долгу буду, Лиска. Клянусь. Жизнь дочке спасла, а такое не забывается.

Твердан снял с шеи кожаный ремешок с маленьким железным оберегом и положил его на стол.

— По обычаю. Не как плату, а как память. Если что понадобится, проси.

Я кивнула кузнецу в сторону лавки, прося присесть, и принялась обрабатывать и его рану. Тихо напевала заговор от боли на долголетие и здоровье. Так уж повелось: то ли людям был по сердцу мой голос, то ли наговоры и вправду работали, но обращавшиеся не раз говорили, что мои заговоры облегчают боль быстрее.

Для кузнеца я заварила ромашковый чай с мятой, отсыпала немного зверобоя, на случай, если боль усилится, и велела отлежаться в темноте, приложив к голове холодную повязку, хотя бы на время.

Когда кузнец увёл девочку, в избе стало непривычно тихо. Даже печь, казалось, перестала потрескивать. Я только начала раскладывать травы и заготавливать тряпицы, ожидая следующих пострадавших, как дверь в избу резко распахнулась.

За порогом стоял Радан.

Он вошёл быстро, слишком резко, как к себе домой, не спрашивая разрешения и даже не задержавшись в сенях из вежливости. Первым делом отдёрнул штору шире, заглянул вглубь лекарского угла, проверяя, нет ли там кого. Затем медленно окинул взглядом комнату.

— Тарак где? — спросил глухо, не глядя на меня.

— Ушёл. Дедушка Тихон с бабушкой ещё вчера отправили его домой. Ему уже лучше, — ответила я, и внутри сердце настороженно сжалось.

Радан кивнул, но взгляд его лишь потемнел. Он прошёлся по избе, тщательно заглянул в каждую дверь, словно подмечал каждую деталь в комнате, и только убедившись, что мы одни, повернулся ко мне.

Он шагнул вперёд.

Я отступила — раз, другой. Впервые Радан смотрел на меня так, что мне стало по-настоящему страшно. Нога упёрлась в край лавки, дальше отступать было некуда.

— Сядь, — сказал он.

— Зачем ты так… — начала я, но не успела договорить.

Радан не ответил, просто подтолкнул меня к лавке. Я потеряла равновесие и тяжело опустилась на сиденье. Он нервно пододвинул к себе таз с мутной водой, схватил бинты со стола, нагнулся и вдруг резко потянулся к моему подолу.

Он попытался задрать юбку, его пальцы сомкнулись на ткани, потянули вверх, другой рукой он схватил меня за щиколотку.

— Что ты делаешь?! — вскрикнула я, рывком одёрнув подол и прижав ногу к себе.

Радан выпрямился. Глаза его сверкнули, не гневом даже, а холодной, колкой злостью.

— А чего ты ноги прячешь? — бросил он. — Я, между прочим, как жених, лечить тебя пришёл.

Он усмехнулся криво, без тени тепла. И ногой пнул таз, разбрызгивая воду по полу.

— Или я тебе теперь не жених? Перед князем, значит, можно в одном ночном платье прыгать… а передо мной — стыдно?

— Зачем ты так со мной разговариваешь? — голос мой стал тихим, но я не отступила.

Он шагнул ближе.

— Потому что только сейчас понял, — процедил он. — Опасность случилась, а ты не ко мне поспешила. Ты к князю побежала. А до этого хвостом перед ним виляла, как свободная девка!

Моё терпение тут же закончилось.

Я выхватила бинт из его рук, нога моя соскользнула с лавки, ударив его по колену. Я встала на носочки, стараясь быть выше и посмотрела ему прямо в глаза.

— Я побежала не к князю, а к дружинникам! Потому что твой отец сказал, что я мужиков деревни утомила! Я испугалась, что дозор не вышел днём! Днём, когда, как все знают, ничего не случается! Когда нечисть спит!

Я распахнула дверь так резко, что она ударилась о косяк.

— Уходи, Радан! — крикнула я. Голос сорвался, ярость стучала в висках.

— Я спасала ребёнка. Да, ни тебя, здорово парня, ни князя, а ребёнка!

Я указала на дверь.

— Уходи. Сейчас же.

Он стоял ещё мгновение, тяжело дышал, потом резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась пыль.

Я опустилась на лавку и только тогда поняла, как сильно дрожат у меня руки.

ВИЗУАЛИЗАЦИИ - 2 - ЛИСЕНИЯ

Дорогие читатели!

Сегодня хочу поделиться с вами изображениями главной героини — Лисении.
Мне они очень понравились: некоторые образы практически полностью совпали с тем, как я представляла этого персонажа. Надеюсь, и вы сможете выбрать для себя тот образ героини, который откликнется больше всего.

Огромное спасибо Татьяне за то, что сделала эти прекрасные изображения, за внимание к деталям и за то, что поделилась ими со мной и с читателями!

1. ==>

2. ==>

3. ==>

4. ==>

5. ==>

6. ==>

7. ==>

8. ==>

Сама я безумно разрываюсь между многими вариантами, но 1, 5, 7 и 8 особенно близки по цвету волос.
И, наверное, пятое изображение всё-таки станет моим любимым!

Делитесь своим мнением в комментариях =)

ГЛАВА 10

Близился день Ивана Купалы.

Я встала рано и уже с утра хлопотала в избе, убиралась и варила травяные растворы. В одном чане томился настой, в другом вода едва начинала дышать теплом.

Бабушка сидела рядом, ловко переплетая веточки папоротника, полыни и зверобоя в небольшой пучок гадальных трав.

— Я тебе, Лиска, сделаю один, — приговаривала она. — И для подружки твоей Миры, и для её старшей сестры, непутёвой. Так что занесёте и Мориске. Пусть под подушку положит… глядишь, и увидит суженого своего настоящего, перестанет за юношами бегать, да мужика поищет хорошего.

Я смотрела, как в котелке медленно темнеет вода. Один настой варила из крапивы: для волос, чтобы блестели и были крепкими. Второй — для души и сердца: чтобы привлечь жениха, милого душе в эту долгожданную ночь.

А в голове всё крутилось другое: наша последняя встреча с Раданом. Как он мог так схватить меня за юбку? Как он мог так меня обидеть?

Я и сама не заметила, как начала напевать.

— Не пой, — тихо сказала бабушка. — Целебные свойства сдуешь грустной песней.

В этот момент дверь резко хлопнула, и я, признаться, сердцем уже ждала Радана. Я была уверена, что это он.

Но шумная Мирелава влетела в избу, будто вихрь. Не здороваясь толком, она сразу подскочила к бабушке и крепко обняла её.

— Тётя Дарина! А вы и на меня вяжете? — рассмеялась она. — Мне-то больше других суженого искать надо!

— Эх ты, — усмехнулась бабушка. — Как же без тебя. Я и о сестрице твоей подумала.

Она подвинула пальцами готовые пучки к Мирелаве. Та довольно закивала, а потом вдруг вытащила из-за пазухи два яйца и положила их на стол.

— А я о вашей внучке тоже позабочусь, вот, свежие! — сказала она заговорщицки. — Яйцо волосы кормит. Потом крапивой промоем, травами ополоснёмся, и не будет во всём селе краше.

Она подмигнула мне, и в её смехе уже слышалось предвкушение Купальской ночи.

Я лишь улыбнулась и попросила подать чаши для крапивного раствора.

— Мне, наверное, ещё и сок ягодный нужен для румян, — сказала Мирелава с загадочной улыбкой. — Не хочу последней из подруг без ухажёра выхаживать.

Бабушка в это время отошла в другую комнату за ткаными мешочками для трав.

— Ну так что, Лиска? — подружка тут же подскочила ко мне, сияя, и легонько толкнула локтем в бок. — И не скажешь ничего?

— А что сказать? — я пожала плечами. — Венки сплела, раствор почти готов.

— Ага-ага, — прищурилась Мира. — А я баню для нас застолбила, ту, что поменьше. За девчонками зайдём, попаримся… Только не это мне интересно.

Она снова и снова заглядывала мне в глаза, словно выискивала ответ.

— Я… не знаю, что сказать, — осторожно ответила я. — Ты что, что-то знаешь?

— Не хочешь говорить, ну и ладно, посмотрю, с кем папоротник пойдешь искать! — рассмеялась подруга и обняла меня крепко, целуя в щеку.

Внутри у меня всё сжалось. Неужели она видела нас с Раданом? Или слышала что-то?

Я обещала ему молчать и собиралась сдержать слово. И всё же сердце тревожно ёкнуло: как же мне не нравилось хранить тайну от самой близкой подруги.

***

Мирелава дождалась, когда я закончила готовить настой, разлила по чашам. Подруга посмотрела на меня внимательно, по-женски, и испробовала другой подход.

— В баню пойдём, — сказала она мягко. — Купала всё-таки. И… — она наклонила голову, — если захочешь что рассказать — я рядом.

К бане мы сначала шли вдвоём, но по дороге к нам одна за другой присоединялись девчата из соседних домов. Так и собралась наша шумная стайка, направлявшаяся к одной из бань — маленькой, но уютной, стоявшей среди домов: не в самом центре деревни и не на окраине. До кузницы и полей было далеко, а значит — лишняя безопасность от любопытных глаз.

Бань в деревне хватало, но эта была нашей любимицей.
Девчачья баня — так мы её и называли.

Солнце ещё держалось над лесом, тени ложились мягко и коротко. Для бани было даже жарковато, но никто не хотел опоздать к празднику. Девчонки смеялись, переговаривались: кто-то нёс в узелке травы, кто-то — полотенца, а кто-то шёл босиком, наслаждаясь теплом земли под ногами.

Деревянный домик мы увидели издалека. Дедушка Тихон вместе с отцом одной из наших подруг заранее натаскали дров и хорошенько растопили баню. От стен уже тянуло тёплым, живым жаром.

Мирелава, как всегда, была впереди, она болтала без умолку, то оглядывалась на отстающих, то подпрыгивала, будто сама ночь Купалы уже звала её, готовила к прыжку через костер. Мориса шла чуть в стороне, держалась прямо, с высоко поднятой головой, коса её чёрных волос лежала на груди тяжёлым блеском. Девушка улыбалась редко, но когда ловила на себе взгляды — делала это нарочно, словно признавая свою красоту.

В этот вечер баня была только нашей. Мы плотно закрыли дверь, заткнули щели тряпицами — таков обычай: чтобы ни слово, ни смех не ушли наружу, чтобы всё сказанное осталось между нами.

Каждая знала: в Купальскую баню заходят молча.

Мы раздевались в предбаннике, аккуратно складывая одежду на лавку.

Мориса, первой скинувшая с себя наряды, распахнула дверь и шагнула в жар. Я тоже разделась быстро, я не затягивала завязки, заранее знала, что мне нужно войти одной из первых. Остальные подождут: сначала баню надо как следует заготовить.

Я открыла дверь и шагнула следом. Мориса уже схватила черпак, выбрав для себя роль поливальщицы камней.

— Злой пар сделаем? — спросила она лукаво, оглядываясь.

— Давай мягкий, густой, — ответила я, поджигая пучки трав для запаха. — Посидим подольше.

Я в бане — не одна,
со мной огонь и вода.
Судьбой моей дорожи, да скрытое покажи…

Я тихо повторяла слова заговора, почти беззвучно, рассыпая травы по углам. Делала это медленно, сосредоточенно, чувствуя, как пар ложится на кожу плотной пеленой.

Мориса тем временем зачерпывала воду и обливала камни: горячей, почти кипящей водой. Камни отзывались глухим шумом, и баня наполнялась густым, молочным паром, в котором очертания наших тел начинали расплываться и теряться.

ГЛАВА 11

Дверь в баню распахнулась настежь, и вместе с клубами пара внутрь шагнули двое.

Первая гостья — нарядная городская девушка, наверное, приехала вместе с людьми князя. Платье на ней было плотное, дорогое, не для бани и не для деревенского вечера: тёмная ткань, вышивка по подолу, украшения на поясе поблёскивали даже в полумраке. За ней, тяжело ступая, вошла старая бабка в платке, с узким ртом и цепким взглядом. Она сразу же заголосила, не скрывая недовольства:

— Ох, зря ты так, не гоже, не гоже девкам Купалу портить… Нечисть приманивать, беспорядок да визг разводить, не к добру …— причитала она, оглядывая нас поочерёдно, словно пересчитывая.

Городская даже не обернулась. Усмехнулась холодно, с уверенностью человека, привыкшего, что ему во всём уступают.

— Каким девкам? — бросила она лениво. — Достойным я бы не портила.

Она окинула нас быстрым, оценивающим взглядом.
— А эти, что уж тут… переживут и без милости Купалы.

В бане стало тихо.

Мира одной из первых склонила голову из уважения к почётным гостям деревни, скорее по привычке, чем по желанию. За ней и другие девчонки: кто медленно, кто нехотя, но все призадумались. Никто не сказал грубого слова гостье.

Мориса же не склонила головы. Она сидела прямо, сжав губы, и смотрела на незваных гостей с угрюмым, рассерженным взглядом. Её раздражение было почти осязаемым, и я разделяла её чувства: Купальская баня, святое девичье время было прервано, да так грубо, без спроса, без уважения.

Тряпицы, которыми мы затыкали щели, вывалились с первым порывом ветра. В баню ворвался холодный воздух, резкий, чужой. Пар стал редеть, уплывать наружу, унося с собой тепло, запах трав и наше настроение.

Дверь так и осталась распахнутой.

Прохлада, ворвавшаяся вслед за девушкой сквозь распахнутую дверь, больно коснулась разогретой кожи. Меня передёрнуло, не от стыда, а от ощущения вторжения. Чужой взгляд медленно, без спешки скользил по телу, взвешивал, измерял, и от этого хотелось спрятаться, исчезнуть. Я стояла обнажённая и уязвимая, лишённая защиты, слишком ясно чувствовала, насколько мы неравны в этот миг.

Городская девушка сделала шаг вперёд медленно, нарочно не торопясь. Она смотрела долго, открыто, без смущения, сверху вниз, будто я была не человеком, а вещью, выставленной на торг. Глаза скользнули по плечам, груди, бёдрам… и задержались на волосах.

— Вот ты какая, — сказала она спокойно, почти с любопытством. — Я тебя сразу узнала.

Она протянула руку и, не спрашивая дозволения, взяла прядь моих волос между пальцев, приподняла, рассматривая в свете лучей, проникающих из предбанника.

— Белые, — добавила с лёгкой усмешкой. — Почти серебро. Не удивительно, что перепутали.

В бане стало совсем тихо. Я слышала только, как капает вода с полок, и как за стеной скрипит дерево в печи.

— Значит, это ты была у реки, — продолжила она, уже без вопроса. — Та самая «водяница».

Её бабка хмыкнула за спиной, но промолчала.

Городская оглядела меня ещё раз: теперь уже холодно, с презрением, как мастер, проверяющий чужую сломанную вещь.

— Не волнуйся, — сказала она вдруг мягче, но от этого тона слова стали только неприятнее. — Угрозы я в тебе не вижу.

Она отпустила мои волосы, стряхнула влагу с пальцев, будто брезгуя.

— Просто запомни одно, деревенская.

Девушка потянула свои пальцы к моему телу, но вовремя остановилась, сжав руки в кулаки. Она наклонилась чуть ближе, так, что я почувствовала запах дорогих масел и холод металла её украшений, задевающих мой всё еще горячий живот.

— Знай своё место. И не лезь туда, где тебе не быть. Не мозоль глаза мужчине, которому ты не нужна.

Мориса резко поднялась со своего места, но Мира успела схватить её за руку. Девчонки молчали. Никто не хотел портить отношения с нужными для блага деревни людьми.

А городская девица уже отворачивалась, разговор был окончен.

— Закрывай дверь, — бросила она через плечо. — Пар выпускаешь.

***

Пар уходил наружу белыми клочьями, будто сам дух Ивана Купалы отвернулся от нас. Дверь бани хлопнула, как крышка сундука, глупо и обидно.

Мы зашевелились разом. Кто-то торопливо натягивал рубаху, путаясь в завязках, кто-то хватал полотенце и прикрывался им, не глядя. Смех исчез, будто его и не было, осталась только неловкость, злость и холод, быстро заползающий под кожу.

— Вот и попарились… — пробормотала одна из девчонок, сердито завязывая пояс.
— День Ивана Купалы испортили, — отозвалась другая.
— А я говорила, — шепнула третья, не глядя на меня. — Не надо было…

Я почувствовала это сразу: взглядом мне сверлили спину. Кто-то вздохнул с укором, кто-то демонстративно отвернулся. Никто не сказал прямо, но они считали виноватой меня, и это чувство повисло в воздухе, липкое, как убежавший пар.

Мориса одевалась молча, резкими движениями. Губы у неё были сжаты в тонкую линию. Мира металась между лавками, помогала застегнуть завязки, подхватывала чьи-то упавшие ленты, но и она уже не шутила.

Мы вышли из бани почти бегом, но не гурьбой, как пришли, а по двое, по трое, будто каждая хотела поскорее раствориться в сумерках.

Мы с Мирой пошли вдвоём.

Она шагала быстро, почти подпрыгивая, потом вдруг сбавила шаг и хмыкнула:

— Эх плохая примета, лицо не омыли, да пар выпустили. Но оно стоило того.

Я всё ещё обдумывала эту странную встречу.

— Ну всё, Лиска. Теперь уж точно нечего скрывать. — канючила она.

Я остановилась.

— Что скрывать? — искренне не поняла я. — Мира, ты о чём? Ну да… меня приняли за водяницу. Ну да, мужики не спали ночь. Но я-то при чём? Я что ли виновата, что взрослый мужик упился до беспамятства? А его князь, глава дружины, остановил неугомонного от преступления?

Мира рассмеялась — легко, но как-то слишком понимающе.

— Ой, да не про это я. Хотя и про это тоже… Ты что, правда не знаешь?

Я нахмурилась.

ВИЗУАЛИЗАЦИЯ - 3 МОРИСА

Дорогие читатели!

У меня есть ещё несколько изображений — их также подготовила Татьяна, и я ей за это очень благодарна. Спасибо !
Сегодня хочу показать вам Морису.

Мориса

1 ==>

2 ==>

3 ==>

4 ==>

5 ==>

6 ==>

Буду рада вашим комментариям =)
А если вам нравится книга, буду очень признательна за звёздочку («мне нравится»), подписку на автора и добавление книги в библиотеку.

Спасибо вам большое!

ГЛАВА 12

Руки Радана сжали мои пальцы крепко, почти болезненно, мешая мне вырваться и отступить. Он пригнулся, опускаясь к моему лицу так близко, что наши взгляды оказались на одном уровне. И в его глазах я увидела то, что сбивало с толку сильнее любых слов: нежность, тревогу, ту юношескую неуверенность, с которой смотрят, когда боятся услышать отказ и уже заранее к нему готовятся.

Его губы едва шевельнулись — голос был тёплый, приглушённый:

— Будь со мной, Лиска… Давай будем вместе.

Моё тело вдруг перестало мне подчиняться. Я не могла ни отвести взгляд, ни сделать шаг назад. Мысль засела прочно в моей голове: как мы можем быть вместе, если его отец не даст благословения? А Радан… Радан никогда бы не пошёл против воли семьи. По крайней мере, мне всегда так казалось.

— Радан… но как же?.. — спросила я неуверенно, почти шёпотом.

— Лес живой… и день сегодня особенный, — сказал он тихо. Его ладонь тёпло легла на мою щёку, большой палец осторожно проскользнул по коже. — Я ходил на поляну один. Я видел папоротник. Лес не зря показал его мне.

Он говорил так уверенно, так бережно, как читают молитвы:

— Ночь Ивана Купалы — не шутка. Если папоротник зацветёт для нас, значит, такова воля. Тогда никто не посмеет сказать и слова против.

Моё сердце застучало быстрее. Летняя ночь и правда не знала шуток. Лес был живым: он всё помнил, всё слышал, всё решал. Во всём мире не существовало знака любви чище и сильнее, чем цветок папоротника, дарованный влюбленным.

Радан обнял меня крепко, его ладонь скользнула по моим волосам, и он наклонился к моему уху, шепча почти неслышно, с нежностью, от которой перехватывало дыхание:

— Отец верит, вся деревня верит, и я верю в эту ночь… Мы увидим цветок, значит, нам суждено быть вместе. Никто и слова не скажет.

— А если нет? — прошептала я, разглядывая камешки на тропе, скрывая своё сомнение.

— А если вдруг что-то пойдёт не так, — ответил он сразу, не давая страху укорениться, — утром, после праздника, мы уедем в город. Вместе. Как пара. И там, на площади, при честном народе, я назову тебя своей женой. Я буду учиться на дружинника, а ты… ты себе занятие найдёшь, я в этом не сомневаюсь.

Он поцеловал меня в висок, и, не отпуская, начал тихо говорить о моих волшебных руках, о знании трав, о том, как люди тянутся ко мне, и что в городе такая как я легко сможет найти себе место.

— Я уверен, Купала нас связал.

— Я боюсь так поступать, — призналась я. — Мне о бабушке и дедушке нужно думать…

— Я прошу тебя поверить мне, довериться — сказал он мягко, но настойчиво. — Если передумаешь — мы вернёмся.

Он наклонился ближе, и голос его стал почти шёпотом:

— А если будешь не готова… просто сорвём листья папоротника и пойдём назад. Я никогда тебя не обижу. Но прошу — не отказывайся совсем от моей любви.

Радан снова протянул мне ленту. Он смотрел прямо в душу тёпло, открыто. Человеку с такой улыбкой невозможно было отказать. И я поняла: я не могу его подвести. Радан слишком верил в нас.

— В знак своих намерений, — сказал он серьёзно, — я принимаю тебя в свой род. Обещаю заботиться о тебе. Теперь твоё будущее — моя ответственность.

Он повязал ленту на моём запястье и, склонившись, нежно поцеловал его.

***

Мы с Мирой шли по деревне не спеша, предвкушая, что вот-вот шагнём в Купальскую ночь. Где-то хлопала калитка, кто-то смеялся во дворе, из окон доносился звон посуды: хозяйки спешили вынести последнее к столам.

Волнение поселилось у меня в груди, моя юбка развивалась от легчайшего ветерка, нежно обнимая ноги, красный пояс тянул талию, напоминая о празднике и о том, что сегодня особый день. Мира шла рядом, время от времени поправляла венок, девушка украдкой улыбалась проходящим мимо парням.

Чем ближе мы подходили к поляне, тем громче становились звуки праздника. За изгородями уже виднелись длинные столы, вынесенные из домов: неровные, тяжёлые, но заботливо накрытые. На них стояли глиняные миски с ягодами, хлеб, круги сыра, кувшины с мёдом и тёмными настойками.

Над всем этим великолепием поднимался тёплый дым, пахнущий берёзовыми поленьями и травами. На краю поляны парни уже складывали большой костёр. Брёвна ложились одно на другое с глухим стуком, искры сыпались на землю, а парни смеялись и спорили, чей костёр разгорится выше.

Чуть поодаль разводили меньшие огни для прыжков и гаданий. Девчонки суетились, поправляли друг другу венки, перекликались, как птицы перед полетом на юг.

Я всматривалась в толпу, выискивала знакомое лицо. Искала его: среди мужиков, занимающихся огнем, у столов, возле старших.

Но Радана не было. Ни у огня, ни среди смеющихся парней, ни рядом с отцом.

К нам подошёл Тарак и, не здороваясь, бросил:

— Да не ищи ты его.

— Кого? — спросила я, делая вид, будто разглядываю поляну и огни, предвкушая праздник.

— Князя с дружинниками. Они тропы в лесу золой да солью посыпают.

— Я не их искала, — ответила я и нарочно уставилась на яблоки в карамели и сахарных петушков, которые как раз несла мимо тётушка на широкой тарелке.

— Ну не меня же ты ищешь, — усмехнулся он. — Смотри, Лиска, выбирать надо того, кому ты по-настоящему нравишься. Того, кто рядом крутится, вьётся.

— Это тебя, что ли? — тут же вмешалась Мира. — Не из-за тебя ли она в прошлый раз ревела? Что ты ей наговорил?

— Да ты что! — всплеснул руками Тарак. — Из-за меня никогда не реви. Ну, разве что если совсем заскучаешь.

Мира расхохоталась ему прямо в лицо. Она толкнула его ладонью в грудь и тут же принялась припоминать все его детские проказы: как он таскал нашу одежду из бани, как намазал ей спину мёдом, и за ней весь день носились пчёлы, как мне однажды подсунул жабу.

Меня эти старые обиды уже не занимали. Я снова вгляделась в толпу, пытаясь выхватить знакомый силуэт.

— Несносный ты, — громко бросила Мира. — Тебе бы в лес уйти да в избе жить одному нам всем на радость!

ВИЗУАЛИЗАЦИИ - 4 - РАДАН

Дорогие читатели!

Принесла вам ещё немного визуалов =)
Сегодня у нас несколько вариантов внешности Радана. Изначально я представляла этого героя совсем иначе, но когда увидела эти изображения, в голове будто произошла подмена образа. Теперь для меня он именно такой.

Посмотрите, совпадает ли это с тем, как вы представляли героя!
Буду очень рада вашим впечатлениям и мыслям в комментариях =)

Эти изображения тоже сделаны Татьяной =)
Спасибо большое!

1 ==>

2 ==>

3 ==>

4 ==>

5 ==>

6 ==>

7 ==>

ГЛАВА 13

Мы с Мирой решили перекусить и немного передохнуть. Устроились на широком бревне у самого края поляны, там, где огонь от костров уже не слепил глаза, а лишь мягко грел спины. Кора бревна была тёплой и шершавой, а воздух пах смолой и дымом.

Яблоки в карамели хрустнули почти одновременно: тонкая сахарная корочка треснула, липкая, янтарная, и сладость тут же прилипла к губам. Мы жевали медленно, смакуя вкус и то редкое чувство счастья и тайны, которое возможно лишь в эту ночь.

Чуть дальше, у длинных столов, женщины раскладывали угощение. Медовуха переливалась из бочки в кружки, а за столами остались самые серьёзные люди деревни: управленцы, старцы и мудрецы, местные и приезжие купцы, важные гости деревни. Я была уверена: именно там дух праздника ощущается меньше всего.

Я повернулась лицом к теплу. Перед нами полыхали костры: пламя взлетало вверх, искры срывались и гасли в тёмном небе. Парни подбрасывали дрова, смеялись; кто-то уже прыгал через огонь, сначала осторожно, по одному, потом смелее, парами. Оттуда доносились крики, визг и звонкий, беззаботный смех.

Тарак в этот вечер будто приклеился к нам намертво как банный лист, ни отстанет, ни шагу в сторону без него не ступить. Стоило нам с Мирой подняться с бревна, как он тут же ухватил нас за локти и потащил к костру.

Вокруг огня уже собралась толпа. Парни расступались, освобождая проход, пропуская тех, кто решался прыгнуть. Пламя взметнулось высоко, трещало, дышало жаром, словно живое, почти разумное существо.

— Давай, Тарак, — хохотнула одна из девчонок. — Тебе первому надо!

— Ага! — подхватила другая. — Сколько грехов за год набрал, одним прыжком боюсь и не сжечь всё!

— Это с чего? Это я то? — возмутился он, но уже пятился.

— Да ты один столько нагрешил, что костру мало будет! — крикнула Мира и легонько толкнула его в спину.

Смех прокатился по кругу. Говорили, если прыгнешь один, то сожжёшь всё тёмное, что налипло на душу за год. А кто выше всех перелетит — тому счастье само в руки пойдёт.
А если пара прыгнет, да рук не разожмёт, то быть им вместе, как ни крути.

Мира прыгнула первой, легко ступив на землю, звонко рассмеялась уже по ту сторону огня.

Моя очередь. Я огляделась по сторонам. Вдруг… вдруг Радан сейчас подбежит, возьмёт за руку, скажет что-нибудь глупое и смелое и поведёт меня к костру.

Но рядом был только Тарак. Он потянул меня за ладонь, уверенно, будто всё уже решено, но я резко высвободилась. Сердце ёкнуло, и я шагнула вперёд сама.

Пламя лизнуло воздух, жар ударил по ногам, я перепрыгнула огонь в одиночку, не оглядываясь. И уже по ту сторону подбежала к Мире, выдыхая и смеясь от нервов.

— Я так задумалась, что даже юбку не подняла, — вырвалось у меня. — Думала, загорюсь ярким пламенем.

— Ох, всё хорошо прошло, — Мира сжала мою руку. — Но ты больше так не подставляйся. Хватит с тебя дурных знаков на сегодня.

Старики начали собирать всех желающих к реке — пришло время пускать венки. Я пошла вместе со всеми, всё время оглядываясь, выискивая Радана. Его снова нигде не было. Неужели и правда отправили в дозор?

Я бросила взгляд на столы, где недавно сидели староста, кузнец, купцы и сам князь. Лавки опустели. Значит, правда, ушли проверять контур из соли и золы. Для нас этот день святой, но и для существ Чернолесья он не простой, в такую ночь границы тоньше обычного.

К реке уже тянулась весёлая толпа. Осмелевшие девчонки тащили князя за рукав, громко смеялись. Эх, видно, зря так прилегали к бочкам с медовухой. Князь упирался, но всё же пошёл. Талиса бросала на него острые взгляды, однако тоже поспешила следом, держась рядом со своей старухой. Она выбирала место у воды внимательно, осматривала всё цепким, оценивающим взглядом.

Я потянула Миру за руку, уводя нас подальше от этой пары.

У меня был свой выбор.
И я продолжала искать в толпе знакомое лицо. Ну хоть венок он должен поймать… Глупо надеяться лишь на папоротник.

Девушки одна за другой подходили к воде и отпускали венки. Я сначала не решалась, хотела, чтобы мой венок попал прямо в руки Радана. Но его всё не было.

Я наклонилась к воде, провела пальцами по глади, и тихо прошептала:

— Не подведи… — у меня к воде всегда была особая любовь.

И опустила венок в воду.

Мой венок плыл медленно, покачиваясь на воде. Я не сводила с него глаз, боясь, что он вот-вот упадет камнем на дно. Мы с подругами плели венки одинаково: те же травы, те же узоры, только ленты разные, но их венки легко перескакивали через мелкие волны ручья, ловко входили в течение и уверенно плыли к изгибу берега, где уже поджидали парни.

А мой венок вдруг начал медленно тянуться к берегу.
Ну что ж… застрянет в траве — и ладно. Значит, не судьба в этом году.

И тут раздался пьяный смех: дружинники, подталкивая друг друга, буквально втолкнули князя в воду. Волна, поднятая его шагом, прокатилась по реке — и подхватила мой венок, сорвав его с тихой заводи. Венок резко развернуло, и он ушёл в темноту, на самую середину реки.

Мира положила ладонь мне на плечо.
— Ну, не в этом году, — тихо прошептала она. — В следующем точно будет тебе жених. Я уж думала, что твой венок к князю поплывёт… ну и ладно.

В этот миг в голову мне вдруг пришла мысль: дозорные иногда ходят по другой стороне реки.
А что если венок сам тянется к Радану? Пусть он его и не поймает, но ведь венок выбрал путь к нему.

Я подняла голову и увидела, как туман медленно заволакивает мой венок, утаскивая его всё дальше, на середину реки, к противоположному берегу. Я сжала пальцы. Я не позволю своему духу упасть, надежда не покинет меня, не в эту ночь.

И тут раздался волчий вой: такой скрипящий, звонкий, что пробрал до костей. Он тянулся, ломался, переходил в человеческий крик, а потом резко оборвался.

Я посмотрела на Миру. Но подруга смотрела вдаль: туда, где исчезал её венок, не отрывая взгляда от воды, будто не услышала или не хотела слышать этот звук.

ГЛАВА 14 МЕРТВЫЙ ЦАРЬ

Я занервничала. Страх давил на грудь, кровь стучала в висках, и вместо шума толпы я слышала лишь собственное сердце. Среди весёлых лиц я заметила одного из друзей Радана и, не раздумывая, рванула к нему.

Мне пришлось идти против потока: проскальзывать между смеющимися парами, пригибаться, протискиваться сквозь хороводы. И как только я догнала юношу, который часто бывал с Раданом в дозоре, я схватила его за плечо и резко развернула к себе.

— Где Радан? — выпалила я, не успев подумать.

— А тебе зачем, водяница? — усмехнулся он. В его глазах мелькнули и насмешка, и снисхождение. Видимо, для него в эту ночь все девицы искали одно: удачную судьбу, ведь с Купалой, говорят, не поспоришь.

О наших с Раданом чувствах никто не знал. Но придумывать объяснения, изворачиваться и терпеть шутки я не могла, у меня не было ни сил, ни времени.

Я схватила дозорного за рукав, почувствовала, как ногти царапнули его кожу, и уже серьёзным, жёстким голосом повторила:

— Скажи. Где он? Ты видел его?

— Я своих не сдаю, — хмыкнул парень. — Влюбилась — так сама и ищи своё счастье. Не мешай нам веселиться.

Он присвистнул специально так громко и неприятно, хотел показать, что разговор для него окончен.

Вой не отпускал меня, продолжал пугать снова и снова. Иногда он звучал жалобно, словно одинокий зверь потерял стаю. Иногда резко и яростно, словно соль и зола жгли его, не давая добраться до цели. А порой превращался в тоскливую мелодию, похожую на завывание ветра в кронах деревьев. Он был таким тихим, что легко терялся среди смеха и весёлых голосов.

Я наклонилась ближе и, не выдержав, прошептала парню прямо в ухо:

— Открой глаза, умник. Нас всех уводят в центр деревни, за оборонительные стены. Никого не пускают ни в лес, ни на поляну. Что-то плохое сейчас случится, и люди князя просто не хотят допустить паники.

Его маленькие глазки заметались из стороны в сторону. Он заметил, как ловко дружинники свели всех в группы, как некоторые мужчины похватали мечи и привязали к поясу. Весёлость мгновенно слетела с лица юноши.

— Я не знаю, где он, — пробормотал он уже тише. — Сказал, что дело у него важное и нужно уйти. И ещё… не хотел, чтобы отец припахал его к какой-нибудь работе на всю ночь. Прячется где-то… Может, уединился с кем-то…

Я лишь тянула его за рукав, не в силах поверить услышанному.

— Мне откуда знать. — воскликнул он, вырывая свою руку, словно я обвиняла его в чем-то.

И тогда я поняла: время нашей встречи на поляне близилось. Значит, Радан уже направился туда.

В лес.

Страх сжимал, давил всё сильнее. Я поняла ясно и без всяких сомнений: за контур никто не выйдет. Ни сегодня, ни сейчас. До самого утра.

Люди князя сделали всё, чтобы никто даже не подумал пойти в лес.

А если я открою рот, если скажу вслух, что Радан ушёл туда один, — меня просто задержат. Сначала я буду объяснять всем, что он ждёт меня на поляне, потом дружинники обыщут деревню. Меня схватят за плечи, уведут, скажут «утром», «потом», «разберёмся», «не женское дело». Не захотят дружинники ночью идти на поиски, когда вой терзает со всех сторон.

Но лес заберёт его душу раньше, чем наступит утро.

Я огляделась. Праздник шумел, каждый житель деревни смеялся, пел — ничего не происходило. Костры горели ровно, медовуха лилась, люди плясали, и только я и дружинники князя чувствовали, ощущали, как ночь сгущается, сжимается вокруг деревни.

На столе, среди закусок и угощений, я заметила мешочек.

Соль и зола.

Младший оставил его небрежно, когда побежал за всеми на площадь.

Сейчас. Сердце пропустило удар. Сейчас. Руки дрогнули, я схватила мешочек и прижала к груди. Морская соль, песчинки, щекочущие пальцы через ткань, — защита, пусть слабая, но всё же защита.

Я глубоко вдохнула и двинулась прочь от огней.

Не бегом — сначала иду медленно, вдоль домов, словно уставшая от веселья бреду домой. Я обходила толпу по краю, пряталась в тенях, скользила между спинами, пока смех и музыка не стали тише. Каждый шаг давался тяжело: казалось, вот-вот кто-то окликнет, схватит за руку, спросит, куда я.

Но никто не обращал внимания.

Когда я оказалась у самой тропы, ведущей в лес, сердце забилось так громко, что я испугалась: не услышат ли звери в лесу. Тьма впереди была плотной, живой. А лес дышал, ждал.

Я обернулась в последний раз, окинув взглядом родные места.

***

Я не могла решиться, не могла шагнуть в лес. Сначала остановилась у самой кромки, мое тело словно каменное отказывалось подчиниться, а разум прощался с последним клочком света.

Воздух здесь был другим: влажным, тяжёлым, лес пах прелыми листьями, мхом и холодной землёй. От этого запаха перехватывало дыхание, сжимало грудную клетку. Я собиралась войти в чужой дом, где меня не ждали, куда меня не приглашали.

Тьма под пологом ветвей сгущалась мгновенно: огни праздника погасли за спиной, а впереди осталась лишь лунная полоска, теряющаяся между стволами.

Я сделала шаг, потом ещё один. Под ногами мягко проминалась земля, сырая и скользкая, каждый звук, шорох травы, треск веток под ногами звенели на весь лес. А лес дышал вокруг меня, размеренно и глубоко, и от этого дыхания кожа покрывалась мурашками.

А потом я побежала.

Я бежала, не разбирая дороги, мне казалось, что лес хотел меня запугать. Ветки-пальцы тянулись ко мне, цеплялись за волосы, за рукава, за подол рубахи. Под ногами чавкала грязь, я поскользнулась, едва не упала, удержалась чудом, оцарапав ладони о кору. Над моей головой сова сорвалась с ветки и пронзительно ухнула. Я вскрикнула и тут же прикусила язык, испугавшись собственного голоса.

Вой снова прокатился по лесу: то ближе, то дальше, будто зверь играл со мной, заставлял бояться и ходить кругами.

Мне показалось, что деревья начали меняться местами. Стволы, только что стоявшие справа, оказывались слева, тропа исчезала под ногами, словно её и не было. Я подняла голову и увидела только луну. Звёзды будто погасли разом, небо стало пустым, глухим. Без них путь искать тяжелее.