Обещание. Пленница Принца Тёмного Двора

Глава 1

«Имя — клеймо. Клятва — цепь. Любовь — шрам»

Только не останавливаться. Шаг. Ещё один. Ещё.

Подол цепляется за корягу — ткань трещит, расползается. Дорогое платье, «подарок» Риодана, присланный с издевательской щедростью. Теперь от шёлка остались грязные лохмотья в саже и крови.

Как я могла быть такой дурой?

Тот день в лесу. Высокая фигура в тени деревьев. Белые волосы — словно пойманный в ловушку лунный свет. Глаза, в которых хотелось утонуть.

Бабушка предупреждала: «Никогда не смотри фэйри в глаза, Айрис. Украдут душу раньше, чем вспомнишь своё имя. А уж имя — и подавно не называй».

Но разве я верила в фэйри? Я смеялась тогда. Считала её сказки старческими страхами.

А он… Он выглядел таким… совершенным. Ожившая мечта со страниц легенд.

Итог: вместо каникул в глуши — капкан.

Ветка хлещет по щеке. Утираю кровь на бегу. Пальцы в кармане нащупывают билет. Я поклялась себе: никогда больше не возвращаться в эти леса. Теперь билет — единственная надежда. Или ловушка.

Купить билет у незнакомца посреди чащи — сейчас это кажется безумием. Какой нормальный человек так поступит? Но, может, сам воздух этих проклятых земель отравляет рассудок, превращает в послушную марионетку.

Я видела, как на его запястье мелькнул знак, которого не бывает у смертных. И всё равно протянула деньги — потому что это был единственный шанс выбраться из мира фэйри, не прося разрешения.

Корень выныривает из-под земли. Спотыкаюсь, выставляю руки — ладони обжигает. Поднимаюсь. Бегу.

Нужно успеть. Пока границы не закрылись. Пока не стала их игрушкой. Иначе от меня не останется даже имени — только оболочка, откликающаяся на зов.

С неба падает пепел. Как снег в метель, только тёплый и жирный. Серые хлопья оседают на ресницах, забиваются в нос, тают на коже грязными мазками. Подошвы горят — земля раскалённая, тонкая кожа туфель прикипает к чёрному мху, отдирается с влажным хрустом.

Слева — треск.

Оборачиваюсь. Ствол огромного дерева вспухает, кора лопается — из трещины брызжет густая тёмная жижа. Вспыхивает янтарным пламенем.

Гнилая лихорадка на границе миров. Лес горит, пожираемый собственной магией.

Отшатываюсь — нога едва не уходит в яму с тлеющими углями. Жар обдаёт лицо, в горле першит от дыма. Бегу вслепую, задыхаясь, считая шаги, чтобы не считать минуты.

Пусть ищет.
Пусть думает, что мечусь по лесу.
Я не его дичь.

Боюсь даже мысленно произнести его имя. В этих землях говорят: Гончая слышит, когда о нём шепчут, — даже за границей своего мира. Проклинаю миг, когда засмотрелась на его убийственную красоту и позволила втянуть себя в этот кошмар.

Деревья расступаются.

Впереди в дрожащем сером мареве тускло вспыхивают фонари. Станция. Свет кажется настоящим — не болотный огонь и не блуждающий морок.

Узнаю вывеску — перекошенную, но ту же, что видела, когда приехала. Значит, граница ещё открыта. Успела. Колени подгибаются. Смеюсь — коротко, хрипло. Жива. Почти свободна.

Но на платформе тихо. Слишком тихо. Ни проводника, ни сигнала отправления. Только ветер гоняет пепел вдоль путей.

Вдали глухо гудит. Рельсы дрожат — и я бросаюсь вперёд.

Замираю за обугленным стволом у края перрона.

Вблизи станция выглядит так, будто лес пытался её сожрать — и подавился. Крыша просела, черепица сползла на одну сторону рваным языком. Вместо окон — провалы в саже и паутине. Стены в потёках чего-то тёмного. Нет, это не та платформа, куда я приехала неделю назад.

Щурюсь, пытаясь разглядеть хоть что-то. Людей нет.

Перрон кишит тенями. Рваные полупрозрачные силуэты мечутся в свете фонарей — ползают по камню, жадно втягивая воздух, шарят пустыми глазницами в темноте. Чуют свежую кровь.

Взгляд скользит к путям. Пассажирского поезда нет. Вместо него над рельсами парит чёрный состав — не касаясь металла, точно брезгуя им. На боку локомотива горит знакомый символ — корона, рассечённая надвое. Я видела такую в бабушкиных записях.
Знак расколотого двора. От обсидиановых стенок веет холодом, от которого даже на расстоянии стынут кости.

Его личный транспорт. На боку — знак допуска к Призыву.
Такой получают только старшие курсы Академии.

Створки вагона расходятся. Пар вырывается наружу. Силуэты на перроне издают пронзительный визг и падают ниц, вжимаясь в грязный пепел.

На платформу выходит Риодан.

Я задыхаюсь. Чудовищно красив — той самой красотой Высших, от которой у смертных идёт кровь из носа и путается рассудок. Кожа бледнее мрамора. Волосы — серебро. В чёрных провалах глаз плещется тьма без дна и жалости.

Доспехи поглощают свет. На наплечники медленно оседает пепел.

Меня мутит от этого совершенства. И всё же не могу оторвать взгляд.
Ненавижу себя за это.

Риодан лениво ведёт рукой в перчатке — и пепел вокруг замирает в воздухе. Стена огня за его спиной покорно пригибается, стелется по земле.

Прижимаюсь спиной к раскалённой коре. Билет в кармане — бесполезный клочок бумаги. Поезда нет. Не будет. Это загон для дичи.

Риодан неторопливо стягивает перчатку. Палец за пальцем. Он не смотрит в мою сторону. Ему не нужно.

Поворачивает голову. Глубокий вдох.

На безупречных губах — хищная усмешка. Он чувствует сквозь гарь, гниющие листья и жжёную землю — аромат вереска. И моего страха.

Нашёл.

Щелчок пальцев.

Мир трескается и осыпается искрами. Станция, пустые проёмы окон, фонари — всё растворяется в воздухе. Морок спадает.

Стою посреди выжженного леса. Вокруг — только чёрные пни и голые деревья, тянущие ветви к серому небу.

Кольцо огня взмывает мгновенно. Замыкается.

Жар невыносимый. Дым забивает лёгкие. Кашляю, сгибаясь пополам. Колени ударяются о горячую землю. Мир сужается до пятна серого пепла перед глазами.

Сквозь пелену слёз — пара чёрных сапог, шагающих прямо сквозь пламя. Огонь ластится к ним, как послушный пёс.

Глава 2

Первым возвращается холод. Он просачивается сквозь кожу, оседает инеем на ресницах, вытесняя память о жаре. Затем — запах. Сухой, горьковатый. Пепел, прибитый дождём, и что-то… сладкое до тошноты. Как перезревшие фрукты, гниющие на солнце.

И только потом — мысль. Я жива.

Открываю глаза. Надо мной — небо. Тёмное, неподвижное, лишённое звёзд. По краям зрения — стены. Светлый камень, идеально гладкий, без единой трещины, уходит вверх, смыкаясь в кольцо. Круг. Я в центре.

Медленно приподнимаюсь на локтях, ожидая вспышки боли. Помню огонь. Помню, как горела кожа, как плавился воздух. Но тело слушается — и боли нет. На мне другое платье. Простое, серое, из плотной ткани, похожей на лён. Ни копоти, ни крови, ни запаха гари. Меня переодели. Кто? Горло сжимается спазмом — я резко сажусь, озираясь.

— Очнулась. — Голос раздаётся сбоку — тихий, ровный, как шелест листвы.

Я дёргаюсь, поворачивая голову.

Риодан сидит у стены, на узком каменном выступе. На нём нет доспехов — лишь тёмная одежда, поглощающая скудный свет, но от этого он кажется ещё опаснее. Белые волосы свободно падают на плечи. Лицо — всё то же, невозможное. Скульптурная лепка скул, бледность мрамора и глаза… провалы в бездну. Он смотрит на меня как на любопытный образец под стеклом.

Отползаю назад, пока лопатки не упираются в холодный камень стены.

— Ты в пределах моего круга, — говорит он, не меняя позы. — Здесь тебе никто не причинит вреда.

— Отпусти меня! — голос хрипит, словно в горле всё ещё дым.

Риодан лениво опускает взгляд на свои руки, затянутые в перчатки. Молчит. Я сглатываю вязкую слюну. Потом медленно переводит взгляд на меня. В его плавности есть что-то змеиное.

— Ты должна была сломаться, — наконец произносит он. В голосе — тень интереса, от которой по спине бегут мурашки. — Когда я произнёс твоё имя. Обычно воля смертного гаснет мгновенно.

— Значит, я плохо вписываюсь в статистику.

Бабушкины сказки бьют набатом: «Назови имя — и станешь их тенью».

Риодан слегка наклоняет голову.

— Айрис, — произносит он с придыханием. — Слишком мягкое имя для такого упрямства.

Вздрагиваю всем телом — странный рывок в груди, будто что-то дёрнули изнутри. Но остаюсь собой. Разум всё ещё мой. А звук имени из его уст — как прикосновение. Внутри отзывается предательским теплом. Ненавижу.

— Я жду подчинения, — говорит Риодан. — Или ты предпочитаешь затянуть процесс?

Сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы болью заглушить страх.

Он ждёт, что я сломаюсь.
Значит, ломаться — худшее, что я могу сделать.

— Ты называешь это процессом. Я — похищением.

Он медленно встаёт. Одно плавное движение — и он уже стоит надо мной, возвышаясь тёмной башней. Чувствую исходящий от него холод и аромат вереска, смешанный с запахом крови.

— Имя было названо правильно, — произносит он задумчиво. — Круг принял его. Но отклика нет.

— Тогда… я могу уйти? — вырывается у меня безумная надежда.

— Можешь, — отвечает он мгновенно. Слишком быстро.

Я поднимаюсь. Делаю шаг к проёму в стене, потом ещё один. Меня никто не останавливает. Ладонь ложится на камень там, где выход. И тут воздух перед лицом сгущается. Тонкая, едва заметная линия света вспыхивает, преграждая путь. Символ — сложный, пульсирующий, живой. От одного взгляда на него внутри поднимается тревога, такая сильная, что хочется выть.

Я отдёргиваю руку. Сжимаю зубы, чтобы не вскрикнуть. Он позволил мне надеяться.

— Ты заранее знал.

— Разумеется. — Его губы едва заметно изгибаются. — Я не провожу ритуалы наудачу. Это Призыв. Он уже активен, но не завершён.

— Что это значит? — оборачиваюсь, прижимаясь спиной к барьеру.

Смотрю ему в лицо. От красоты кружится голова — и тут же к горлу подступает тошнота, смешанная с иррациональным желанием шагнуть навстречу.

— Это значит, — он чуть склоняет голову, прядь белых волос касается щёки, — что ты принадлежишь мне ровно настолько, насколько этот мир согласен. До рассвета я буду наблюдать. После — приму решение.

Самое ужасное — часть меня уже хочет остаться.