Обещанная.

КНИГА ПЕРВАЯ: ОБЕЩАННАЯ. ПРОЛОГ. ДОГОВОР

Холодный гранит алтаря впивался в спину ребёнка. Ему было семь. Воздух святилища пах ладаном, кровью и ледяным страхом. Он не плакал. Его учили не плакать. Над ним склонились три фигуры в серых плащах - Защитники. Лиц не было видно. Видны были только руки: шрамы, старые ожоги, сильные, как корни древних деревьев.
— Тот ли это? - прошипел один, с голосом, похожим на скрип ржавых ворот. Старший, тот, что держал кинжал из чёрного обсидиана, медленно провёл лезвием по ладони мальчика. Кровь, тёмная и густая, не хлынула, а медленно сочилась.
— Кровь дракона есть, - провозгласил он. - Но тени луны нет. Он пуст. Негоден.
Их разочарование было осязаемо, как удар. Ребёнка, будущего короля Каэла, бросили на каменный пол, как бракованную деталь.
— Ищите дальше, - сказал старший, вытирая кинжал. - Обещанный должен явиться. Миру осталось недолго.
Их шаги затихли в темноте. Мальчик лежал на полу, сжимая окровавленную ладонь. В его глазах, сухих и широко раскрытых, не было слёз. Там зажёгся первый, крошечный уголёк будущего пожара - огня абсолютной, недетской ненависти и решимости. Они назвали его пустым.

ГЛАВА 1. ЗЕРКАЛО

Девочку назвали Элис. Не в честь героини старой сказки, а в честь забытой богини рассвета, чьё имя на древнем наречии означало «первый луч во тьме». Ирония этого выбора станет ясна позже. Она родилась не с криком, а с тихим, удивлённым вздохом, как будто не ожидала увидеть этот мир. Цветы в королевском саду, что распустились в ночь её рождения, к утру почернели и осыпались. Астрологи, изучив звёзды, заговорили о «знаковом совпадении». Провидцы, приглашённые во дворец, падали ниц перед её колыбелью, шепча о «сосуде», о «лунном отражении», о «предназначении». Королева Серафина, её мать, слушала это с бледным, непроницаемым лицом. Король, её отец, пил вино, стараясь не смотреть на дочь.
Элис росла в золотой клетке, выстланной бархатом предчувствий. Её учили не танцам и вышиванию, а генеалогии забытых династий, основам древней магии запечатывания и, тайно от всех, языку боли — как распознавать её виды в текстах и на лицах. Её детской игрушкой был кубок, вырезанный из чёрного нефрита, который, как говорили, плакал кровавыми слезами перед падением империи. Она носила его с собой.
У неё было тайное место. Не потайная комната, а заброшенная северная башня, когда-то бывшая обсерваторией. Там, среди пыльных телескопов и фолиантов с картами несуществующих созвездий, она чувствовала себя собой. Только там она не была Принцессой Элис, Обещанным Сосудом. Она была просто девочкой, которая боялась темноты в коридорах и любила смотреть, как ветер гоняет облака над зубчатыми стенами.
Эту башню знала только одна живая душа, кроме неё. Её мать. Именно Серафина отвела её туда впервые, шепнув: «Здесь тебя не найдут даже тени. Здесь ты в безопасности». Ложь. Первая из многих.
Она была некрасива по меркам двора. Слишком бледная, слишком худая, с глазами цвета грозового неба, которые видели слишком много. Её готовили к роли невесты, но женихи находили её… отталкивающей. В её присутствии гас огонь в каминах, вино в бокалах становилось кислым, а у самых храбрых рыцарей немели руки. Она была ходячим предзнаменованием, и все это чувствовали. В ночь её шестнадцатилетия, когда комета с кровавым хвостом прочертила небо над замком, в покоях королевы Серафины горел свет до рассвета. Туда вошёл мужчина в плаще без герба. Он говорил с королевой долго и тихо. На столе между ними лежала потёртая кожаная папка с документами и маленький кристалл, в котором копошились тени. Когда он ушёл, королева долго смотрела на спящую Элис из-за полуоткрытой двери. В её глазах не было материнской нежности. Был расчёт алхимика, смешанный с чем-то, что могло сойти за отчаяние.
— Прости, дитя, - прошептала она в пустой коридор. - Но свету нужна тьма, чтобы сиять. А тебе… тебе нужно сломаться, чтобы исполнить своё предназначение.
Она не знала, что её дочь не спит. Что Элис слышит каждый шёпот сквозь тонкие стены дворца, ставшие для неё гигантским ухом. И что слово «сломаться» упало в её душу, как камень в чёрный колодец, и эхо от него будет звучать вечно.
Конец первой главы.

ГЛАВА 2. УРОК ТИШИНЫ

Два года пролетели, как один мрачный день.
Комета исчезла, оставив после себя в небе шрам из суеверного страха. Страх этот оседал пылью на плечах Элис, утяжеляя её шаг, делая её молчание ещё более гнетущим. Её учителя сменились.
Теперь к ней приходили не бородатые старцы с фолиантами, а худой, нервный мужчина с глазами цвета мокрого пепла. Его звали Люциен, но во дворце его знали под прозвищем «Кролик» — за умение появляться и исчезать бесшумно, и за то, что, казалось, он всегда чует опасность за версту. Он был прислан Защитниками, но не походил на суровых воинов из легенд.
Он был тихим, наблюдательным, его движения были экономны и точны. Его уроки не имели названий. Он не учил её истории или магии. Он учил её видеть.
Первый урок прошёл в её же покоях. Люциен вошёл без стука, сел напротив и положил на стол между ними три предмета: засохший цветок, отполированный до зеркального блеска кусок антрацита и маленький, кривой нож для резки пергамента.
— Выбери один, — сказал он просто. Элис, после минутного колебания, потянулась к ножу. Инструменту. Люциен медленно кивнул.
— Ожидаемо. Но неправильно. — Он взял цветок. — Это — твоя красота. Мнимая, хрупкая, уже умершая. Её все видят. Её не надо выбирать, её надо забыть. — Он отложил цветок в сторону. Затем взял камень.
— Это — твоя судьба. Тяжёлая, холодная, отражающая лишь то, что перед ней. Если смотреть в неё слишком долго, увидишь только себя, искажённую и пленённую. — Он отложил и камень. Нож остался лежать один на столе.
— А это… это твоя боль. Острая, полезная в умелых руках и смертельно опасная для того, кто её держит. Ты инстинктивно потянулась к ней. Потому что она — единственное, что кажется тебе реальным. Он внезапно провёл лезвием по подушечке своего пальца. Выступила капля крови.
— Но боль — это симптом, ваше высочество. Не болезнь. Болезнь — в ожиданиях, что на тебя возложили. В страхе, который ты впитываешь с молоком матери. Я буду учить тебя диагностировать болезнь. А потом, возможно, мы подумаем о лечении.
После этого он начал приходить регулярно. Его уроки были странными. Он мог заставить её час слушать тишину, а потом спросить, сколько шагов прошло за дверью за это время. Он учил её различать запахи: запах страха (кислый, как испорченное молоко), запах лжи (приторный, как увядающие лилии), запах скрытой агрессии (резкий, как пережжённый металл). Он показывал ей, как по едва уловимому подрагиванию мускула на лице придворного понять, врёт он или боится.
— Защитники думают, что сила — в заклинаниях и стали, — говорил он однажды, глядя, как она пытается незаметно рассмотреть отражение советника в полированном щите на стене. — Они дураки. Настоящая сила — в информации. В знании того, что другие хотят скрыть. Ты — идеальный шпион. На тебя никто не смотрит, видя личность. Все видят символ. Используй это.
Именно он, «Кролик», первым сказал ей правду о её теле.
— Ты чувствуешь, что с тобой что-то не так, — констатировал он как-то, без предисловий. — Не так, как с другими девушками. Циклы нерегулярны. Иногда ты чувствуешь холод внизу живота, будто там лежит кусок льда. Иногда — пульсацию, похожую на далёкий гул.
Элис молча кивнула, сгорая от стыда.
— Это не болезнь, — сказал Люциен, и в его голосе впервые прозвучала не преподавательская, а человеческая усталость. — Это метка. Печать. В тебе дремлет что-то, что не принадлежит этому миру. Твоя мать и Защитники знают. Они выращивают тебя, как садовник выращивает редкий, ядовитый цветок для определённого… применения.
— Какого? — выдавила Элис.
— Я ещё не знаю всего. Но знаю, что когда придёт время, они придут за тобой. И то, что они сделают, будет выглядеть как жертвоприношение. — Он посмотрел на неё прямо. — Твой выбор — позволить им или нет. Но чтобы выбирать, нужно быть сильнее. Не физически. Здесь. — Он постучал себя по виску. — И здесь. — Он положил ладонь на грудь, над сердцем. — Я научу тебя не чувствовать. Я научу тебя анализировать свои чувства. Это единственный способ не сойти с ума.
Он стал её тенью, её единственным проводником в лабиринте лжи, которым был её дом. Он давал ей книги, которые не должны были попадать в её руки — трактаты по еретической магии, мемуары придворных отравителей, отчёты о древних войнах с «Тишиной», той самой Угрозой, о которой все знали, но не говорили. Она узнала, что мир уже не раз стоял на краю, и каждый раз его спасал «Обещанный» — избранный, чья душа или тело становились замком для древнего зла.
И однажды, листая потрёпанный фолиант с иллюстрациями, где ангелоподобные существа заковывали в цепи косматое чудовище из теней, она нашла примечание на полях, сделанное дрожащей рукой: «Но что, если ключ — не в заточении? Что, если в слиянии? В принятии тьмы, а не в борьбе с ней? Родится не страж, а новый бог. Или новое безумие».
Она показала это Люциену. Он долго молчал, его лицо стало каменным.
— Сожги эту страницу, — сказал он наконец. — И никогда, слышишь, никогда никому не говори об этой идее. Особенно матери. Для них это худшая из ересей.
Элис послушалась. Но мысль, как спора ядовитого гриба, уже упала в плодородную почву её страха и одиночества. Новый бог. Или новое безумие.
Она начала видеть сны. Не сны, а видения. Она стояла посреди бескрайнего чёрного озера, вода была тёплой и вязкой, как кровь. Со дна на неё смотрели миллионы глаз. И голос, не звучащий в ушах, а возникающий прямо в черепе, шептал: «Мы одной крови, ты и я. Они сломают тебя, чтобы добраться до меня. Не дай им. Лучше… приди сама». Она просыпалась в холодном поту, и иногда ей казалось, что тени в углу её комнаты не рассеиваются с рассветом, а сгущаются, принимая неясные, тревожащие очертания.
Она перестала говорить о снах Люциену. Что-то внутри неё, какая-то первобытная осторожность, шептала, что это — её единственный, настоящий секрет.

Тем временем, в мире назревала буря.
С границ приходили вести о странных событиях: реки текли вспять, в лесах деревья росли корнями вверх, целые деревни просыпались, полностью потеряв память о предыдущем дне. Советники короля шептались о «пробуждении Тишины». Королева Серафина стала ещё более замкнутой, её молитвы в дворцовой часовне длились по полдня. Король пил ещё больше. А потом, в один ничем не примечательный день, Люциен не пришёл на урок. Его не было и на следующий день.
На третий день Элис, не в силах вытерпеть неизвестность, рискнула спросить о нём у матери за утренней трапезой. Королева, отламывая крошку от бисквита, ответила, не глядя на дочь: — Господин Люциен был отозван своими… начальниками. У него другая работа. Ты достаточно научилась. Теперь ты должна сосредоточиться на подготовке к своей участи.
В её голосе прозвучала та же ледяная, неумолимая нота, что и в ночь разговора с таинственным незнакомцем. Судьба, казалось, сделала очередной виток, приближаясь к ней с тихим, мерзким скрипом.
В ту ночь Элис в последний раз поднялась в свою северную башню. Ветер выл в бойницах, срывая с её лица непослушные пряди волос. Она смотрела на тёмный лес, окаймлявший королевство, и чувствовала, как что-то огромное и древнее шевелится там, за линией деревьев. Оно ждало. Как и она. И в кармане её платья лежал маленький, кривой ножик для резки пергамента, который она стащила со стола после первого урока «Кролика». Лезвие было тупым, рукоять натирала ладонь. Но это была её боль. Её симптом. Её единственное оружие в мире, который готовился её съесть.
Она не знала, что часы уже отсчитали последние секунды её старой жизни. Что на следующее утро её личная стража получит новые, срочные приказы.
Что потайные ходы замка, известные лишь королеве и верховному стражнику, будут на одну ночь стёрты с планов.
И что в глубине дворца, в кабинете её отца, уже лежит пергамент с сургучной печатью могущественного, безликого союза, который мир знал под именем «Защитников».
В документе всего три строчки: «Сосуд созрел. Ритуал очищения назначен на ночь полнолуния. Обеспечьте доступ. Последствия — на вашей совести». Подпись под документом была неровной, будто подписывающий дрожал от холода или отвращения. Но она стояла. И этого было достаточно. Полная луна, круглая и безжалостная, как око слепого бога, уже поднималась над горизонтом, заливая башню и застывшую в ней фигурку девочки призрачным, мертвенным светом.
Конец второй главы.

ГЛАВА 3. ПРЕДАТЕЛЬСТВО И СЛОВО КРОЛИКА

Три дня отсутствия Люциена были для Элис тихим апокалипсисом. Её мир, и без того шаткий, лишился единственной опоры. Воздух в замке стал густым, как бульон из сплетен и страха. Шёпоты замирали, когда она проходила мимо; взгляды придворных скользили по ней быстрее, с оттенком нового, щекочущего нервы ужаса. Даже слуги, обычно невидимые, как мебель, начинали пятиться от неё, едва она поворачивала в их сторону.
В ночь перед полнолунием она не могла уснуть. Тени в комнате танцевали без её ведома, принимая формы, от которых стыла кровь: изогнутые спины, сцепленные пальцы, зияющие рты в беззвучном крике. Она вжалась в подушки, сжимая в руке под одеялом тот самый нож. Его тупое лезвие было единственной твёрдой точкой во вселенной, расползающейся по швам.

В ту же ночь, за тридцать лиг от замка, в неприметном укреплённом ските, известном только как «Узел», Люциен стоял на каменном полу Зала Решений. Воздух здесь пах пылью, сушёными травами и сталью. Перед ним на возвышении сидели трое. Те самые трое, что когда-то отвергли мальчика Каэла. Верховный Командор Защитников, Хадрак, чьё лицо было сетью шрамов вместо морщин. Верховная Провидица Лира с глазами, затянутыми молочной пеленой, но видящая дальше всех зрячих. И Хранитель Договора, старик Элиас, чьи руки, держащие древний свиток, тряслись от возраста и тяжести знаний.
— Ты отозван, Люциен, — голос Хадрака был похож на скрежет валунов в глубине ущелья. — Миссия наблюдения завершена. Сосуд под наблюдением местных властей. Ты больше не нужен.
Люциен не склонил головы. Он стоял прямо, ощущая холодный камень под тонкими подошвами сапог. — Наблюдение? — его голос, обычно такой тихий и обтекаемый, прозвучал резко. — Вы назвали это наблюдением? Вы отдали её им на растерзание! Вы знаете, что они планируют! Этот «ритуал очищения» — не что иное, как ритуальное осквернение! Вы хотите сломать её дух, чтобы легче было выковырять из неё то, что вам нужно!
Молчание в зале стало громовым.
Лира повернула к нему своё слепое лицо.
— Ты стал сочувствовать предмету наблюдения, Люциен. Это опасно. Она — не человек. Она — сосуд. Глиняный горшок, в котором хранится вино апокалипсиса. Если горшок треснул, его нужно… переплавить. Переформировать. Чтобы вино не вылилось и не отравило мир.
— Она НЕ треснула! — Люциен сделал шаг вперёд, и стража у стен напряглась. — Она живая! Она чувствует, думает, боится! И тот ужас, что вы хотите в неё влить, не «переформирует» её! Он родит в ней нечто такое, с чем не справитесь ни вы, ни ваши древние договоры!
Хранитель Элиас поднял дрожащую руку.
— Мальчик… протоколы… договор с домом её отца ясен. В обмен на защиту от Угрозы, они обязуются предоставить Обещанного в момент нужды. Мы определили её как Обещанного. Нужда наступает. Угроза шевелится, как ты хорошо знаешь. Мы должны активировать сосуд.
— Вы ошиблись! — выкрикнул Люциен, и эхо понеслось по каменным сводам. Все три фигуры на возвышении вздрогнули, как от кощунства. — Я изучал её семь лет! Да, в ней есть отголоски… этого. Лунная тень на крови дракона. Но она — зеркало! Не источник! Она отражает то, что в неё направляют! Если вы направите в неё насилие и ужас, она отразит вам насилие и ужас такой силы, что ваш «Узел» рассыплется в пыль! Вырастет не страж, а мстительный дух, одержимый лишь болью своего рождения!
Хадрак встал. Его тень накрыла Люциена.
— Ты превысил полномочия. Твоя задача была — готовить её к принятию своей судьбы, а не сомневаться в мудрости Совета. Её судьба предопределена. Ритуал состоится. Если она сломается и станет непригодной… её утилизируют. Мы найдём другого носителя. Пусть даже на это уйдут ещё десятилетия.
— Утилизируют… — Люциен прошептал это слово, как отраву. Он видел их «утилизацию». Подземные кельи, где с неугодными артефактами проводили «обратный ритуал», выжигая всё живое дотла. — Вы не видите. Вы ослепли от своих догм. Она не просто ещё один носитель. Связь… она слишком глубокая. Она не просто хранит эхо Угрозы. Она разговаривает с ним. Во сне. Я читал её дневники, которые она прятала. Она слышит Голос.
Это наконец заставило замолчать даже Хадрака. Лира резко втянула воздух.
— Разговаривает? Сама? Без медиумов, без ритуалов?
— Да. И Голос… он не просто угрожает. Он соблазняет. Он предлагает ей «прийти самой». Это не пассивный артефакт. Это… диалог. А вы хотите вломиться в середину этого диалога с топорами и огнём. Вы спровоцируете катастрофу.
Элиас заёрзал на своём месте.
— Если она в сознательном контакте… это меняет калибровку угрозы. Это… не предписано протоколами.
— Протоколы писаны для инструментов! — парировал Люциен, чувствуя, как последняя надежда ускользает. — Она не инструмент! Она сторона переговоров! Может быть, единственная, кто может договориться с этой силой, а не заточить её снова!
Хадрак грузно опустился в кресло. Его шрамы побелели.
— Переговоры с Тишиной? Ересь. Чистейшая ересь. Тишину можно только сдерживать, подавлять или уничтожать. Любой иной путь ведёт к заражению и распаду. Твои слова, Люциен, свидетельствуют о том, что ты и сам заражён её влиянием. Возможно, контакт был слишком тесным.
Лира кивнула.
— Он говорит не как наблюдатель. Он говорит как защитник. Личный защитник. Чувства ослепили его разум.
— Чувства? — Люциен засмеялся, и смех его был сухим и горьким. — Вы думаете, это чувства? Это холодный расчёт! Я вижу гибель нашего ордена, гибель всего, если мы продолжим идти этим путём! Отзовите приказ! Дайте мне время, чтобы…
— Довольно! — грохнул Хадрак. — Люциен, прозванный Кроликом, ты отстранён от миссии. Ты будешь содержаться в келье для размышлений до тех пор, пока Совет не вынесет решение о степени твоего заражения и дальнейшей судьбе. Сдать оружие и артефакты.
Стража двинулась к нему. Люциен видел в их глазах знакомую пустоту — они были идеальными солдатами, лишёнными сомнений. В его уме метнулись отчаянные планы. Он мог бы драться. Умереть здесь. Или… Он опустил голову, сделав вид, что сломлен. Его руки медленно потянулись к поясу, где висел короткий клинок и несколько мешочков с компонентами.
— Я… прошу прощения у Совета за свою горячность, — пробормотал он, глядя в пол. — Я позволил… эмпатии затмить долг.
Это была ложь, сладкая и скользкая, как масло. Он видел, как Лира слегка расслабилась, приняв его капитуляцию. Хадрак фыркнул, но удовлетворённо. Элиас просто выглядел усталым.
В тот момент, когда стража была в двух шагах, а его пальцы развязывали мешочек с сонной пылью (не ту, что они ожидали, а другую, вызывающую кратковременный, но полный паралич и потерю памяти), он бросил последний взгляд на Совет. Не с ненавистью. С холодной, чистой уверенностью.
— Вы все умрёте, — тихо сказал он, но так, чтобы услышали только трое на возвышении. — Не от рук врагов. От рук девочки, которой вы сегодня подписываете смертный приговор. И её месть будет не огнём и сталью. Она будет тихой. Как шепот. Как растущая трещина в фундаменте мира. И вы её даже не услышите.
Он развязал мешочек. Белая пыль взметнулась в воздух не облаком, а чёткой, направленной струёй, которую он выдул через сложенные трубочкой губы. Она попала в лица троих стражников и, по дуге, в лицо Лиры. Они замерли, глаза остекленели.
Хадрак и Элиас вскочили с криками. Люциен не стал драться. Он метнулся не к выходу, а вглубь зала, к потайной нише за спиной Совета, о которой знал лишь потому, что семь лет был их лучшим «собирателем информации». Он нажал на неприметный камень. Каменная плита бесшумно отъехала, открывая чёрный провал.
Он прыгнул в него, успев увидеть, как Хадрак, откашлявшись, хватает тяжёлый боевой молот. Темнота поглотила его. Он летел по скользкому, наклонному тоннелю, ведущему в неизвестность. Его план был безумен. Он не успевал до полнолуния. Не успевал остановить ритуал. Но, возможно, если он выживет, он успеет подобрать осколки. И сделать из них оружие.

А в замке, в своей комнате, Элис наконец задремала, и ей приснилось, что она тонет в том самом чёрном, тёплом озере. Но на этот раз она не боролась. Она раскрыла рот и сделала вдох. Тёмная вода хлынула в неё, заполняя лёгкие, желудок, каждую клеточку. И это не было больно. Это было… окончательно. И где-то в этой тьме, далёкий, ласковый Голос прошептал: «Скоро. Скоро они придут. И тогда… мы ответим».

На рассвете в замке началась суета. Пришло официальное послание: «Гостьи высокого ранга» нанесут визит вечером. Велено было приготовить самые дальние покои в северном крыле и никого туда не пускать. Личную стражу Элис отозвали на «внеплановые учения по отражению проникновения в южном валу». Её горничную отправили к больной тётке в соседнюю деревню. Королева Серафина вошла к Элис, когда та пыталась завтракать.

ГЛАВА 4. ЧЕРНОЕ ПОЛНОЛУНИЕ

Воздух в вентиляционной шахте был спёртым, пахнул сажей и вековой пылью.
Элис карабкалась на ощупь, не думая, движимая чистейшим, животным инстинктом. Платье цеплялось за выступы кирпича, рвалось с тихим шелестом, который в тишине трубы казался оглушительным. Стеклянный шарик Люциена горел у неё в памяти — сигнал тревоги, маячок в кромешной тьме её страха. «Беги. В башню. Ловушка». Но башня была её убежищем! Где же ещё бежать, если не туда?
Она вылезла из отверстия для чистки дымохода прямо в свою башню, в маленькую служебную нишу за развалившимся креслом. Пыль осела на её лицо, смешавшись со слезами от напряжения. Она замерла, прислушиваясь. Ничего. Только вой ветра в бойницах, знакомый, почти успокаивающий. Может, Люциен ошибся? Может, они не знают? Она выскользнула из-за кресла и застыла. Башня была не пуста.

В центре комнаты, где обычно стоял её телескоп, теперь лежал на полу большой круглый ковёр с вытканными серебряной нитью рунами — знакомыми и чужими одновременно. Они пульсировали тусклым, болезненным светом, как гнилые зубы в темноте. Вокруг ковра, спиной к ней, стояли три мужские фигуры. Они были одеты не в доспехи и не в дворцовые ливреи. Простая, тёмная дорожная одежда, но на ней не было ни пылинки. Они не двигались, будто были частью убранства. И в шаге от них, лицом к Элис, стояла её мать. Королева Серафина была в тёмно-фиолетовом платье, которое сливалось с сумерками. Её лицо было бледным маской, но глаза горели странным, фанатичным огнём, который Элис видела впервые.

— Я знала, что ты придёшь сюда, — сказала королева тихо. Её голос был лишён всякой теплоты, это был голос констатации факта. — Это твоё место. И это — место, — она рукой указала на ковер на полу. — Тоже твоё.
Один из мужчин медленно повернулся. Он был средних лет, с лицом бухгалтера или мелкого чиновника — ничем не примечательным. Только глаза. Глаза были плоскими, как у мёртвой рыбы, и смотрели на неё не как на человека, а как на… предмет.

— Она не связана, — сказал он матери, а не ей. — Протокол предполагает связывание.

— Не нужно, — ответила королева. — Она не будет сопротивляться. Она понимает необходимость.

Элис отступила на шаг, спина её упёрлась в холодный камень стены. В горле пересохло.

— Что… что происходит, матушка? Кто эти люди? Что это за знаки?

— Это твоё очищение, дитя, — сказала Серафина, делая шаг вперёд. Её протянутая рука была не для объятия. Это был жест указания. — Ты носишь в себе отголосок великой Тьмы. Чтобы служить мостом, сосуд должен быть… стерилен. Должна быть убрана вся человеческая скверна. Страх. Гордость. Стыд. Воля. Этот ритуал… он сожжёт всё это. Оставит только чистую форму, готовую к наполнению.
«Очищение». Слово Люциена. Ритуальное осквернение.
Элис почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног в буквальном смысле. Её взгляд упал на ковёр. Руны складывались в узор, который она видела в одной из запретных книг

— «Обряды развоплощения через страдание». — Нет… — вырвалось у неё шёпотом. — Мама, нет… ты не можешь…

— Я не просто могу, дитя. Я должна. Это моя часть договора. Твоя жертва спасёт наш род. Спасёт королевство. — В голосе королевы впервые прозвучал надрыв, но не от жалости, а от напряжения человека, который заставляет себя делать нечто ужасное во имя «высшей цели». — Будь умницей. Ложись в центр круга.

Второй мужчина повернулся. В его руках была не верёвка, а странный инструмент — что-то вроде щипцов из чёрного металла, покрытых мелкими гравировками.

— Время наступает, — промолвил он тем же безжизненным тоном. — Полная луна в зените усилит эффект. Элис бросила взгляд на окно. Лунный свет, холодный и резкий, как лезвие бритвы, врывался в башню, падая прямо на серебряные руны. Они засветились ярче. Инстинкт самосохранения, заглушённый годами покорности, наконец рванулся наружу с рёвом.

Она метнулась в сторону — не к выходу из башни (он был за спиной мужчин), а к груде хлама в углу, где лежала старая, сломанная стойка от телескопа. Она схватила железную трубу, тяжёлую и неудобную.

— Не подходите! — её голос сорвался на визг. — Я не позволю! Люциен! ЛЮЦИЕН!

Третий мужчина, до этого молчавший, коротко усмехнулся. Звук был сухим, как треск ломающейся кости.

— «Кролик» занят. Надолго.

Отчаяние, острое и пьянящее, ударило в голову. Она размахнулась и швырнула трубу в ближайшего — того, со щипцами. Он ловко уклонился, и труба с грохотом ударилась о стену. Но это дало ей секунду. Она рванула к потайной нише, откуда вылезла. Может, назад, в трубу… Сильные руки схватили её сзади, подмышки. Пахло чужим потом, кожей и чем-то металлическим, кислым.

Это был первый из них, с глазами рыбы. Он поднял её, как мешок с мукой. Она забилась, закричала, царапая ему руки, но её платье и его захват были слишком надёжны.

— Мама! Помоги! — завопила она, глядя на Серафину в последней, безумной надежде. Королева отвернулась. Она подошла к окну и смотрела на луну, сложив руки, как в молитве. Её профиль был жёстким, как вырезанный из камня.

Её бросили в центр ковра. Камень пола больно ударил в спину. Серебряные руны под ней словно жгли через ткань. Мужчины встали по трое в вершинах воображаемого треугольника вокруг неё. Человек со щипцами опустился на колени рядом.

— Начнём с осязания, — сказал он деловито. — Чтобы понять иллюзорность плоти. Он приложил холодные щипцы к тыльной стороне её ладони и сжал. Боль была невыносимой, острой и глубокой, будто сжимали не кожу, а самые нервы. Она взвыла.

— Тише, сосуд, — сказал второй. — Твой крик нарушает гармонию. И он плюнул ей в лицо. Тёплая, липкая слюна попала в глаз и на губы. Унижение, внезапное и абсолютное, на мгновение пересилило боль. Она захлебнулась, пытаясь стереть это рукой, но первый мужчина держал её запястья.

Потом начался ад. Системный, методичный, лишённый даже звериной ярости. Это было дело. Щипцы находили чувствительные места. Пальцы рвали ткань платья. Грубые руки касались её, и каждый прикосновение было иглой, вонзающейся в мозг. И всегда — слова. Тихие, отстранённые, несущие не оскорбления, а нечто хуже — полное отрицание её человечности. «Сосуд должен быть пуст». «Только через боль придёт чистота». «Твоя воля — помеха. Отдай её». «Посмотри, как легко твоя плость поддаётся. Она — ничто». И снова плевки. Не от злости. От ритуального презрения. Как плевали на идола перед тем, как разбить. Они плевали ей в лицо, на тело, когда она пыталась извиваться. Один, самый молодой, делал это неуверенно, с отвращением, но делал. Его слюна была самой горькой. А мать стояла у окна и не поворачивалась. Её плечи слегка вздрагивали, но она не издала ни звука.