Обет молчания

ГЛАВА 1. Игра начинается

Тишина в кабинете стоила дороже, чем весь ковёр на полу из шерсти тибетских коз. Я её покупал за такие деньги, что Арина неделю не разговаривала со мной — мол, безумная трата. Зато теперь в этой тишине был слышен каждый звук. Скрежет тормозов на улице в тридцати этажах ниже. Ровное гудение серверов за стеной. И тиканье напольных часов «Було», которые когда-то выбирали вместе.

Сейчас они отбивали время предательства.

Я не смотрел на часы. Я смотрел на экран ноутбука. На панели управления «умным домом» горела иконка гостиной. «Камера активна. Запись ведётся».

Арина всегда забывала её выключать. Говорила, что система слишком сложная. Возможно, это была её единственная искренняя слабость.

Я нажал на иконку. Чёрно-белое изображение заполнило экран. Высокое разрешение, инфракрасная подсветка. Видно было идеально.

Они сидели на диване, который я привёз из Милана. Артем расстегнул две верхние пуговицы рубашки, жестикулировал. Рассказывал одну из своих бесконечных историй про выигранный процесс. Арина слушала, поджав под себя ноги, в том самом чёрном платье, которое я называл «доспехами» — оно сидело на ней как влитое, стоило как хороший мотоцикл и всегда означало, что она хочет быть непобедимой.

Она улыбалась. Не той светской улыбкой, которую щёлкали фотографы на моих же благотворительных вечерах. Другой. Мягкой, расслабленной. Кончиками пальцев она вертела стопку виски — моего, тридцатилетнего «Маколлана».

Потом он закончил историю. Пауза. Он посмотрел на неё. Она посмотрела на него.

И вот она — та самая деталь, с которой всё началось. Он не потянулся к её руке. Не стал гладить её волосы. Он просто… убрал со лба выбившуюся прядь. Совершенно обычный, почти дружеский жест.

Но она замерла. Как будто этот жест был паролем. Кодом доступа.

Потом всё произошло быстро. Он наклонился. Она не отстранилась. Поцелуй был не страстным, не жадным. Он был… привычным. Таким, каким целуются люди, которые уже прошли стадию первой горячки. Которым удобно. Которые знают вкус друг друга.

Мой желудок сжался в тугой, холодный узел. Во рту стало сухо. Но руки оставались неподвижными на столе. Я наблюдал. Как учёный наблюдает за интересным экспериментом. Как хирург — за вскрытием.

Он прошептал что-то ей на ухо. Она рассмеялась тихо, смущённо, и провела рукой по его щеке. Этот жест был ещё страшнее поцелуя. В нём была нежность. Та, которой в нашем доме не было уже… годы.

Я закрыл глаза. На секунду. Открыл. Они всё ещё были там. Моя жена. Мой лучший друг. Вернее, человек, которого я семь лет считал лучшим другом.

Гнев пришёл не сразу. Сначала пришло другое — абсолютная, кристальная ясность. Как будто кто-то протёр запотевшее стекло, и весь мир встал на свои места. Внезапно обрели смысл её вечные «девичники». Его участившиеся визиты под предлогом «обсудить дела». Её новая привычка спать, отвернувшись к стене. Его осторожные взгляды на меня за ужином.

Идиот. Слепой, самоуверенный идиот.

Я двинул мышью, остановил запись. Перемотал назад. Снова посмотрел на момент с прядью. Стоп. Кадр.

Артём Белов. Блестящий адвокат. Человек, которому я доверял ключи от запасного выхода из пентхауса. Которого позвал свидетелем на свою свадьбу. Который знал пароли от половины моих рабочих аккаунтов.

И Арина. Арина Захарова-Волкова. Моя красивая, безупречная, пресная как дистиллированная вода жена. Я дал ей всё, что она хотела. Всё, что требовал её статус, её фамилия, её амбиции. Я построил для неё идеальную клетку из золота и стекла. И она… завела себе соседа по клетке.

Мне хотелось встать, пройти тридцать шагов до гостиной, распахнуть дверь и посмотреть на их лица. Хотелось услышать хруст его носа под моим кулаком. Хотелось сорвать с неё это чёрное платье и спросить, дороже ли оно того, чтобы так рисковать.

Но я не двинулся с места.

Потому что я — Марк Волков. Я не тот, кто рубит с плеча. Я тот, кто рубит лес, чтобы построить небоскрёб. Разрушение без созидания — удел слабаков.

Я откинулся в кресле. Кожаный холодок прошёл по спине. Смотрю на застывший кадр на экране. Два силуэта в полумраке моей гостиной. Мой мир. Моя собственность. Моя реальность.

Они думали, что играют в опасную игру. Они даже не подозревали, в какую игру только что вступили.

Месть — это не эмоция. Это архитектура. Нужен проект. Нужен фундамент. Нужны материалы.

И первое, что нужно сделать с повреждённой конструкцией — не ломать её в гневе. Нужно аккуратно демонтировать, сохранив всё ценное. А потом построить на этом месте нечто новое. Нечто более совершенное. Нечто, от чего у них перехватит дыхание.

Я потянулся к телефону, провёл пальцем по экрану. Набрал номер.

— Иван, — мой голос прозвучал спокойно, ровно, как будто я диктовал расписание встреч. — Перенеси все мои дела на завтра. И подготовь досье на всех наших подрядчиков из «Белого и партнёры». Мне нужна вся информация по Артёму Белову. Личная и профессиональная. Всё, что есть.

Пауза. Иван, мой помощник, не задал лишних вопросов. Просто подтвердил.

Я положил трубку. Встал, подошл к панорамному окну. Москва лежала внизу, как карта завоеваний. Огни, потоки машин, силуэты высоток. Я всё это построил. Или приобрёл. По сути — одно и то же.

Они отняли у меня иллюзию. Прекрасно. Значит, пора создавать новую реальность.

И для новой реальности мне потребуется новый элемент. Совершенный. Красивый. И совершенно невинный.

Я повернулся к экрану, где всё ещё висело их застывшее изображение. Улыбнулся. В первый раз за этот вечер.

— Игра начинается, — прошептал я в тишину кабинета. — Жаль, что вы даже не знаете правил.

Добро пожаловать в историю Марка из «Обета молчания» и его Лики, с которой мы познакомимся уже в следующей главе.

Вас ждёт адреналиновый коктейль из ледяной мести и обжигающей страсти, где каждый поцелуй — часть хитроумного плана, а каждое «я тебя люблю» может оказаться последней ложью.

ГЛАВА 2. Особенно когда ты ей веришь

Второй час разбирала гаммы. Пальцы, послушные и гибкие утром, к вечеру стали деревянными, будто в суставах застыл не смазанный ничьей благодарностью труд. До-мажор, ля-минор, си-бемоль. Вверх-вниз, монотонно, как капли дождя по подоконнику. Скучно. Смертельно скучно.

Из соседнего кабинета доносились отрывки «К Элизе» в исполнении семилетней Маши. Девочка талантливая, но сегодня всё время сбивалась на одном и том же пассаже. Упрямо, раз за разом. Я слушала этот стук о стену, и мне хотелось встать, пройти три метра по коридору и сказать: «Маш, хватит. Иногда нужно отойти, чтобы потом прыгнуть дальше».

Но я не встала. Потому что у самой уже третий день не выходил пассаж из нового этюда. Сложный, с перекрёстной аппликатурой. Пальцы путались, будто нарочно. А завтра — прослушивание в камерном оркестр. Ещё одно. Сто первое по счёту, если вести статистику отчаяния.

Я отняла руки от клавиш, вжала ладони в колени. Руки дрожали от мелкой, назойливой дрожью — смесь усталости и немой злости. На себя. На эти жёлтые от времени клавиши рояля «Михаил Глинка», который школа получила в дар ещё в девяностых и который с тех пор ни разу не видел хорошего настройщика. На потолок с осыпающейся лепниной в виде нотного стана.

Мечтала о своём концертном «Стейнвее». О зале, где акустика — это отдельное произведение искусства. О тишине перед первым аккордом, плотной, звенящей, полной ожидания.

А получила… сорок квадратных метров детского смеха, плача флейты из кабинета №4 и вечный запах старого паркета и мокрых пальто.

Телефон на пюпитре вибрировал, заставляя ноты шевельнуться. Мама.

«Лик, как дела? Прослушивание завтра, ты готова? Папа передаёт, что верит в тебя. Не забудь поесть, а то опять на одних нервных будешь сидеть. Целую.»

Я положила телефон экраном вниз. Не готова. И не верю. И есть не хочу. Хочу, чтобы мир замолчал хотя бы на час.

Но мир не замолчал. Вместо этого распахнулась дверь моего кабинета, и на пороге возникла Наталья Петровна, завуч по внеклассной работе, в своём неизменном синем костюме и с лицом, выражающим лёгкую панику.

— Лика, дорогая, ты же сегодня свободна после семи?
— Вроде да, — насторожилась я. Опыт подсказывал, что «свободна» в устах Натальи Петровны означает «срочно нужна для чего-то непредвиденного».
— Прекрасно! У нас форс-мажор. В ресторане «Панорама», где наша вокальная группа должна была выступать на корпоративе, заболел аккомпаниатор. Гастроэнтерит, бедняга. Ты понимаешь? Двадцать человек детей ждут выхода! Спасай!

«Панорама» — тот самый, на последнем этаже башни «Империя». Место, куда я бы не попала даже на день рождения, если бы не работа. Или если бы не была «срочно нужна».

— Наталья Петровна, у меня завтра…
— Я знаю, знаю, прослушивание! — она махнула рукой, словно отмахиваясь от назойливой мошки. — Это только подстегнёт! Практика перед публикой, хоть и не совсем той. Платят, кстати, пять тысяч за вечер. На новые струны для виолончелистов хватит. Или тебе на что-то своё.

Она хитрая. Она знала, что я последние три месяца откладывала на мастер-класс к маэстро Горскому. И что пять тысяч — это ровно десятая часть суммы.

Я вздохнула. Потерла виски.
— Ладно. Во сколько быть?
— Через час! — Наталья Петровна сияла. — Ты наша спасительница! Костюм чёрный есть? Хорошо. Ноты они свои привезут, простенькие, песенки. Ты справишься.

Она выпорхнула, оставив после себя шлейф беспокойства и цветочных духов.

Час спустя я выходила из метро «Охотный ряд». Ветер, холодный и колючий, рванул мне в лицо, заставив плотнее закутаться в старенькое, но тёплое шерстяное пальто. В руках — папка с нотами и сумочка. В голове — каша из гамм, невыученного этюда и тревоги за завтра.

«Панорама» встретила меня тёплым, задрапированным светом, запахом дорогой кожи и подогретых полотенец. Швейцар, глянув на моё пальто и папку, чуть приподнял бровь, но, услышав пароль «школьный концерт», пропустил с вежливой, холодной улыбкой.

Меня проводили в подсобку рядом с банкетным залом. Там уже суетились наши ребята из вокального ансамбля, похожие на стайку взволнованных скворцов в одинаковых белых блузках и чёрных брюках. Увидев меня, загалдели:

— Лика Анжеликовна, вы! Ура!
— Мы думали, нас бросили!
— Вы «Крылатые качели» знаете? А «Прекрасное далёко»?

Я успокоила их, раздала последние наставления. Через огромную, приоткрытую дверь в зал лился сдержанный гул голосов, звон бокалов. Мерцали хрустальные люстры. За столами — люди в безупречных костюмах и вечерних платьях. Другая планета.

Мы вышли. Я села за рояль — на этот раз чёрный, полированный «Ямаха», настроенный идеально. Прикосновение к клавишам было другим. Глубоким, отзывчивым. Я взяла первый аккорд, и звук, чистый и объёмный, заполнил пространство. Дети запели.

Я играла на автомате. Руки помнили эти простые гармонии сами. А мысли витали где-то далеко. Завтра. Провал. Снова. Мамино разочарование. Папино молчаливое сочувствие. Свой собственный голос внутри, который шептал: «Может, хватит? Может, пора спуститься с небес?»

Аплодисменты. Улыбки. Дети сияли. Я механически улыбалась в ответ, кланяясь.

После выступления меня отпустили. Детей увезли на автобусе, а я осталась — директор «Панорамы», щёголь лет пятидесяти, сказал, что хочет лично вручить гонорар и поблагодарить. Я ждала в той же подсобке, чувствуя себя лишней, как забытый зонтик.

Чтобы убить время, я вернулась к роялю. Зал был почти пуст, официанты бесшумно убирали последние бокалы. Я села, не включая свет софита, и положила руки на клавиши.

И сыграла тот самый этюд. Тот, который не давался.

В тишине опустевшего зала музыка зазвучала иначе. Она не боролась с криками детей и гулом вентиляции. Она жила. Пальцы по-прежему путались, но уже не так отчаянно. Будто сам рояль помогал, подсказывал.

Я заигралась. Не заметила, как из подсобки исчез последний официант. Не заметила, как в дальнем углу зала, в тени колонны, остался один человек.

ГЛАВА 3. Проект «Лира»

Проект получил кодовое название «Лира». Ирония меня забавляла. Музыкальный инструмент. Нежный, сложный, требующий тонкой настройки. И способный, если провести по струнам с нужной силой, разрезать тишину подобно лезвию.

Иван принёс досье к девяти утра. Толстая папка, распечатанная на бумаге, которую я ненавидел — лёгкой, полупрозрачной, эконом-класс. Но информация на ней была весомее любого картона.

Я откинулся в кресле, отпил холодный эспрессо и открыл обложку.

Анжелика (Лика) Соколова. 25 лет.

Фотография была выдернута, судя по всему, из соцсетей: она смеялась, запрокинув голову, на фоне какого-то парка. Простое лицо. Никакого макияжа, который бы кричал о деньгах или попытке их скрыть. Широко расставленные серые глаза. Волосы цвета спелой пшеницы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Не красавица в понимании Арины, где каждая деталь — результат часов работы стилиста. Скорее… ясность. Чистота линий. Та самая, что бывает у старых скрипок или утреннего неба перед грозой.

Я отвёл взгляд. Эстетическая оценка была допустима. Всё остальное — нет.

Образование: Московская консерватория, фортепианный факультет. Окончила с отличием. Ученица маэстро Игнатьева — это было серьёзно. Стажировка в Вене, полгода. Потом… обрыв.

Карьера: Преподаватель в детской музыкальной школе № 187. Ставка. Подработка концертмейстером в колледже искусств. Разовые выступления в ресторанах (вроде вчерашнего). Ни одного контракта с серьёзной площадкой. Ни одной победы на международном конкурсе за последние три года.

Я пробежал глазами по списку прослушиваний. Длинный, печальный мартиролог отказов. «Не соответствует концепции». «Исполнение академично». «Не хватает драйва».

Драйва. Идиотское слово. Они хотели, чтобы она рвала на себе одежду на сцене? Её сила была в другом. В той самой тишине, что следовала за её игрой. В том, как она вчера билась над этюдом — не со злостью, а с упрямой, почти святой верой в то, что он должен поддаться.

Я перевернул страницу.

Финансовое положение: Более чем скромное. Аренда однокомнатной квартиры в Чертаново. Кредит за пианино «Ямаха» (старая модель, куплена с рук). Накопления — около сорока тысяч рублей. Мечтает о мастер-классе у Горского. Стоимость — пятьдесят тысяч.

Пятьдесят тысяч. Для меня это стоимость одного бокала вина на аукционе. Для неё — полугодовая цель.

Личное: Не замужем. Серьёзных отношений нет последний год. Предыдущий парень — скрипач, уехал работать в Германию. Остались друзья-музыканты, пара подруг из консерватории. Родители — учителя в провинциальном городе. Поддерживают, но помочь не могут.

Идеально. Просто идеально.

Она была как чистый холст. Ни связей в моём мире, которые могли бы её предупредить. Ни финансовой подушки, которая позволила бы усомниться в щедрости незнакомца. Ни циничного опыта, который заставил бы искать подвох в простом внимании. Только талант, загнанный в угол, и усталость, с которой уже почти смирилась.

Она была идеальным инструментом. Потому что в её глазах вчера я увидел не алчность, а растерянность. Не расчёт, а искреннюю уязвимость. Именно это и нужно было выставить напоказ. Чтобы Арина, привыкшая измерять всё деньгами и статусом, не поняла, что её заменили на это. Чтобы Артём, с его вечными рассуждениями о «высоком» и «духовном», подавился собственной риторикой.

Я закрыл папку. План кристаллизовался в голове, приобретая чёткие, как чертёж, формы.

Фаза 1: Знакомство и предложение.
Нужен повод. Не «случайная» встреча. Что-то более изящное. Она музыкант. У меня, как у попечителя филармонического общества, на следующей неделе как раз благотворительный вечер в поддержку молодых талантов. Нужно, чтобы её пригласили выступить. Небольшой номер. Соло. Сказать, что я услышал её в «Панораме» и был впечатлён. Иван уже договаривается с художественным руководителем — старый должник, не откажет.

Фаза 2: Интеграция.
После выступления — личная благодарность. Предложение помощи. Не денег. Деньги пугают таких, как она. Предложение возможностей. «Я знаю людей в фонде «Культурная инициатива», они могут рассмотреть вашу кандидатуру на грант». «Есть студия звукозаписи, можете репетировать там, когда угодно». Создать иллюзию профессионального прорыва, который случился благодаря мне.

Фаза 3: Личное сближение.
Параллельно с профессиональной помощью — осторожные шаги в личном поле. Не цветы и рестораны. Что-то, что покажет «понимание». Билеты на закрытый концерт того самого маэстро Горского. Книгу по истории фортепиано с пометками известного музыковеда. Показать, что я вижу не просто женщину, а суть её — музыканта.

Фаза 4: Демонстрация.
Когда она будет уже достаточно привязана (а будет, это вопрос времени и правильно рассчитанных шагов), начать появляться с ней на публике. Сначала в нейтральных местах — выставки, лекции. Потом — на краю моего круга. Чтобы слухи дошли до Арины. Чтобы она увидела фотографии. Чтобы у неё внутри всё перевернулось от вопроса: «Почему она?»

Я взял карандаш и на чистом листе набросал схему. Круги, стрелки, временные отрезки. Бизнес-план. Только продукт на выходе — не прибыль, а сломанные жизни двух людей. И одна, ненароком затронутая.

Лика Соколова.
Я вывел её имя под схемой. Буквы получились угловатыми, резкими.

Вчерашняя встреча была импровизацией. Увидел её, играющую в пустом зале, и сработал инстинкт. Первый контакт установлен. Теперь нужно действовать по плану.

Телефон на столе вибрировал. Арина.

Я посмотрел на экран, давая ему прозвонить ещё три раза. Поднял трубку. Голос — ровный, без эмоций.
— Да.
— Марк, ты где? — её голос звучал напряжённо, с той самой фальшивой ноткой заботы, которую она включала, когда что-то было не так.
— В офисе. Работа.
— Ты вчера не ночевал дома. И не предупредил.
— Задержались на объекте, потом утроили совещание здесь, — соврал я гладко. — Не хотел будить.
Пауза. Она что-то взвешивала. Возможно, вспоминала, не забыла ли выключить камеры.
— Ладно. Сегодня вечером ужин у Захаровых. Помнишь? Мама напоминала.
— Помню. Буду.
— Приезжай к восьми. И… надень тот синий костюм, ты в нём хорошо смотришься.
«Хорошо смотришься» на её языке означало «производишь нужное впечатление на моих родственников».
— Хорошо.
Я положил трубку, даже не попрощавшись. Посмотрел на схему на столе. На её имя.

ГЛАВА 4. Кремовый конверт

Звонок раздался в самое неподходящее время. Я стояла в очереди в школьной столовой, пытаясь выбрать между макаронами с непонятной подливой и супом, в котором плавало что-то, напоминавшее одинокую морковку. В сумке гудел телефон, заставляя вздрогнуть.

— Алло? — ответила я, прижав трубку к уху, чтобы заглушить гам детских голосов.
— Анжелика Соколова? — голос на другом конце был женским, официальным и вежливым до стерильности.
— Да, я.
— Здравствуйте. Вас беспокоят из Московской филармонии, отдел специальных проектов. Меня зовут Елена Витальевна.

Московская филармония. Эти два слова повисли в воздухе, отсекая всё вокруг: и запах дешёвого соуса, и гомон столовой. Сердце почему-то ёкнуло не от радости, а от тревоги. Как будто меня вызывали к директору за какую-то неведомую провинность.

— Здравствуйте, — выдавила я.
— У нас на следующей неделе, в четверг, благотворительный вечер в поддержку молодых талантов. Попечительский совет обратил наше внимание на вашу кандидатуру. Мы бы хотели предложить вам выступить с небольшим сольным номером. Десять-двенадцать минут.

Я молчала. Просто молчала, переваривая. Филармония. Вечер талантов. Сольный номер. Слова складывались в предложение, но смысл упорно не хотел доходить.

— Я… простите, вы уверены? Со мной? — наконец прозвучал мой голос, тонкий и неверящий.
— Совершенно уверены, — в голосе Елены Витальевны прозвучала лёгкая, профессиональная улыбка. — Нам порекомендовали вас как яркого, перспективного музыканта. Особенно отметили глубину интерпретации.

Кто? Кто мог меня там отметить? Мои прослушивания заканчивались, в лучшем случае, кивком и «спасибо, мы вам перезвоним». В худшем — холодным взглядом и вежливым: «Не наш формат».

— Какая программа? — спросила я, автоматически переходя в профессиональную колею.
— На ваше усмотрение. Что-то из романтиков, пожалуйста. Шопен, Лист, Рахманинов. Что-то, что покажет лирическую сторону. Зал будет полон… щедрых гостей, — она сделала едва уловимую паузу, давая понять, что «щедрые гости» — это и есть главные зрители.

Шопен. Этюд, который не давался. Или ноктюрн. Ноктюрн до-диез минор. Он был как раз про эту странную, звенящую пустоту, что поселилась внутри после вчерашнего вечера.

— Я согласна, — сказала я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.
— Прекрасно. Завтра с одиннадцати у вас будет возможность прорепетировать на сцене Малого зала. Пропуск оставлю на ваше имя. И… по дресс-коду — чёрное вечернее.

Мы договорились о деталях, и она положила трубку. Я стояла, всё ещё сжимая в руке телефон, и смотрела в стену, на которой висел плакат с нотами и подписью «Музыка — душа народа».

Это была случайность. Должна была быть случайностью. Такая удача не падает просто так. Особенно на тебя.

Но в голове, ясно и неотвязно, всплыло другое лицо. Высокое. С тяжёлым взглядом. «Особенно когда ты ей веришь».

Нет. Не может быть. Он просто случайный незнакомец из ресторана. Он не имел никакого отношения к филармонии и попечительским советам. Это было бы… слишком нереально. Слишком похоже на плохой роман.

Я всё же выбрала макароны. Села за стол в углу, но есть не могла. Внутри всё кружилось, как осенние листья в вихре. Страх провала. Дикое, пьянящее надеяние. И этот нелепый, крошечный вопросик: а что, если?

После уроков я не поехала домой. Я поехала в центр, к филармонии. Просто постоять рядом. Старое, величественное здание с колоннами казалось крепостью. Моей крепостью, в которую мне наконец-то позволили заглянуть. На десять минут.

Я представила сцену Малого зала. Идеальную акустику. Рояль «Стейнвей», настроенный лучшим мастером города. И тишину. Ту самую, плотную, драгоценную тишину перед первым звуком.

И среди лиц в партере — одно. Высокое. Невозмутимое. Смотрящее прямо на меня.

Я резко встряхнула головой, отгоняя образ. Фантазии — это не для таких, как я. Для нас есть реальность: завтрашняя репетиция, выбор платья (чёрное, вечернее — у меня было только одно, купленное пять лет назад для дипломного концерта, уже немного тесноватое под мышками) и та нота страха, что сидела глубоко внутри и шептала: «Ты не справишься».

Но рядом с ней теперь сидела другая нота. Маленькая, едва рождённая. Она звучала как эхо его вчерашних слов. И в ней было не утешение, а вызов.

Вечером я устроила генеральную репетицию на своём старом «Ямахе». Ноктюрн. Я играла его сотни раз. Но сегодня он звучал иначе. Сегодня в каждой фразе была не просто грусть, а вопрос. Обращённый в пустоту. Ожидание ответа, который, возможно, никогда не придёт.

Когда я закончила, в тишине комнаты раздался стук в дверь. Соседка, баба Таня, просунула голову.

— Лик, дорогая, прекрасно, как всегда. Только, может, потише? У меня внук уроки учит.
— Извините, Татьяна Петровна, — смутилась я. — Уже всё.
— Ничего, ничего, — она улыбнулась своей доброй, измятой улыбкой. — Играй. Лучше твоей музыки, чем их этот рэп из-за стены.

Она закрыла дверь. Я осталась одна в своей крошечной комнате, заваленной нотами и книгами. На столе рядом с роялем лежала открытка из Вены от бывшего парня. «Удачи, Лик. Ты сможешь». Он верил. Пока не уехал и не перестал отвечать на письма.

Я подошла к окну. За ним — стандартный двор-колодец, детская площадка с покосившейся горкой, голые деревья. Мир, который знал меня как «ту пианистку с третьего этажа». Не как Анжелику Соколову, которую пригласили выступить в филармонии.

Этот разрыв между тем, что было сейчас, и тем, что могло случиться в четверг, был слишком огромен. В нём легко было сломаться. Или… взлететь.

Перед сном я ещё раз проверила почту. Ничего от филармонии. Ничего от неизвестных благодетелей. Только рассылка от музыкального магазина и напоминание об оплате интернета.

И тогда я сделала то, чего не делала очень давно. Я полезла в интернет и набрала в поиске: «Марк Волков».

Выдало сразу. Первая же ссылка — статья в Forbes. «Волков Марк Сергеевич. Владелец холдинга «ВолкСтрой». 34 года. Состояние…» Я не стала читать цифры. Они были с такими нулями, что теряли всякий смысл. Фотография. Он был в чёрном, на каком-то мероприятии, смотрел прямо в камеру. Тот же тяжёлый, оценивающий взгляд. Тот же шрам на подбородке, который я вчера в полумраке не разглядела. На фотографии он казался не человеком, а monument. Высеченным из гранита успеха, денег и непроницаемости.

ГЛАВА 5. Ужин

Ужин у Захаровых был тем самым видом пытки, который называется светской обязанностью. Особняк в рублёвском стиле, слишком много позолоты, слишком громкие голоса и тихие, скользящие взгляды, оценивающие не человека, а его стоимость.

Я сидел между каким-то заместителем министра с пустым взглядом и женой олигарха, которая всю дорогу рассказывала о своей новой яхте. Я кивал, вставлял односложные реплики и смотрел сквозь массивную хрустальную люстру на противоположный конец стола.

Там сидела Арина. В платье из серебристой парчи, с бриллиантами в ушах, которые я подарил ей на прошлый день рождения. Она оживлённо что-то говорила своему соседу — куратору какой-то выставки. Смеялась запрокинув голову — тот самый, «натуральный» смех, который она репетировала перед зеркалом. Она была идеальна. Безупречный экспонат в музее под названием «Моя жизнь».

И глядя на неё, я не чувствовал ничего. Ни ревности после вчерашней записи. Ни злости. Только холодное, отстранённое наблюдение. Как будто смотрел на красивую, но совершенно неинтересную картину.

Артём сидел через три человека от неё. Он ловил мой взгляд и тут же отводил глаза, делая вид, что увлечён беседой о новом налоговом кодексе. Он нервничал. Хорошо.

Мой телефон, лежавший на коленях, беззвучно вибрировал. Сообщение от Ивана.

Иван: «Всё организовано. Соколовой позвонили. Приглашение принято. Завтра репетиция в 11:00. Пропуск оформлен. Подарок (информация о мастер-классе) будет передан анонимно после выступления. Как и обсуждали».

Я стёр сообщение. Первая фаза выполнена. Рыбка клюнула.

— Марк Сергеевич, а ваше мнение? — обратилась ко мне жена олигарха.
— По поводу яхты? Несомненно, длина имеет значение, — ответил я механически, и дама захихикала, приняв это за тонкую шутку.

Моё внимание привлекла Арина. Она закончила разговор и теперь смотрела на меня через стол. Её взгляд был… изучающим. Как будто она впервые видела меня. Или искала трещину в привычном фасаде.

Я встретил её взгляд ровно, без выражения. Она первая отвела глаза, дотронувшись до своих серёжек. Нервный жест.

Позже, когда гости переместились в бальный зал на кофе и коньяк, она нашла меня у камина.

— Ты сегодня какой-то отстранённый, — сказала она, принимая изящную позу рядом, будто для невидимого фотографа.
— Устал. Работа.
— Всё время работа, — в её голосе прозвучала заученная обида. — Ты даже не спросил, как прошла моя встреча с куратором.
— Как прошла твоя встреча с куратором? — спросил я, глядя на пламя.
— Блестяще. Он в восторге от моей концепции. Говорит, это будет главное событие сезона.
— Поздравляю.

Пауза. Она ждала большего. Похвалы, восхищения. Я молчал.

— Марк, — её голос стал тише, интимнее. Она сделала шаг ближе. От неё пахло тем же парфюмом, что и на записи. — Мы так редко видимся. Может, на следующей неделе слетаем в Ниццу? Только вдвоём. Как раньше.

«Как раньше». Раньше не было. Была иллюзия, которую мы оба поддерживали. Она — ради статуса, я — потому что считал, что так и должно быть в каждой семье.

— Не могу, — ответил я, не глядя на неё. — Заключаем контракт с мэрией. Никаких отлётов.
— Всегда «не могу», — в её голосе вкралась настоящая, живая досада. Она положила руку мне на рукав. — Иногда кажется, что тебя вообще ничто не интересует. Ни я, ни наш дом, ни…

Она не договорила. Но мы оба знали, что дальше. Ни наша семья, которой никогда не было и, видимо, уже не будет.

Я наконец повернулся к ней. Взял её руку со своего рукава. Её пальцы были холодными.

— Всё в порядке, Арина. Просто сложный период.
Она что-то прочитала в моих глазах. Не боль, не ревность. Нечто более пугающее — пустоту. Она медленно забрала руку.

— Да, — прошептала она. — Я понимаю.

Она не понимала. И это было идеально.

Артём, будто почуяв наше напряжённое поле, подошёл с двумя бокалами коньяка.

— Прерву на секунду, — улыбнулся он. Улыбка была напряжённой, как струна. — Марк, нужно обсудить тот контракт с немцами. Они прислали поправки.
— Обсудим завтра в офисе, — отрезал я.
— Он довольно срочный, — настаивал Артём.
— Тогда сейчас. Пойдём в кабинет, — я кивнул в сторону коридора.

Мы оставили Арину одну у камина. Она смотрела нам вслед, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Интересно, кого из нас двоих она боялась больше в этот момент?

Кабинет тестя был обставлен в стиле «новорусский классик»: дуб, кожа, глобус-бар. Я закрыл дверь и облокотился о массивный стол.

— Ну? Какие поправки?
— Поправки… — Артём поставил бокалы, не дотронувшись до них. Он был бледен. — Марк, послушай. Я… я знаю, что что-то не так. Ты не отвечаешь на звонки, отменил встречу на прошлой неделе. Если я в чём-то провинился…

— Провинился? — я поднял бровь. — Какие странные слова для делового партнёра. Мы же не в школе.
— Мы друзья, Марк. Или были.
— Дела — это дела, Артём. Дружба дружбой, а табачок врозь. Ты же сам это любишь говорить.

Он сглотнул. По его лицу было видно, что он прокручивает все свои последние поступки, ища ту самую провинность.

— Это из-за Арины? — вырвалось у него.
Сердце ударило разок, глухо, как молоток по наковальне. Но лицо осталось неподвижным.

— При чём тут Арина? — спросил я с искренним удивлением.
— Она говорила, что вы… отдаляетесь. Я просто как друг пытался её поддержать. Если ты что-то не так понял…

«Поддержать». Хороший эвфемизм.

— Я ничего не понял не так, — сказал я спокойно. — Я просто занят. У меня появились… новые проекты. Требующие полной концентрации.

— Новые проекты? — в его голосе прозвучало облегчение, смешанное с профессиональным интересом. Акула почуяла возможность. — В чём дело? Может, я смогу помочь? Юридическое сопровождение…

— Нет, спасибо. Этот проект я веду лично. Очень лично, — я сделал ударение на последнем слове и увидел, как в его глазах снова мелькает неуверенность. — А насчёт немцев — вышли поправки на почту, я посмотрю завтра. Всё, Артём.