Обитель душ. Книга 1. Окаянная душа

Пролог

Я маленький угрюмый дух,

Бегу я прочь, как будто дева от объятий,

Мой огонек давно потух,

Но не сбежать мне от проклятий.

Без имени, без памяти и права нет на рай,

Пустыня пустоты вокруг, и как уйти за край?

Без жизни, без покоя, и ад мне отказал,

И правда, как порок: мне даже ангел лгал!

Я твой любимый? Брат? Иль враг?

Прошу, хотя бы ты узнай мой мрак!

Я – маленький угрюмый дух, что затерялся среди пут…

Спаси меня скорей – мне очень страшно тут!..

      Воздух содрогнулся от очередного раската грома. Молнии прорезали темнеющее небо, словно трещины в некачественно сделанной миске. Отблеск, еще отблеск. Идеальные молнии отчетливой паутиной тянулись к земле, будто дороги с небес совершенного белого цвета – цвета чистоты или пустоты. Мир разделился надвое. Казалось, его края готовы разойтись, едва удерживаемые швом из молний. Верхняя половина, движущая, редеющая, накатывающаяся, покрывающаяся рябью, словно водная гладь, сквозь которую пропустили сгусток мглистой краски. Чернота растворялась в небесах, оставляя то тут, то там кусочки пустоты. Сквозь них пробивалось сияние, как будто за темнеющей поверхностью попали в плен с десяток люминесцирующих существ. Тьма так быстро охватывала пространство, что грозила захлопнуть и эти последние дверцы света.

   Голубоватая молния пропорола ткань небес за лесом, виднеющемся вдалеке, на мгновение осветив неровную проселочную дорогу, кривой линией вьющейся среди полей. По дороге мерной поступью двигалась прихрамывающая лошадь, запряженная в телегу. Сухие комья земли осыпались под ее копытами, а камни, встречающиеся на пути, то и дело царапали поверхность колес телеги, чуть затормаживая ее ход. Гром гремел с яростью безумного барабанщика, решившего устроить собственный ночной концерт. Молнии сверкали все чаще, сопровождаемые нестерпимым грохотом. А запряженное животное продолжало равнодушно тянуть телегу вперед. Даже когда небо разверзлось и на землю пролились тяжелые капли новорожденного ливня, лошадь не среагировала. Словно лишенная всякого страха и элементарных животных инстинктов, она упрямо вдавливала копыта в грязевую смесь, в которую в один миг превратилась дорога, лишь изредка недовольно взбрыкивая морду, чтобы стряхнуть холодные капли, заливающие глаза и уши. Ее не волновал грохот, ей безразличен был запах опасности, смешанный с наэлектризованным воздухом. Она уже столько повидала в своей жизни, что гнев погоды ничуточку не впечатлил ее животное восприятие.

   Телега качалась и скрипела во всех местах, даже там, где, казалось бы, ей скрипеть не положено. Если бы не раскаты грома, спокойствие полей было бы потревожено именно этой раздражающей руладой. Темнота уже вступила в свои владения, поэтому лишь только очень внимательный взгляд мог заприметить фигуры в телеге, закутанные в черные плащи. Две маленькие фигурки и одна большая. Дождь нещадно заливал телегу, водопадами сбегая сквозь трещины, и вился ручейками по поверхности плащей, капризно отказываясь впитываться в плотную ткань.  

   Лошадь дотянула телегу до первых деревьев и озадаченно остановилась. Напряженность угадывалась во всем ее теле: от головы на длинной мускулистой шее до промокших черных волос в хвосте. Дорогу развезло настолько, что даже ее непревзойденное упрямство не помогало вытянуть колеса телеги из грязевой каши.

   Из нутра телеги приподнялась одна из фигур. Человек оперся руками о края и спрыгнул в высокую мокрую траву. Довольно предусмотрительно, ибо застрять посреди грязевого потока, откуда даже лошади не выбраться, – дело не из приятных.

   Лошадь повернула голову к человеку в плаще. Тот наклонился вперед, чтобы дотронуться до морды животного, следя при этом, чтобы ненароком не соскользнуть по траве на дорогу.

 – Нам дальше и не надо. Умница, девочка. – Густой басовитый голос с удивительной ясностью слышался на фоне то приближающихся, то удаляющихся раскатов. Голос мужчины подействовал на лошадь успокаивающе. В некогда энергичных глазах вновь появилось привычное равнодушие. Животное отвернулось от человека и без особого интереса уставилось перед собой, будто говоря: «Значит, нет проблемы? Ну нет, так нет».

   Мужчина плотнее закутался в плащ и двинулся прочь от дороги, огибая густой кустарник, стоящий на пути. Через пару секунд впереди показался желтоватый отблеск, словно сквозь занавески в окне пробивался огонек, и еще через секунду очередная молния сверкнула в ночи, осветив и весь силуэт дома – цели их пути.

   Дом был совсем маленький с непропорционально высокой остроконечной крышей, рвущейся в рыдающие небеса. Обветшалая поверхность потемнела от влаги и пестрела подгнивающими пятнами. При ближайшем рассмотрении можно было увидеть, что стены частью сложены из кирпича, рассыпающегося на глазах, обитого темнеющими досками. Перед домом витал аромат чего–то копченого. Изредка ветер доносил до земли запах дыма, больше похожий на смрад, наталкивая на мысли, не используют ли обитатели дома для растопки влажную древесину.  

   Человек остановился перед самой дверью и три раза громко стукнул костяшками пальцев по поверхности. Жест получился весьма острожным, будто путник опасался, что дверь развалится под его рукой. В глубине дома раздались легкие шаги, и дверь распахнули, в спешке ударив ею об стену. А, может, это порыв ветра постарался.

АРКА 1. Глава 1. Милый социопат (часть 1)

АРКА 1. Пространство Земли

ИСКУССТВО ВЫБИРАТЬ МЕРИЛА

Выживая – не сдавайся,

А умирая – кусайся…

Глава 1

МИЛЫЙ СОЦИОПАТ

Я буду вращать этот мир на мизинце,

Мой путь отражен будет в каждой глазнице.

Я буду следить за падением грез,

За каждой капелью оправданных слез,

За рухнувшей башней земного господства,

За любым проявлением людского уродства,

За слабостью жизни в ее откровении,

За потерянным шансом узнать искупление,

И слышать я буду вздохи адского страха,

И ждать, предвкушая, последнего краха.

А когда, затерявшись в бесчинствующей мгле,

Потянешь с мольбою ты руки ко мне,

Не внемлю словам, мне скучно до боли,

А значит, не ждать ни спасения, ни воли,

Как редкого дара от Бога убийце,

Ведь теперь я вращаю миры на мизинце…

     В воздух взвились пожелтевшие листья. В этом году осень наступила слишком рано. Казалось, что она не дала лету вволю порезвиться в последние мгновения его царствования, словно не в меру заботливая мамаша, цепким движением выхватывающая малыша из песочницы в разгар игры.

   Раздосадованная вереница школьников недовольно пересекала границу, отделявшую мир мирского легкомыслия от мира черствых глубокомысленных идей и являвшую собой украшенные легкой ржавчиной школьные ворота.

   Те, кому уже посчастливилось миновать «врата в бездну», они же школьные ворота, они же «пора сдавать на металлолом, а то скоро вальнутся и пришибут какого-нибудь шкета», сонно шлепали через двор, под завязку забитый опавшими листьями. Странное обстоятельство: деревья росли лишь по краям двора у самого забора, а школьный сад располагался на другой стороне за зданием, но это большущее открытое пространство перед школой в осенний период покрывалось одеялом опавшей листвы, словно над ним разом встряхивал шевелюрой целый лес. Забавные нынче штуки любил вытворять ветер.

   Школьники двигались вперед по дорожке почти по идеально прямой траектории. Лишь где-то примерно на середине их идеальный проход прерывался, и они, позевывая, обтекали живой массой стоящую на пути фигурку и на автопилоте продолжали путь к сероватому зданию школы №15. Фигура мешала движению, но попыток отойти не предпринимала. Высокий парень, не обращая внимание на толкучку вокруг него, стоял, уткнувшись взглядом себе под ноги, и прерывал созерцание земли лишь только тогда, когда кто-то из проходивших, зевая, брал слишком высокую тональность в голосе, совсем не подходившую под сонное апатичное утро.

   На вид юноше было шестнадцать лет от роду. Высокий, худой, в совокупности должно выходить нечто несуразное и ломкое, как у марионеточной куколки, состоящей из одних тонких палочек, но нет. Возможно, здесь большую роль играл темно-серый костюм, идеально подогнанный и облегающий тело в аккуратном модном порыве. Через руку перекинуто черное пальто. Тщательно подобранная черная водолазка под горло выгодно оттеняла кожу, и на темном фоне можно было разглядеть совершенной формы подбородок. Но если костюм привлекал внимание своей скрупулезной подобранностью, то лицо юноши заставляло прилипать к нему взглядом совершенно неосознанно. Не лицо сногсшибательного красавца, отнюдь нет, всего лишь приятно привлекательное, но до странности пустое и бесстрастное. Не поймешь с первого раза, какое впечатление он на тебя производит, и стараешься разглядеть еще и еще, словно с равной периодичностью черпаешь ложкой суп, твердя «я не распробовал». Овальное лицо и впалые щеки, выступающие скулы и кожа с легким голубоватым оттенком, придающая слишком удлиненному лицу мягкое изящество. Ухоженные иссиня черные волосы и длинная челка, аккуратно зачесанная в левую сторону, чтобы не попадала в глаза. За стеклами очков выделялись яркие, светящиеся холодом глаза карего, почти черного цвета. Совсем неуместный холод для такого теплого оттенка. Даже сквозь стекла можно было разглядеть резкий контраст чисто белого белка и радужки. Юноша плотно сжимал губы, отчего они казались уже, чем были на самом деле. И то, как он сжимал губы, то, как скользил по вам холодным взглядом, неизменно вынуждало рассматривать это лицо снова и снова, будто в поисках чего-то иного под внешней маской равнодушия и следующим слоем, лишенным эмоциональности.    

   «Пусто, пусто в груди… где частичку найти?... Час от часу мне грустно… А в груди моей пусто…»

   Курт Тирнан в очередной раз по инерции поднял голову, привлеченный шумом. Его взгляд блуждал по разномастным позевывающим силуэтам, ни на ком конкретно не останавливаясь, а просто пытаясь занять глаза согласно их функциональным особенностям. Да и интереса особого никто для него здесь не представлял. Человек, полностью владеющий его вниманием, был сейчас вне зрительной досягаемости. Лишь звонкий голос, вторгающийся в его разум через ушные раковины, неосознанно рисовал ему в каждом лице знакомый образ.

Глава 1. (часть 2)

   Эни в последний раз оглянулась через плечо и шагнула под тень деревьев, оставляя позади городской шум. Лес с его пушистой бахромой ветвей в какой-то ненавязчивой манере приглушал посторонние звуки, словно шум транспорта и людской суеты оскорблял его тихое уединение. Тишина обволакивала каждую ветвь, каждый лист, неважно, где пребывавший – на полуобнаженных деревьях, в грациозном ожидании волнующего падения, или в ледяных объятиях земли, окончив жизненный цикл желтовато-багряной частичкой единого переливающегося ковра листвы. Словно дразня и подначивая тишину в ее неспешном существовании, туман, подражая ее томным объятиям, вился вокруг стройных стволов в ленивой повадке довольного кота – терся у шероховатых подножий, складываясь в обманчиво материальные мягкие хлопья, сонно клубился у самой земли будто в тщетной попытке нырнуть к корневой системе, вился над головой среди верхушек и легонько прижимался к прозрачному воздуху, но не как нежное дитя, порожденное им, а словно игривый любовник, много веков тосковавший по прикосновениям. И не было в этом краю тишины ни ветра, ни лишнего движения, повествующего о существовании дикой энергии жизни. Ощущение, как если бы ты вошел в сферу абсолютной и нескончаемой медитации. Эни на секунду застыла, не уверенная в том, что имеет право на вторжение на столь умиротворенную территорию. Как будто врываешься с яростными криками в храм посреди молитвенной идиллии.

   Но упрямство, подкрепленное толикой любопытства, пересилило зреющую неуверенность. Девушка рванула вперед, разметая листья, однако, ее спортивный порыв продлился недолго.  Эни вконец запыхалась и перешла на шаг. Отказ от воодушевляющей пробежки стоил дорого – ее сомнение вернулось и привело подкрепление. Где-то в глубинах разума созрела мысль о том, что, возможно, идея на самом-то деле не была такой уж гениальной. Подумать только, она перелезла через забор и по доброй воле отправилась гулять по Разбитому парку! Да, псих десять раз!

 – Спокойствие, деточка, ты же не истеричка. – Эни нервно вцепилась обеими руками в хвостики своих волос. – Совершенно не обязательно кому-то там появляться и нападать на меня. Парк большой, я маленькая. Проскочу.

   Эни глубоко вздохнула и, производя чуть больше шума, чем ей хотелось бы, прошуршала через опавшую листву до ближайшей дорожки. Едва ступив на твердь асфальта, девушка слегка успокоилась. Асфальтовая дорожка служила косвенным напоминанием, что за пределы города Эни не вышла. Она всего лишь в Разбитом парке, в черте города, в людной черте города, в безлюдном парке, на территории свирепых маньяков… Ох, ты ж, последние характеристики были явно лишние. Эни остановилась окончательно, испуганно прислушиваясь к бешено стучащему сердцу.

 – Спокуха, спокуха. Непруха сегодня уже была с самого утра. Ну, не может быть за день две непрухи подряд! – уговаривала себя Эни, шаркая подошвами. Ноги вдруг начали подкашиваться. Правая почти нормально делала шаги вперед, а вот левая слегка тормозила, устраивая бойкот и практически приклеиваясь к асфальту. Девушка внезапно ощутила себя столетней бабулей, пытающейся сесть на шпагат.

 – Пуф, старость – не радость, – вяло сострила Эни. Осознав, что ее никто здесь не слышит, она тяжело вздохнула и резким движением подтянула к себе в очередной раз стормозившую ногу. Пытаясь вернуть себе бодрость духа, девушка встряхнулась всем телом. Взметнувшие руки неловко зацепили края юбки и потащили их за собой. Эни снова порадовалась, что надела плотные осенние колготки. Да здравствует Курт, самый нудный человечек на свете!

   Эни подпрыгнула, на лету встряхнув ноги. Пусть уже, наконец, проснутся все части тела! А заодно неплохо бы взбодриться их хозяйке. Стыдно признать, что из-за отсутствия бодрости нижние конечности устраивают пикетирование. Эни надеялась, а точнее, уверяла себе, что причина подкашивающихся ног именно в этом. Лучше уж сонное состояние нестояния, чем промозглое ощущение ужаса.

   Школьная сумка от прыжка взлетела вверх и, натянувшись на лямке, с приличной скоростью малой ракеты вернулась к телу хозяйки, огрев ее по заду. Наверное, не стоит упоминать, куда впились острые краешки учебников, форма которых четко выступала сквозь тонкий материал сумки. Ага, ага, туда же. Эни широко раскрыла глаза и пискнула. Подражание мыши пройдет на ура, если вам в ягодицу вопьется приветливый уголок учебника по матанализу. Что-что, а бодростью духа Эни сразу же наполнилась от макушки до пяток. Жить веселее, если во всем видишь позитив.  

   Девушка продолжила путь, и лишь через минуту обнаружила, что вокруг стало слишком тихо – просто чудовищно тихо. Нервы девушки тут же натянулись до предела. Туман сгустился сильнее, и Эни сквозь его белоснежные клубы то и дело чудилось движение. Богатое воображение в таких случаях любит играть злую шутку. Слева что-то мелькнуло, и Эни подпрыгнула.

 – Мамочки!

   Тишина. Никого. Сердце бухало кузнечным молотом, словно желая вырваться из ребер. Эни тяжело вздохнула. Какое-то недоброе утро сегодня получилось. Курт где-то там у школы ждет и злится, а она вместо того, чтобы бежать со всех ног, шарахается от каждой тени и портит нервные клетки. Еще один тяжелый вздох вырвался без предупреждения. Не расслабляться! По расчетам Эни, она уже должна была добраться до середины парка.

 – Ничего же не видно из-за этого туманаааааааа…!!!

   Вопль девушка закончила уже на земле. Взметнулись листья. Она успела подставить руки и чуть смягчить падение, но ссадин вряд ли удалось избежать. Выплюнув влетевший в рот листочек, Эни озадаченно оглянулась через плечо, не спеша вставать на ноги. Клочки тумана вальяжно огибали невысокую решетчатую изгородь. Именно на нее она и налетела, не снижая скорости. Коварный туман! Эни с обидой вытаращилась на плавающие клочки тумана. Эфирная проказа погоды никак не прореагировала. Ну да, туману же все равно, кто там себе синяки набивает.

Глава 1. (часть 3)

Она приподнялась, выглядывая из-за ступенек, и тут же чуть вновь не упала на знакомую кучу листьев. Что-то мелькнуло в воздухе и рухнуло прямиком на Громилу. Тот ухнул и завалился наземь. Когда Эни оценила происходящее, ее челюсть непроизвольно поползла вниз. На мощной груди Громилы на коленях стояла маленькая хрупкая фигурка, казавшаяся котенком на фоне здоровенного развалившегося льва.

   «Поверить не могу! Этот сумасшедший пацан прыгнул с крыши! – Мысли Эни лихорадочно метались в голове. – Но как? Он что, воспользовался им как батутом? Боже мой, это же практически высота третьего этажа!» 

   Белесый уставился на мальчишку, словно на Лох-Несское чудовище, пославшее ему воздушный поцелуй. Громила же лежал на спине и глядел на восседавшего на нем мальчишку, бешено вращая глазами. Со своего места Эни видела, как мальчик наклоняется к нему.

 – Ой, не смотри в упор – я смущаюсь, – хихикнул пацан, нагло тюкнув Громилу пальцем в лоб. Бандит что-то возмущенно промычал, но уже через секунду его глаза закатились и он вырубился. По-видимому, при падении он успел знатно удариться. Мальчик фыркнул, похоже, расценив это как слабость.

   Эни подалась вперед, с жадностью вглядываясь в незнакомца. А посмотреть было на что. Мальчишка, отпихнув ногой Громилу, встал во весь рост. Точно определить Эни не смогла, но решила, что тот невысокий, может, даже пониже ее самой. На мальчишке была ослепительно белая ветровка, своей яркостью слишком выбивающаяся из общей атмосферы мрачности парка. Рукава, начиная чуть выше локтевого сгиба и заканчивая запястьями, были обмотаны черными лентами, концы которых, обозначив скрепленный узел на пульсе, свободными двойными волнами спадали вдоль тела. Черные свободные брюки из имитирующей джинсы ткани доходили почти до самой земли, и лишь при движении края натягивались и выглядывали снежно белые кеды. От того, как болталась вокруг тела мальчишки ветровка и как аналогично это происходило с брюками на ногах, Эни заключила, что он ужасно худенький, даже хрупенький. Она почти представляла себе тонкие запястья под идеально белыми рукавами и выступающие ребра, стянутые бледной кожей.

   На мальчишке был капюшон, и, когда он обернулся к Эни, та заметила, что на голове у него еще и шапочка. Такая залихватская шапка-гаврош, обрамленная белой тканью капюшона. Шапка покрывала всю голову, и определить цвет волос было затруднительно. Козырек шапки бросал тень на лицо, но, что удивительно, глаза при этом не скрывались во тьме. Наоборот, они словно обладали невидимой подсветкой, заставлявшей их светиться изнутри. И о, Боже, какие это были глаза! Светящаяся зелень левого глаза и небесная голубизна, охваченная солнцем, правого глаза притягивали, как магнит, и создавали в голове образ разноглазой ванской кошки. Эни замерла, забыв обо всем на свете, борясь с какой-то отчаянной первобытной мыслью в мозгу глядеть и глядеть в эти глаза вечно.  

   Мальчик чуть повернулся и его взгляд нашел Эни. Та почувствовала, как стремительно начало таять ее самообладание. Хотя в тот момент она уже не была уверена, что оно у нее вообще когда-либо наличествовало.

 – Я… я… – Под этим пронизывающим взглядом Эни не могла вспомнить ни одного осмысленного слова, ни то что сформулировать целое предложение. Она продолжала мучительно мямлить какие-то отдельные бессвязные словосочетания, когда ей на ум пришла одна единственная фраза. – Я… я тоже люблю туман и тишину.

   Да, именно это и нужно было сказать. Правильная фраза. Спасительная фраза. Наверное, мальчишка улыбнулся, потому светящиеся глаза в глубине капюшона сверкнули гаснущим фейерверком. Он отвернулся и воззрился на компанию позади.

   Было очень мило с их стороны подождать, пока мальчуган оценит обстановку. Хотя вряд ли это было проявление душевности, отнюдь, они просто пребывали в тихом шоке. И не удивительно. Сколько злобных воплей было потрачено зря на то, чтобы согнать хама с крыши, и тут неожиданно, без всякого предупреждения он оказался внизу. Легко, быстро, по собственной прихоти. Ну, и еще по пути без особого труда завалил одного из них. Термометр восприятия наглости достиг верхней точки и лопнул глуховатым взрывом с крашенными каплями. Непутевые хулиганы просто остолбенели, забыв обо всем и тупо пялясь на мальчишку, который тем временем юркой птичкой вспорхнул на ступеньку чуть выше них, легкомысленно оставив позади ошарашенного Белесого. Его взор заскользил по лицам, осуществляя какую-то собственную загадочную выборку, и, наконец, остановился на Лысом. Мальчик чуть откинул голову назад, и только поэтому выбранный им бандит смог заметить дьявольскую улыбку, проскользнувшую по губам подростка.

 – Надо же, а я думал, луна упала с небес, – насмешливо сказал мальчишка, выразительно глядя на Лысого. Тот с секунду тупо пялился на него, а потом, осознав, взревел и потянул руки к хрупкой фигурке. Мальчишка даже бровью не повел. Его глаза выражали явное намерение продолжить задушевное общение.  

 – Слышь, добрый молодец, чем черепушку лакируешь? – поинтересовался мальчишка. Одновременно он запустил руку в складки курточки у шеи и извлек металлическую цепь с висящим на ней маленьким черепом. – Мне б тоже надо свою почистить.

 – Мелкий уродец! – взвыл Лысый, на полной скорости кидаясь к нему.

 – Эй, ты чего? – обиделся мальчишка. – Мне же и правда надо.

   Но бандит, похоже, не проникся сочувствием – уж больно зверский вид у него был, когда он тянулся к шее мальчугана. Эни вскрикнула.  

 – Дядь Череп не упади. Тут скользко, – заботливо предупредил парня мальчик, с живым интересом наблюдая, как тот несется к нему с видом неуправляемого поезда.

Глава 2. Искаженная одноликость (часть 1)

Ты слушаешь, как я пою фальшиво,

И злобная усмешка играет на губах,

Покуда вторить тебе будет криво

Каждый, моим уделом станет страх.

Не скрыться от тебя – ты словно око мира,

Насквозь увидишь слог и лживый стих,

Лишишь свечения любого ты кумира

До бесполезности скорлупок всех пустых.

Ты воплощаешь весь мой ужас, и я в плену

Лелею давнюю мечту сбежать и возродиться,

А для тебя судьбу желаю лишь одну:

Пропасть, исчезнуть, раствориться…

Когда мне душу вдруг захочется открыть,

Когда я вновь сложу мелодию красиво,

Тебя здесь больше не должно быть,

Ведь все, что я пою, фальшиво…

      Некоторые люди находят в смерти определенные отблески красоты. Некая граница, что отделяет только что плескающуюся поверхность горной реки жизни от мертвецкой неподвижности, совершенно неуловима. А то, что трудно достать или просто ощутить, всегда неимоверно манит. Кто-то ищет эту границу, шныряя по кладбищам или одеваясь в одежды чернее ночи, но, в общем-то, этот переход можно прочувствовать и без всяких дополнительных ухищрений. Стоит разок окунуться в шум, созданный юными дарованиями местных образовательных структур, а потом сравнить его с тишиной, которая окутывает опустевший двор после звонка на урок. При всем желании не получится ухватить тот момент, когда окончательно затихает гул. Граница размыта. Энергия медленно пропадает, словно ты уже вступил в затишье, перешел грань, погрузился в смертельное забытье…     

   Но двор этой школы не казался мертвым. Жизнь так и била ключом, воплощаясь в незримом противостоянии двух персон, облюбовавших себе территорию у самых ворот.    

   Курт сосредоточенно разглядывал ограду школы.

 –  Что, высоковато? – сочувственно поинтересовался Кутейников.

   Юноша кинул на мужчину мрачный взгляд. 

 –  Возможно, барьер и преодолим. Но не с моими спортивными успехами.

   Завуч сочувственно цокнул языком.

 – Люблю людей, которые объективно оценивают свои возможности, – бодро сообщил он Курту.

   Юноша подавил желание закатить глаза. Боже, что он тут делает? Он потратил целых пятнадцать минут, пытаясь убедить Кутежа выпустить его за ворота, но не добился абсолютно ничего. Не помогло даже напоминание о том, что он, Курт, является президентом Ученического Совета.

   «Хочется вызвать в памяти все те случаи, когда я выполнял обязанности, входящие в его компетенцию. И намекнуть в легкой манере, что такого делать больше не собираюсь», – мстительно думал Курт, потирая указательным пальцем левую бровь. Раздражение начало накатывать с новой силой. Из-за упрямства Кутейникова ему даже пришлось изобретать альтернативные пути побега, и ближайший был перемахнуть через ограду. Совсем не в стиле аккуратного и собранного Курта, но он все больше нервничал, надеясь только на то, что Эни все-таки не решится войти на территорию Разбитого парка. Сейчас же ему предстояло выполнить трюк, который по силам мог бы быть только членам спортивной команды школы. Курт в этом отношении был профаном.

 – Там острые концы, – предупредил Кутейников, заинтересованно наблюдая за метаниями юноши. – Вовремя не среагируешь, и, считай, пельмешка на вилке.

 – Очень воодушевляет, – проворчал Курт. Он не удивился пассивности завуча – просто тот не верил, что юнец на такое решится, вот и не напрягался. На самом деле Курт тоже не очень верил, что способен совершить задуманное. От идеи тянуло непрактичностью и сумбурностью, то есть именно тем, чего терпеть не мог Курт Тирнан.

   Юноша тяжело вздохнул и отступил от ограды. Нужно было отойти подальше и попробовать дотянуться до верхнего края с разбега. При этом попытка была лишь одна. Вряд ли после неудачи Кутейников станет также невозмутимо топтаться на месте.

   Активность со стороны Курта заставила встрепенуться завуча. Он нахмурился, пытаясь понять, о чем говорит отступление его ученика: о том, что тот отказался от своего плана или что замыслил нечто более каверзное.       

   Первый урок уже давно начался. Двор был пуст. Курт нервно переступил с ноги на ногу. Завуч с подозрением следил за ним от ворот. В это время обычно он уже заходил в здание школы, чтобы влиться в свой любимый режим «хищной акулы» и начать метафизически оттяпывать что-нибудь жизненно важное у проштрафившихся школьников. Сейчас же он бдел. Его маленькие серые глазки-буравчики дырявили в спине Курта отверстия. Юноша вздохнул, раздумывая, неужели у скрупулезного завуча нет других более интересных дел, чем подозревать во всех тяжких преступлениях мира самого образцового ученика школы? Курт не пытался вознести себя на немыслимые высоты, нет. Он действительно был таковым, безупречным и «самым-самым» во всех смыслах, ну, и плюс официальный титул «образцового ученика», присвоенный ему директором школы и подкрепленный импровизированным документом-сертификатом. Воплощение идеальной безукоризненности. Ну разве можно хоть в чем-то его подозревать?

Глава 2. (часть 2)

У Джеймса был самодовольный вид. Он громко хохотнул и двинулся дальше, предварительно хлопнув Курта по плечу. 

 – Президент, вы побледнели. Может, стоит употреблять больше витаминов?

    Джеймс и его свита скрылась за углом. Курт не шелохнулся. Эни обошла его и радостно прошептала:   

 – Представляешь, Джеймс Моретти знает мое имя!

   Курт пристально посмотрел на нее. Она сияла словно неземное воплощение восторженного блаженства. В горле юноши будто ком застрял. Почему-то захотелось взреветь подобно раненому зверю. Курт шагнул в сторону и двинулся в противоположном направлении, прочь от этого места, прочь от Эни. Его начала душить горечь. Юноша с отчаянием думал, что насколько велика сила воздействия ее голоса на него, настолько же мала сила его влияния на ее убеждения. Если она захочет присоединиться к эскорту Джеймса, Курт ей воспрепятствовать не сможет.   

   Всю дорогу до кабинета Совета Курт молчал. В школьных коридорах стояла непривычная тишина. Какая-то ложная успокоенность зависает в воздухе, когда ученики покидают коридоры и устраиваются за партами в ожидании начала урока. Лживая тишина. Будто каждое мгновение  спокойствия рискует нарваться на бурю грохочущих звуковых сочетаний, больно режущих ухо. Курт не верил тишине, быть может, и она не верила ему. Курт вообще мало во что верил. Имеется в виду, по-настоящему. Можно играть в веру и играть хорошо, даже сорвать овации у публики, но верить по-настоящему – слишком сложное чувство. Мало реальности, слишком много абстракции.

  Тишина смыкалась за спиной Курта, словно толща воды в непроницаемом аквариуме. Эни слышно не было. Юноша ступал довольно осторожно, без лишнего шума, поэтому смог бы различить звучание ее шагов. Шаг Эни легок и позитивен, словно у игривого жеребенка. Но отсутствие шума и сопровождающих его шумовых эффектов – не в стиле Эни. Девушка была рождена, чтобы производить шум. Значит, она не идет за ним сейчас? Осталась там или уже отправилась вслед за Моретти? Курт не стал оглядываться и проверять. Маленьким и незыблемым уголком души, куда никому не суждено было заглянуть, он верил – верил в Эни. Лишь когда ключ от кабинета открыл замок, щелкнувший с явной неохотой, юноша кинул быстрый взгляд через плечо. Так и есть. Эни была рядом, в двух шагах от него. Она следовала за ним и, как ни странно, ступала, словно кошка. Нет, не ступала, а кралась, ведь даже ступающего на мягких лапах зверя можно услышать в полной и до одури оглушающей тишине. Она именно кралась. Кралась как зверь. Ведь может, когда захочет!

   Эни поймала его взгляд и улыбнулась. Янтарные глаза отразили улыбку, словно тысячи миниатюрных капелек воды одновременно отразили полыхнувшее пламя. Вот. В это Курт верил. Он может сотню раз сыграть в веру, завоевывая ненужное, но до боли прагматичное внимание, но верить будет только в это. В этот взгляд. Сможет верить. И верить по-настоящему, без игры, без ролей, без формальности, без обиняков.

   Курт с порога запустил ключи в сторону стола. Они громко звякнули и, проехавшись по гладкой поверхности, остановились у самого края. Эни попыталась осторожно прикрыть дверь, но петли все равно выдали протяжный стон. Если не считать плохо смазанных петель двери, обстановка кабинета Ученического Совета располагала определенным уютом. Небольшое узкое помещение, одно гигантское окно с прозрачными шторами, выщипанный ковер на весь пол, обшарпанный, но прочный стол из дерева, стулья, два кресла и куча шкафчиков, рассыпанных вдоль стен. Все, что нужно для работы, по крайней мере, так считал Курт.

 – Больше добровольцев не намечается? – поинтересовался Курт, садясь за стол.

 – Имеешь в виду, в Ученический Совет? – Эни дождалась кивка Курта и растерянно развела руками. – Что-то больше никто не горит желанием пополнить наши ряды.

 – Что ж. – Юноша пожал плечами и потянулся  к стопке бумаг на краю стола. – Значит, продолжаем работать вдвоем.

   Эни приземлилась на стул напротив и со смущенным видом вцепилась в хвостики своих волос.

 – Знаешь, Курт, зря он это сделал.

   Тирнан посмотрел на нее поверх изучаемых документов.

 – Ты о поцелуе?

 – Да нееет! – девушка заерзала на стуле, отчаянно краснея.

   Курт отодвинул бумаги и вопросительно уставился на нее.

 – Тогда о чем?

 – Не надо было ему снова тебя обвинять в прошлогодней ситуации.

 – Не имеет значения, что думает по этому поводу Джеймс, – невозмутимо сообщил Курт и, заметив недоверчивый взгляд Эни, пояснил: – Он горазд разбрасываться бесполезными словами, но меня абсолютно не трогают его угрозы.

 – Это радует, – осторожно заметила девушка, нерешительно улыбнувшись.

 – Хотя в одном Моретти прав. – Глаза Курта за стеклами очков опасно сверкнули. – Я не могу оставить все как есть. Я слишком привык добиваться идеальных результатов. Провалы не допустимы.

 – То есть ты будешь участвовать?

 – Конечно, но не ради удовлетворения самолюбия Моретти, а чтобы доказать самому себе, что в моих силах добиться большего.

 – Курт, как всегда, крут, – хихикнула девушка. Как только к юноше вернулось его обычное самообладание, Эни, в свою очередь, сразу же расслабилась и возвратилась в режим беспечной и легкомысленной веселости.

   Внезапно Курт наткнулся на новую стопку бумаг. Она совершенно не вписывалась в созданный им порядок на столе.

 – Что это? – Он нахмурил брови.

   Эни слетела со стула и едва не вспрыгнула на стол – веселость вернулась к ней в компании с ужасающей гиперактивностью.