Обладатель Пяти Грехов (wǔ zuì zhī zhǔ, 五罪之主)

Глава 1. Затаившийся тигр

В какой момент ты стал чудовищем, Ван Цилин, когда совершил свои пять злодеяний или когда люди вокруг решили, что тебя стоит бояться и ненавидеть?

А ведь когда-то те же самые люди почитали тебя, потому что ты стал четвёртым обладателем Кольца Жрицы Ван. Называли «Осколком Изначального Пламени». Им нужен был герой на время войны. Но стоило династии Ван пасть, как ты превратился в «Обладателя Пяти Грехов». Никто не осмеливался осквернить твою божественную кровь, вонзив меч в твою плоть, и поэтому о твоём кощунстве стали слагать легенды. Одни считали, что с самого начала ты был демоном из морских глубин, претворяющимся человеком, другие же — что тебя послала сама Шижань Юаньцзюнь, чтобы карать Малые и Великие Кланы за их собственные пороки.

Все эти годы со дня победы ты, облачённый в поношенные почти монашеские одеяния, скитался по миру, не находя себе пристанища. Как только люди узнавали, кто ты, тебя гнали, как чуму.

И потому ты пришёл ко мне. Прошлое не стереть, но ты всё равно решил, что можешь начать с чистого листа. И храм Лунной Богини на вершине горы Ханьмо стал твоей последней надеждой.

Ты шёл много дней, не жалея себя, усталый и промокший.

Когда-то давно Лунный Клан Лэн был высоко почитаем. Мои предки высекли залы храма вокруг древней святыни прямо внутри скального массива горы Ханьмо, откуда наблюдали за фазами луны и звёздами, чтобы точнее трактовать послания Богини. А те, кто искал её милости, выстроили деревню, где паломники могли найти ночлег и покой. Чем больше процветал культ Луны, тем больше росла деревня. Через неё стали проходить караваны, а торговцы предлагали товары со всех уголков мира.

Но всему приходит конец. Когда храм сгорел за одну ночь, культ Луны пришёл в упадок. Люди бежали, отвернувшись от здешней Богини, оставив меньше дюжины послушников восстанавливать святилище.

В тот день алое осеннее солнце уже почти скрылось за горизонтом, когда, преодолев десять тысяч ступеней, ведущих к храму, ты постучал в массивные деревянные двери.

Никто не открыл. Ты повторил жест — и снова тишина.

Решив, что даже здесь тебе не рады, ты устало уселся на ступени и склонил голову, не понимая, что делать дальше. Вдруг ты почувствовал толчок, словно тебя мягко ударили по макушке. Подняв голову, ты увидел перед собой белую лань — ту самую, которую видел на склоне горы по дороге сюда. Она нагло обнюхивала тебя, явно что-то выпрашивая.

— Ты это ищешь? — спросил ты, доставая свёрток с сушёными корешками и предлагая ей один. — Это всё, что у меня осталось, но могу поделиться.

Лань громко фыркнула и продолжила нюхать, пока не наткнулась на то, что заставило её отскочить назад, словно от удара хлыстом.

— Ах, это, — ты посмотрел на свою руку, где красовалось Кольцо Жрицы. — Понимаю. Даже я иногда его побаиваюсь. Война окончена, а я до сих пор от него не избавился, как и обещал.

Ты попытался его снять, но сколько бы ни тянул, кольцо словно приросло к твоей плоти.

— Если ты знаешь, что с ним делать, я буду весьма признателен, — с весёлой улыбкой на губах ты почтительно поклонился животному, словно старейшине, но церемониальность прервало урчание в животе. — Не возражаешь, если я съем оставшиеся корешки? Мне ведь ещё предстоит долгий путь вниз.

Но когда ты хотел засунуть в рот корешки, лань бесцеремонно потянула тебя за рукав, отчего те упали на пыльные ступени.

— Эй! Можно было просто сказать, если сама хотела их съесть.

Ты попытался поднять корешки, но лесная гостья вновь потянула тебя, заставляя встать.

— Ладно, ладно, — ты поднял руки в знак примирения. — Не буду поднимать еду с земли. Признаюсь, это весьма гадко, даже для меня. Но тогда, может, покажешь сама то, чем питаешься?

Лань развернулась и, бросив на тебя взгляд напоследок, зашагала прочь. Движимый скорее любопытством, чем надеждой, ты последовал за ней.

Она увела тебя с главной улицы по едва протоптанной тропинке, огибающей деревню, и вскоре скрылась в зарослях. Ты остался стоять на развилке, не понимая, куда идти дальше. Закрыв глаза, ты прислушался. До тебя донеслось журчание воды и… голоса? Это были две девушки — они радостно хихикали и что-то обсуждали между собой. Боясь, что внезапное появление незнакомца, да ещё и мужчины, спугнет их, ты последовал их зову и присел возле кустов, откуда мог наблюдать за ними.

Я стояла по колено в воде вместе с другой послушницей храма.

— Вот бы узнать наконец, кого Лунный старец уготовил для меня, — сказала Мо Ань. — Надеюсь, он увезёт меня из этих унылых краев. Надоело мне это вечное мытье храма!

— Служить Богине — великое благо, — напомнила я.

Мо Ань поёжилась, словно осознав, что сказала лишнее.

— Конечно, конечно, — торопливо добавила она. — Просто… было бы хорошо, если бы Богиня иногда сама следила за своим святилищем и давала верным слугам передохнуть.

В руках у неё было круглое зеркало — Лунное Лико, в прошлом священный инструмент моего ордена. Раньше жрицы заглядывали в будущее с его помощью, но после падения дома Лэн многие учения утратились навеки, и зеркало превратилось в бесполезную реликвию.

Делая вид, что ничего особого не произошло, Мо Ань подняла его и, омыв в лунном свете первого весеннего полнолуния, внимательно вгляделась в гладкую поверхность. Её брови сдвинулись в легком, безропотном недоумении, а потом расслабились.

— Опять ничего, — обиженно простонала она, протягивая мне зеркало.

Её платье было простым, без вышивки; лишь пояс с фазами луны выдавал в ней служительницу храма, а в движениях сквозила легкая неуклюжесть, подчёркивающая не знатное происхождение.

Мой же наряд из серебристого шелка выглядел изящнее — в силу статуса. В белых волосах сверкала шпилька-полумесяц, знак моего дома. В нашем роду поговаривали, что когда богиня признаёт кого-то своим сосудом, она отмечает её избыточной Инь. Матушка называла это благословением, но для других этот призрачный блеск был клеймом покойницы.

Глава 2. Язык Луны

Вернувшись в заброшенную деревню Цзитунь у подножия горы, из всех опустевших домов ты выбрал для ночлега жилище ювелира. Среди беспорядка покинутых в спешке комнат нашлись хорошо спрятанная чистая одежда и постельное белье. Увидев их ты горько вздохнул. Когда-то у тебя была роскошная опочивальня в Цитадели Восьми Ветров и десяток слуг, а теперь приходилось радоваться даже сухой соломе, на которую можно было прилечь.

Но стоило твоему взгляду упасть на разбитый нефритовый кулон, лежавший возле шкафа, как лицо потемнело. Ты подумал о женщине, которой он мог принадлежать. Возможно, это была жена мастера. Возможно, у неё были чёрные, как смоль, волосы и глаза, напоминающие синеву моря перед штормом. Возможно, у неё был сын, который души в ней не чаял, — сын, похожий на тебя: не родной, но преданный, яростный в своей любви, но ослеплённый ею. Сын, пообещавший ей стать благородным культиватором и вернуть в её дом процветание, а в итоге оставившей её одну ждать у берега, с надеждой о том, чему не суждено сбыться этой жизни.

Ты пытался починить украшение с помощью Кольца, но стоило направить крошечную искру Ян, чтобы спаять трещину, как благородный камень зашипел, потёк и превратился в бесформенную, пузырчатую массу. И так всегда. Наверное брат был прав, когда в порыве гнева, вместо проклятий, высказал правду. Ты чудовище. Способен только испепелять армии и ломать судьбы. Твоё вечное желание согреть одну бабочку неизбежно приводит к лесному пожару.

Той ночью ты не мог уснуть. Бессонница мучила тебя уже не первый месяц, а если и удавалось забыться, тоска по дому не отпускала, и ты просыпался ещё более разбитым.

Луна улыбалась тебе сквозь открытое настежь окно. Тишину нарушали лишь сверчки… и внезапный звон. Динь-донг. Кольцо на пальце блеснуло, готовое к бою. Колокола прозвучали ещё пару раз и стихли.

Решив узнать причину звука, ты снова поднялся к святыне. К твоему удивлению, на этот раз двери были открыты, но ты не сразу решился переступить порог. Внутри было темно. Ты колебался, как никогда раньше, — даже на поле боя. Мир столько раз тебя отвергал, что ещё одна порция ядовитых слов не смогла бы хоть как-то потревожить твой покой.

Ты всё же сделал первый шаг, после которого отступать было уже некуда. Кольцо горело на твоей руке, освещая путь словно маленькое, палящее солнце. Поначалу вокруг было холодно как в пещере, но по мере приближения к главному залу ты уловил тепло, исходящее от огромной чаши с огнём.

Моя обитель не была похожа на пышные резиденции Великих Кланов. Воздух, прохладный и сухой, был пропитан благовониями и старым деревом. Под ногами лежали отполированные плиты молочного камня, в которых тускло отражались огни, а на стенах виднелись стёртые временем росписи, изображающие подвиги предков.

По всему периметру, в глубоких нишах, стояли высокие кристаллы. Они были прозрачны, и внутри каждого пульсировало мягкое сияние, переливающееся всеми оттенками белого. И в центре этого царства тишины, перед чашей с огнём, ждала я.

Как и подобает Старшей Жрице, я предстала перед тобой в церемониальном наряде. Мои белые волосы, сиявшие, как и кристаллы, были убраны в торжественную причёску, скреплённую шпильками из бледного нефрита и серебра, чьи тонкие цепи тихо звенели при малейшем движении. На мне было платье из множества слоёв струящегося шёлка цвета инея и ночного неба. На длинных рукавах были вышиты призрачной серебряной нитью спирали, расходящиеся круги, похожие на рябь на воде — и казалось, они двигались в такт моему неровному дыханию.

Наши глаза встретились.

— Врата Чистого Сияния открываются для каждого, кто готов переступить их порог, — настороженно сказала я, сжимая рукоять ритуального кинжала, спрятанного в рукаве. — Однако тебе здесь не найти покоя, путник. Ты принёс с собой тьму, которой здесь не рады. Уходи, пока не поздно.

Ты подался вперёд. Свет упал на твоё лицо, подчеркнув тени под глазами и болезненную бледность. И вместо гнева, которого я ждала от человека со столь дурной славой, ты лишь устало вздохнул.

— Эх, Фань Гуаньюй… вот так и доверяй тебе, — произнёс ты наконец. Голос был хриплым, но слова — почти беззаботными. — «Иди к жрице Луны, Ван Цилин. Она лечит душу. Поможет тебе, как никто другой». Не упомянула она, что меня выставят за дверь. Хотя это всё равно что не попасть к целителю, давшему обет помогать всем без разбору. Не так ли?

Я сжала рукоять с новой силой. Госпожа Истинного Пути. Фань Гуаньюй. Даже здесь её имя произносили с почтением, отзываясь о ней как о живом воплощении Высшего Порядка. Если она прислала тебя сюда… это многое меняло.

— Сестра-жрица, — твой тон стал мягче, — я не прошу принимать мою тьму. Я прошу помочь мне… перестать чувствовать его голод. Хотя бы на одну ночь. Его мысли, эта ненасытность… Когда я закрываю глаза, его желание становится невыносимым. Я боюсь, что поддамся ему.

— Фань Гуаньюй мудра, — осторожно сказала я. — Но даже она не стала брать ответственность за ту скверну, что ты носишь при себе. Ты хочешь, чтобы я подошла к краю пропасти и протянула тебе руку? Что, если ты потянешь меня за собой?

Ты усмехнулся — и эта усмешка была такой печальной, что у меня ёкнуло сердце.

— А я думал, девиз Лэн — это «Видеть и Беречь», — произнёс ты без упрёка. — Разве понимание не начинается с того, чтобы увидеть: перед тобой — не сосуд для тьмы, а человек, который просто… очень устал?

Ты подошёл ближе, и пламя в чаше колыхнулось от потока ветра, ворвавшегося через отверстие в крыше. Я не придала этому значения, но когда луч полной луны вдруг изменил свой путь и упал не на алтарь, а на тебя, я затаила дыхание. Свет лёг на твои плечи идеальным кругом — словно клеймо. И я впервые увидела животную усталость в каждом твоём мускуле. Дрожь в кончиках пальцев, которую ты так старался скрыть. В твоих глазах не было безумия. Там жил чистый страх перед тем, что обитает внутри тебя.

Глава 3. Горький отвар, горькие слова

Я повернулась и жестом пригласила следовать за мной вглубь зала — к каменному проходу, ведущему в сад. Я шла впереди, ощущая, как багровые нити тьмы тянутся к моей спине, а голоса продолжают шептаться вокруг.

Здесь, под открытым небом, свет полной луны лился серебристым водопадом, омывая низкий столик.

— Садись, — указала я на одну из циновок, а сама принялась растапливать на маленькой жаровне угли для крошечного чайника.

Ты сел, скрестив ноги, и наблюдал, как я разжигаю огонь и кипячю воду.

— Положи на стол руку с Кольцом так, чтобы я видела его, — сказала я без предисловий.

— Зачем? Я не собираюсь им пользоваться.

— Положи руку на стол, — медленно и грозно повторила я. — Чем ближе оно к тебе, тем больше оно будет отравлять действие отвара.

Мои слова прозвучали как вызов. Ты долго смотрел на меня… а потом усмехнулся.

— Ладно уж, — пробормотал ты. — Раз ты так настаиваешь… встречай. Моё проклятие. Моя сила. И мой единственный друг в самые тёмные времена.

Слабое багровое свечение исходило от этого проклятого предмета. Я постаралась не смотреть на него, пока насыпала в чайник смесь сушёных белых хризантем и семян лотоса. Аромат, поднявшийся от воды, когда я залила травы, был горьковатым.

Твои глаза — уставшие, но пронзительные — скользнули от Кольца к чайнику и потом ко мне. В них не было доверия.

— Знаешь, сестра-жрица, — начал ты, крутя чашкой в руке, — я за свою недолгую жизнь пил много зелий. От Фань Гуаньюй — горьких, как её лицо. От брата — таких едких, что язык потом неделю отходил. И много-много… других, от людей, которые очень хотели, чтобы я перестал быть проблемой. Навсегда.

Ты прищурился, изучая малейшие изменения в моём лице, которые могли выдать скрытые намерения.

— Так что уж прости за дурные манеры. Но что, если в этой чашке… ну, скажем, не совсем то, что нужно мне, а что-то очень удобное для того, кто так боится этой штуки? — ты демонстративно поднял руку с Кольцом и пошевелил пальцами.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Давно никто так не оскорблял мой профессионализм своей параноидальной логикой.

— Я дала обет не вредить.

— Обещания — такая штука… — ты выдохнул, со стуком опустив чашку на стол. — Их так легко дать. И так же легко забыть, когда нужно. Только подумай: ведь если я усну, а ты возьмёшь и, скажем, отрежешь мне палец или даже голову… кто сможет тебя осудить? Кроме нас, здесь никого нет.

Это был идеальный, ядовитый парадокс. И самое ужасное — в твоих словах была своя, искривлённая правда. Я боялась силы Кольца. Поговаривали, что, теряя над ним контроль, ты выкорчёвывал целые деревни и испепелял сотни заклинателей за раз. Глядя на твою руку, я понимала: часть меня действительно желает, чтобы этого зла не существовало.

Аромат горьковатой смеси стал чуть слаще, смешавшись с порошком лунного камня. Ты наклонился в мою сторону и заговорил вполголоса, словно собирался поведать некую тайну.

— Ты, наверное, знаешь, что братишка мой, Цзя Цзюэмин, объявил очень щедрую награду тому, кто пришлёт мою голову. Награду столь щедрую, что можно заново отстроить весь твой храм из чистого золота. — Ты снова отпрянул, возвращаясь к прежнему тону. — Подумать только, и сколько же чужих голов ему прислали за последние лет восемь?

Я с силой поставила чайник на стол и вскинула голову; серебряные цепи в волосах отозвались резким, грозным звоном.

— Это не усыпит тебя насильно. Просто оттянет момент. Как когда пытаются усмирить голод кипятком. Оно, — я кивнула в сторону Кольца, — возможно, заметит подвох, но не сразу. Так ему будет труднее осушать тебя. А твоей собственной душе… будет легче добиться временного умиротворения.

Ты покачал головой.

— И всё же так не пойдёт. Выпей лучше вместе со мной.

— Мне отвар не нужен.

— Но так будет честно, правда? И я буду знать, что Фань Гуаньюй не ошиблась в тебе. Хоть она редко ошибается, всё же и она не застрахована от промахов.

Наверное, твоя усталость была заразительной, раз я просто налила себе отвара, а ты тут же поменял наши чашки местами. Тяжело вздохнув, я взяла твою чашку и поднесла её к губам. Напиток оказался просто горьким. Ничего более.

Твой взгляд стал пристальным, как у хищника. Ты посмотрел на меня, будто пытаясь разглядеть малейший признак боли, обмана или слабости. Потом твой взор упал на чашку, из которой я только что пила. На краю остался бледный след от моих губ.

Пренебрегая этикетом, ты сам налил себе отвара в ту же чашу и без тени сомнения, которое демонстрировал мгновение назад, выпил залпом.

— Можно было и послаще сделать, — сказал ты, поморщившись и прикрывая рот рукой с Кольцом, чтобы сдержать тошноту. — Фань Гуаньюй называла тебя «младшей сестрой», но я сомневаюсь, что у тебя нет собственного имени. Как мне звать ту, что способна столь благородно пить эту гадость, словно изысканный чай?

Лунный свет лился между нами, словно стена, омывая пустую чашку. Действие отвара должно было начаться скоро, но напряжение во мне не спадало. Я снова провела пальцами по рукояти кинжала.

— Ты ведь уже называешь меня «сестра-жрица». Зачем тебе моё имя? Каждый паломник зовёт меня по-своему.

— И всё же, — ты покачал головой, и в твоих глазах промелькнуло что-то опасное. — Странно знатной особе находиться здесь в одиночестве. Твоя сдержанная изящность и правильность движений... Я ведь тоже был «принцем» по воспитанию, — добавил ты мягко, прежде чем податься вперёд. — Скажи, сестра-жрица, мы не встречались раньше? Твоё лицо кажется мне знакомым, словно старая мелодия, которую никак не вспомнишь.

Я замерла, не донеся чашку до стола.

Глава 4. Сын рыбака и пёс

Когда я открыла глаза, первая мысль была о твоём прикосновении.

Я резко села на постели, и мои волосы — теперь свободные, лишенные серебряных оков — рассыпались по плечам белым шелком. Меня окатил ужас. Ты касался их, пока снимал мои шпильки — символы чистоты и ранга.

Вчерашнее наваждение, рожденное из усталости и горького отвара, рассеялось вместе с ночными тенями. Как я могла увидеть в тебе «ищущего покоя»? Как позволила себе забыть, кто стоит передо мной, едва ты коснулся первой шпильки? Эта мимолетная жалость теперь казалась мне постыдным предательством собственного Дома, который я обязана была защищать.

Дрожащими пальцами я коснулась затылка, ища следы осквернения. В клане Лэн учили, что волосы — это проводники ци, тончайшие нити, связывающие нас с Луной. Неужели ты украл мою энергию Инь, пока я была в беспамятстве? Неужели Обладатель Пяти Грехов настолько голоден, что не побрезговал иссушить жрицу, доверчиво склонившую голову ему на грудь в порыве слабости?

Я замерла, прислушиваясь к внутреннему морю. Меридианы были спокойны. Ци текла ровно, но каналы, по которым она бежала, всё ещё отзывались жаром. Ты не забрал ничего. Напротив, в голове стояла странная ясность, какой не бывает после обычного сна. И это было хуже всего. Ты не просто не забрал мою ци — ты оставил в моих каналах отзвук собственного присутствия, невидимую печать, которая теперь пульсировала в такт моему сердцу, напоминая о каждой секунде, что я провела в твоих руках.

Паника ударила ещё сильнее. Если ты не тронул меня, то что сделал с моим храмом?

Я одевалась в спешке, путаясь в слоях шелка и затягивая пояс так туго, что стало трудно дышать. Босые ноги обжигала прохлада каменных плит. Я бежала по коридорам, ожидая увидеть пепел, осколки или… смерть. Когда я достигла сада, ноги едва держали меня.

Солнце ещё не вошло в полную силу. Ты сидел у старого дерева, и вокруг тебя, словно завороженные, собрались дети. Первое, что я увидела — твою руку. Твои длинные, костлявые пальцы, отмеченные багровым светом Кольца, замерли всего в нескольких цунях от лица маленькой Суяо. Ты тянулся к ней, и в утреннем золотистом свете это выглядело как движение хищника, выбравшего самую нежную плоть.

Рука сама рванулась к кинжалу. Я уже была готова плевать на последствия, плевать на обеты непричинения вреда — лишь бы отбросить тебя от неё. Но в следующее мгновение из твоей ладони выпорхнул бумажный карп. Моё изумление застряло в горле, превратившись в хриплый, прерывистый выдох. Ты не намеревался убивать, ты… развлекал детей? Напряжение и ужас, сковавшие мои мышцы, рассыпались перед этим нелепым бумажным карпом.

Суяо, моя преемница, в свои четырнадцать лет уже преуспела в техниках культивации Лунного Ордена Лэн, но при виде огненного заклинания Клана Ван она восторженно воскликнула. Рядом с ней примостился Ли Тао, сын дядюшки Ли, вечно нескладный и шумный. Он попытался поймать уплывающего в воздухе карпа, но тот, совершив круг, вернулся обратно в твою ладонь. Остальные — четверо малышей из деревни, те, кто выжил в резне и нашел приют в этих стенах, наблюдали за этим, словно зачарованные.

Ты что-то делал руками. Между твоими пальцами, над которыми обычно плясало багровое пламя смерти, теперь кружились другие крошечные бумажные фигурки. С помощью искр ты заставлял их танцевать в воздухе, оживляя историю.

— …У рыбака был сын и был пёс, — твой голос, лишенный вчерашней усталости, лился ровно и низко, с той опасной доверительностью, которой невозможно противостоять. — Сын часто злился. Зачем ему сети и удочки, если пёс просто заходил в воду и выносил в зубах самую крупную рыбу? Сын ревновал. Он хотел быть таким же нужным отцу, а когда заявлял об этом, старик усмехался. «Вы для меня одинаково важны», — говорил он.

Бумажная фигурка пса в твоих руках вильнула хвостом, а фигурка сына скрестила руки на груди.

— Но пришёл Великий муссон, и рыбака не стало. Сын остался один — без дома, без сетей, лишь с псом, который обещал помочь. И тогда пёс сказал: «Я помогу тебе». Он убежал к самому краю мира, нашёл там упавшую звезду и проглотил её. Он принёс свет в своей пасти, чтобы согреть сына.

Ты повёл ладонью, и над твоими пальцами вспыхнул крошечный, ослепительно-жёлтый шар. Дети ахнули.

— И поначалу это было чудо: море высохло, и вся рыба осталась лежать на песке. Сын собирал её горстями, он был богат и сыт. Но небесный огонь не умеет греть вполсилы. Звезда выжгла траву, превратила море в соль, а землю — в камень. Сын стал голодать, ведь мёртвая рыба быстро кончилась, а новая не пришла в сухие берега.

Я видела, как Ли Тао сжал кулаки, а Лэн Суяо подалась вперёд, не замечая моего присутствия.

— Сын закричал: «Верни звезду небу! Она убивает нас!». Но звезда уже приросла к пасти пса и стала его частью. Пёс хотел объяснить, хотел показать свою боль, но стоило ему открыть рот, как жар опалил лицо сына. И сын испугался. Он прогнал пса, швыряя в него камни. И с тех пор они больше не виделись.

Ты замолчал, и бумажные фигурки осыпались серым пеплом на твои колени. Багровое сияние Кольца угасло. Лэн Суяо, не отрывая взгляда от твоих пустых ладоней, тихо спросила:

— А сын… он скучает по псу?

Я смотрела на тебя, и во мне боролись два чувства: холодный ужас от того, как легко ты приручил моих подопечных, и ярость от того, как уверенно ты занял это пространство.

Ты горько усмехнулся, глядя на Лэн Суяо.

— Конечно, — уверенно ответил ты. — Иначе почему бы он просил каждого встречного охотника принести ему голову того пса? Разве ищут с такой страстью того, о ком не вспоминают каждую ночь?

Смех оборвался так резко, что стал слышен только сухой стрекот цикад в траве. Дети переглянулись; в их глазах отразился тот самый первобытный страх, который я испытывала вчера. Ты тут же переменился в лице.