Обратная тяга. Выгорание. Книга пятая

ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД

«Будь неусыпным в бдительности, скорым в правосудии и безжалостным в ненависти»

В преддверии торжества, желая занять лучшие места, откуда было бы хорошо видно всю процессию, люди начали стекаться к центральной площади еще с ночи. Быстро заполняя все свободное пространство, толпа собиралась на расстоянии метра от бронированных ограждений, которые обрамляли значительную часть площади и прилегающие к ней проспекты. Перед ограждениями стояли регуляторы, вооруженные силовыми дубинками и длинными шокерами. Готовые в случае, если толпа начнет напирать на заграждения, быстро поставить на место наиболее рьяных. Уже к самому раннему утру все улицы, прилегающие к центру города, были настолько заполнены людьми, что движение в любую из сторон стало практически невозможным. Ситуация немного изменилась, когда по главным проспектам поехали бронированные транспорты, на которых знать и аристократы следовали к месту проведения торжеств. При виде первых жертв под колесами бронемобилей, человеческое «море» мгновенно пришло в движение. Пытаясь расступиться перед кортежами, толпа сдвигалась в сторону более узких улиц и проулков, тем самым увеличивая на них нагрузку. И тогда на второстепенных улицах началась самая настоящая давка. Разумеется, здесь тоже не обошлось без потерь и жертв. Но все это не могло омрачить радость от предстоящего праздника. Так что стоны пострадавших довольно быстро затухали среди восторженных возгласов всеобщего ликования. А тела покалеченных и затоптанных граждан мгновенно терялись из вида на фоне всеобщего воодушевления. Когда наконец начался демонтаж заграждений, людская толпа снова пришла в движение. Подгоняемые желанием подойти как можно ближе, задние ряды напирали на передние, и те, подобно волнам, врезались в регуляторов. Без предупредительных возгласов слуги закона и порядка тут же пускали в дело шоковые дубинки, не давая толпе продвинуться дальше дозволенного, тем самым увеличивая и без того растущее количество пострадавших. Когда по главным магистралям города началось помпезное шествие, человеческое «море» снова забурлило. На этот раз еще сильнее, чем до этого. Охваченная экстазом толпа граждан обрушила на оцепление регуляторов свою третью волну. Она состояла в основном из тех, чья экзальтация достигла предела, сравнимого с одержимостью аркофлагелянтов. И кого уже невозможно было остановить не только словами, но и шокерами. А потому на данном этапе празднеств регуляторы заметно увеличивали мощность своего оружия, переводя его в режим, близкий к боевому. Благодаря этому количество погибших после проведения подобных мероприятий исчислялось тысячами. Но как сказал в свое время кардинал Колелла: «Лучше потерять сотни тысяч граждан затоптанными в толпе верующих, чем утратить веру в душе всего одного».

Светило перевалило за полдень, и празднества были в самом разгаре. Песнопения заглушали все прочие звуки, а величественная процессия, медленно продвигавшаяся по улицам города, уже миновала его центр и теперь постепенно смещалась к его окраинам. Словно по гигантской спирали, шествующие обходили город-улей ярус за ярусом. Первыми вышагивали части СПО, специально отобранные для такой чести. Пара полков, находившихся к этому моменту в столице на Ушбеле, маршировали следом, образовав небольшое каре и заключив в него остальных членов процессии. За ними, как за могучей стеной, шли многочисленные представители Экклезиархии. В ярких праздничных одеждах они распевали псалмы, выкрикивали цитаты из священных текстов и крылатые изречения, призывая граждан к покаянию и смирению перед Богом-Императором. Чтобы граждане делами своими и безупречным служением своим прославляли Его Святое Имя в веках.

По правую и левую стороны от святых отцов сотрясали своей мощной поступью рокрит Машины Покаяния. Их «пилоты», распятые на передних панелях, чуть подрагивали в такт шагам. А их головы, скрытые специальными шлемами, едва заметно качались из стороны в сторону. Боевое оружие Машин Покаяния было отключено и парализовано, чтобы исключить нежелательные эксцессы. Поскольку нейро-вещества, подаваемые напрямую в мозг кающемуся и вызывающие у грешника нестерпимые душевные страдания и муки, граничащие с самыми жестокими пытками, вкачивались во время подобных служений с особой интенсивностью. За каждой из пяти Машин Покаяния следовали техножрецы, следящие за исправной работой механизмов. А за ними, то растягиваясь, то собираясь ближе друг у другу, шли закованные в цепи аркофлагелянты. Гибкие стальные тросы соединяли их ошейники с платформой, на которой возвышалась центральная фигура процессии. Выполненная из золота и стали статуя Бессмертного Защитника человечества.

Помещенная на огромных размеров помост, она поддерживалась множеством мощных тросов, которые в свою очередь крепились к механическим конструкциям по краям платформы и которые, подобно гигантским манипуляторам, расходились от нее в разные стороны. Саму платформу, как и Машины Покаяния, окружали техножрецы в праздничных алых мантиях. В такт священным песнопениям они возносили молитвы Омниссии на бинарном коде, одновременно зорко следя, чтобы ни один винтик не покинул положенного ему места.

За праздничной платформой на несколько километров растянулись шеренги Адептус Сорроритас. Каждое подразделение со всеми своими знаменами и хоругвями, от множества которых пестрело в глазах. А замыкали ряды Невест Императора отделения, собранные из кающихся сестер, каждое из которых сопровождала Госпожа Репентий. Удары ее нейрохрыста в такт маршу впивались в обнаженную плоть репентий, оставляя на их иссеченных спинах глубокие борозды, мгновенно наполняющиеся кровью.

За многочисленными сорроритас движимые обнаженными рабами следовали еще несколько платформ, на которых разместились представители различных Ордосов Святой Имперской Инквизиции. Их традиционные высокие шляпы с широкой тульей украшали Инсигнии, выполненные из разных материалов. От легированной стали до платины, в зависимости от предпочтений инквизитора. У тех же, кто составлял их свиту, инсигнии выглядели проще и красовались либо на правом плече, либо на груди.

ПРОЛОГ. ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

Чистота через ярость, гордость через ненависть, и пусть огонь внутри тебя зажжет всё вокруг!

Воин-философ Дениятос, орден Испивающих душу «Боевые катехизисы»

Задавать вопросы, на которые нет ответов — это как пытаться познать душу, стоящую на перекрестке нерешительности: вы думаете, что это мудрость, а получается лишь цикличность мысли и бытия…

(Автор неизвестен)

«По заслугам проклятых приближай их конец»

Шлюзовая дверь распахнулась, и взору Хильдегад открылся узел управления, к которому губернатор так стремилась. Множество сложных когитаторов занимали почти все помещение, оставляя место разве что для одного-двух человек. Хильдегад вошла внутрь, окруженная призрачными существами, давно ставшими ее надежными спутниками. Закрывая за собой дверь, Хильдегад уже не думала о том, что ей сейчас предстоит сделать. Ее мысли были выше этого. Выше всего, что заботило ее раньше, что казалось для нее значимым и важным. Она готовилась к чему-то намного большему, сопоставимому с полным перерождением, когда, покидая один мир, ты вступаешь в другой, новый, чистый и совершенный. Божество, глас которого теперь неотступно следовал за ней, сказало Хильдегад об этом. И она поверила этому гласу. Закрыв за собой шлюзовую дверь, губернатор коснулась пальцами одной из рун на панели центрального когитатора. С чувственной нежностью ее пальцы прошли по гладкому металлу взад и вперед, прежде чем с силой надавить на него. А потом…

Все и всегда начинается с боли. Рождение и то, что ему предшествует. Все это оттенки боли, которая постепенно переходит в жизнь, заканчиваясь все той же болью. Так было всегда. Так всегда будет. И это случилось с ней. Когда с глухим хлопком мир, что до этого окружал губернатора, навсегда изменился. Она ощутила себя в колыбели, которую начало трясти из стороны в сторону. Тусклый до этого свет полностью потух, оставив Хильдегад в душной содрогающейся пустоте, жар внутри которой нарастал с каждой минутой. В какой-то момент она испытала отчаяние и почти животный страх перед неизбежным. Однако, совершенно внезапно для нее самой, страх этот перерос в экстаз. Ей предстояло «родиться», выбравшись из своей колыбели в огромный мир, чьей погибелью и одновременно создателем она сейчас становилась. От осознания собственной силы из глаз потекли слезы. Они оставляли прохладу и умиротворение на горящих щеках Хильдегад, омывая их и саму ее душу. Губернатор потянулась вперед, чтобы открыть массивную дверь, закрывающую вход. Ее пальцы на память начали выстукивать код снятия блокировки на панели, которую Хильдегад не видела, но осязала.

Наконец, издав скрип, полный ненависти к принудившему ее, дверь медленно поползла в сторону. И Хильдегад, по-прежнему не видя ничего перед собой, сделала несколько неровных шагов вперед. За дверью ее встретил убийственный жар, от которого почти мгновенно выгорели легкие, и такой гул, будто все доменные печи вселенной хором затянули свою надрывную песнь. Хильдегад сделала еще несколько неуверенных шагов, чувствуя, как из-под ног уходит твердь, а потом вдруг поняла, что летит куда-то в пропасть, где леденящий душу озноб сливался огненным вихрем, обуявшем все ее тело. Сознание Хильдегад сжалось до крохотной пульсирующей точки. И лишь спустя вечность оно вновь начало расширяться, постепенно воспринимая то, что происходило вокруг. И, в конце концов, Хильдегад осознала себя распростертой на дне какого-то тоннеля. Превозмогая охватившее ее бессилие, Хильдегад попыталась подтянуться на дрожащих руках в надежде понять, что мешает ей двигаться дальше. А поскольку пот застилал глаза, мешая сосредоточится, Хильдегад больше ориентировалась на слух, чем на расплывающееся зрение. Но, что важно, кроме этого еще на какое-то странное внутреннее ощущение, как будто некое пробудившееся чутье подсказывало ей, куда необходимо перемещаться. Хильдегад почти выбралась из обвалившегося тоннеля, когда поняла, что удушающий жар сменился прохладным бризом. С жадностью втянув носом прохладный воздух, она широко распахнула глаза, наконец-то получив возможность охватить взглядом себя и все вокруг. Сначала она не поняла того, что предстало ее взору. Потому что первым, что Хильдегад увидела, были чуждые восприятию отростки, которыми она цеплялась за бугристую поверхность, подтягиваясь и продвигаясь по тоннелю. Неестественно длинные, почерневшие от огня, они заканчивались несколькими костяными крючьями, каждый из которых состоял из нескольких сегментов, позволяющих менять угол изгиба и захватывать небольшие предметы, смыкаясь на них цепкой хваткой. Затем Хильдегад посмотрела вниз и наконец смогла разглядеть собственное тело. Туловище ее было обтянуто цельнолитым подобием тугого корсета, в который сплавилась кожа и покрывавшие ее ранее ткани. В самом низу его, из-под обуглившихся кружев некогда модного широкого кринолина, торчала неправильно изогнутая, спаянная из двух половинок кость. Более всего напоминающая изуродованный наконечник копья, покрытый подобием тончайшим ворсом нервных окончаний.

От охватившего душу страха, Хильдегад сдавленно вскрикнула тем, что осталось от ее рта. Увидеть собственное лицо она не могла, однако теперь это больше обрадовало ее, чем встревожило. Каким образом она лишилась задних конечностей, а с ними и возможности нормально передвигаться, Хильдегад затруднялась ответить. Впрочем, сейчас это было совершенно несущественно. Важно было другое. Найти способ, как передвигаться дальше. В поисках чего-то подходящего, упорно поползла дальше, с каждым рывком все увереннее выкидывая вперед свои черные отростки-манипуляторы, впиваясь костяными крючьями в плоть тоннеля и подтягивая свою изувеченную плоть, а когда то, что заменяло ей пальцы, коснулось чего-то упругого и скользкого, сконцентрировала свой взгляд на находке, стараясь получше ее рассмотреть.

Два тела, принадлежавшие ранее зеленокожим существам, лежали друг на друге, не подавая ни малейших признаков жизни. Но с помощью какого-то нового, пробудившегося в ней чутья, Хильдегад точно знала, что жизненный послед еще не оставил их мертвые туши. Еще внимание Хильдегад привлекли накаченные крутые бедра этих существ. Их гипертрофированные икры и широкие устойчивые стопы, обутые в грубые прочные башмаки. Они были именно тем, что она искала, и теперь оставалось лишь понять, как заставить эти прекрасные сильные ноги служить ей, чтобы они несли Хильдегад туда, куда она прикажет. Решение пришло внезапно. Так рождается мысль, продиктованная самими инстинктами, убийственная в своей истинности и неотвратимая в исполнении. С хриплым рыком глубочайшей искренней ненависти Хильдегад в рывке развернула свое тело так, чтобы острое лезвие костного копья оказалось у нее спереди. После чего одним мощным, точным движением вонзила его в поясницу мертвого оркоида. Боль, в тот миг пронзившая ее естество, была такой, словно это саму Хильдегад пробили чем-то насквозь. Корчась в агонии, она ощущала, как, вялые до этого, нервные отростки наливаются силой, вытягиваются и растут, впиваясь в безжизненную плоть, подчиняя ее, делая частью ее самой. И когда боль, наконец, утихла, Хильдегад, пошатываясь, поднялась на свои новые ноги. Чтобы, озрив окрест взглядом, полным презрения всему сущему, издать победный вопль существа, только что обретшего бесконечную власть и силу. Даже не оправившись полностью от недавней боли, все еще чувствуя неустойчивость в обретенных ногах, Хильдегад напряглась, позволяя костяному острию вырасти внутри себя. Тужась, она вытолкнула его конец наружу, и пока кровь капала с его острой клиновидной лопасти, нервные отростки уже хищно шевелились, предвкушая новый сегмент тела, которые им предстояло обуздать и с которым они должны были слиться в экстазе бесконечного страдания. Начинаясь с боли, все ею всегда и заканчивается. Начатый цикл повторяется заново, замыкаясь на самом себе. Хильдегад осознала это, обретая новую себя. И, приняв за нерушимую основу, стала безграничной властительницей царства, которое сама же создала. Она стала Хелью.

ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

«Оправдания — удел слабых»

Небольшая каюта была визуально поделена на две ассиметричные части. Первая — хорошо освещенная. В ней стены имели покрытие, отдаленно напоминающее черную, лоснящуюся кожу. Отчего мебель палевого цвета с пурпурной отделкой и декоративными элементами того же цвета великолепно смотрелась на их фоне. Вторая — выглядящая мрачной и заброшенной, как, впрочем, большинство помещений на станции, в которых еще не было произведено никаких работ. Недостаток света усугублял это разительное отличие, наблюдаемое в каюте, по центру которой стоял узкий длинный стол, как будто олицетворял собой ту самую черту, отделяющую одну часть от другой. По правую сторону от входа, на некотором отдалении от стола, так, чтобы тот не скрывал его фигуру, восседал мужчина. Скромность его серых одежд контрастировала с богатым креслом, в котором он расположился с явным комфортом. Со снисходительной улыбкой человек взирал на женщину, занимающую невзрачный табурет по другую сторону узкой столешницы. Ее одежды, напротив, указывали на ее, несомненно, аристократическое происхождение. Но в чем можно было усомниться, внимательно посмотрев на выражение лица и глаз особы. В них странным образом застыло чувство вины и раболепие, совсем не вязавшееся со всем остальным, что было запечатлено в облике женщины.

По мере того, как взгляд Габриэля Да Темпоро продолжал пронизывать Маргариту, охватывая ее изящную фигуру с головы до пят, госпожа Кюрдон все больше начинала чувствовать себя скованной и неуверенной в собственных неловких движениях.

— Мне неловко отрывать вас от важных дел, господин Да Темпоро, — произнесла Маргарита, делая попытку подняться.

Но властным движением своей руки Габриэль ее остановил.

— Сидите, мадам. Вы все равно уже оторвали меня от дел, так что теперь это не важно, — он откинулся на спинку кресла, заняв еще более вальяжную позу, чем до этого. — Я слушаю вас, мадам. С чем вы не смогли справиться в этот раз?

Вместо того, чтобы разгневаться, услышав наглый и грубый вопрос в свой адрес, аристократка смутилась, невольно отводя взгляд в сторону. Безусловно, она знала, что невероятно глупа и не дальновидна. Да Темпоро регулярно напоминал ей об этом, делая это каждый раз в оскорбительной для нее форме. Тем не менее, Кюрдон продолжала испытывать чувство благодарности к своему спасителю, без вмешательства которого она бы уже давно попала в руки к Имперской Инквизиции.

— Пришел ответ от Го-Хуара, — порозовев от неприятного чувства стыда, чуть нараспев сообщила Маргарита, все еще не глядя в глаза своему собеседнику. — Он готов обговорить условия.

— Готов обговорить условия, — Габриэль фыркнул. — В его сообщении есть хоть что-то ценное, кроме этой «потрясающей» новости?

— Нет, — коротко ответила Кюрдон, еще сильнее смутившись.

Да Темпоро задумался. В такие моменты его лицо словно вытягивалось вперед, отчего создавалось впечатление, будто Габриэль что-то напряженно вынюхивает. Что делало его схожим с большой хищной крысой.

— Хорошо, — Выговорил он наконец, все еще сохраняя сосредоточенно-напряженное выражение лица. — Я подумаю над тем, как лучше ему ответить.

Получив ответ, Маргарита тут же поднялась с ветхого, чуть скособоченного табурета:

— Я сразу сообщу вам, если получу от Го-Хуара еще какие-либо известия, — сказала она и, не удостоившись никакого ответа от надменного собеседника, вышла вон из помещения.

Тем временем, проводив мадам Кюрдон полным презрения взглядом, Да Темпоро сложил ладони перед собой, поднеся кончики пальцев к самым губам так, что те едва касались его носа. В этот момент находящийся внутри него Стэфир Бену напряженно обдумывал ситуацию, в которой сейчас находился. Рассматривал ее под разными углами и с разных точек зрения, создавая в своем разуме все новые варианты развития событий, отслеживая их до определенного момента, а затем решительно перечеркивая. Так продолжалось довольно долго. До тех пор, пока в его мозгу не родилась сложная паутина, сотканная из тончайших нитей возможных линий будущего. И пока, все в том же воображении, каждая из представленных Стэфиром нитей не начала обладать собственным, уникальным оттенком, выразив тем самым свою суть тех возможностей, которые предоставляла. Получившийся в результате приложенных усилий узор был настолько великолепен, что несколько мгновений Бену просто им любовался. Но вскоре ему это наскучило, и после созерцания собственного успеха Стэфир вновь уступил место Габриэлю Да Темпоро. А тот, в свою очередь, вернулся к изучению и анализу созданного им недавно гигантского лабиринта для своих питомцев.

Это был огромных размеров куб, выполненный из полупрозрачного пластика, имевший множество переходов внутри, по которым сновали безволосые крысы. Смотреть на их возню нравилось им обоим — и Габриэлю, и, всегда и везде незримо присутствующему Бену. Приятно было осознавать, что помещенные внутрь куба крысы не могли увидеть то, что находилось за его пределами. Потому что выполненные в соответствии с проектом, задуманным Стэфиром, все стенки в кубе были выполнены из материала, прозрачного, лишь с одной из сторон. А потому, при настроенном должным образом освещении, снаружи куб легко просматривался насквозь. В то время как изнутри, он казался своим обитателям глухим, замкнутым пространством с непроницаемыми стенами.

С любопытством Габриэль смотрел, как большая упитанная крыса, тяжело переваливаясь, проползла немного вперед и остановилась, напряженно внюхиваясь в запахи вокруг себя. Где-то впереди ее ждало лакомство. Осторожно прощупав воздух вокруг себя при помощи длинных, жестких, как проволока, усов, зверек наконец определился с дальнейшим направлением. И ускорив свои движения, чтобы быстрее добраться до заветной цели, безволосая крыса поспешила дальше, потряхивая жирными складками на боках.

Стэфир улыбнулся, взирая на эту картину глазами Да Темпоро. Направление было им выбрано. Так что теперь оставалось только пойти по нему. Быстро и решительно. Чтобы в нужный момент впиться своими зубами в намеченную жертву, как это сейчас делала, добравшаяся до своего обеда, крыса.