Обреченная быть второй

1

Глава 1

Амина

Скрип старых, рассохшихся досок под ногами царапает по нервам и кажется оглушительно громким. Ноги путаются в длинном подоле домашнего платья, что сковывает движения и мешает двигаться быстро.

Боясь быть услышанной, стараюсь тихо спускаться по лестнице в темноту подвала, пахнущую сыростью и яблоками. Дрожащими, холодными пальцами судорожно поправляю съехавший на плечи платок, словно это может послужить мне защитой от того липкого ужаса, что просачивается сквозь щели в полу вместе с тяжелыми мужскими шагами над головой.

Сердце сжимается от дикого страха, ударяясь о ребра с такой силой, что, кажется, этот звук слышен даже в доме.

Воздух в подвале спертый, тяжелый, он давит на легкие, но наверху… там сейчас гораздо опаснее.

И папа там один…

Эта мысль обжигает сознание раскаленным железом, заставляя кровь стынуть в венах. Он один против нескольких чужаков, ворвавшихся в наш двор, как в свой собственный дом.

Господи, только убереги моего отца…

Дыхание обрывается, и я вся сжимаюсь, когда слух улавливает гул басовитых голосов над головой. Слов не разобрать, но тон незваных гостей выдает их намерения. Они пришли не с добром.

Жмурюсь, всё еще не веря, что всё это происходит на самом деле. Благодарю Всевышнего за то, что мамы с моей младшей сестрой здесь сейчас нет. Они с Самирой совсем недавно уехали на рынок и вернутся еще нескоро. Я могла бы поехать с ними, но осталась дома готовиться к занятиям в университете.

Всё произошло так быстро…

Я лишь вышла во двор, чтобы развесить выстиранное белье на улице. Щурясь от яркого солнца, вдыхала запах порошка и морозной свежести, улыбалась каким-то своим мыслям в привычном шуме родного села. А потом… у ворот затормозил огромный черный внедорожник с темными тонированными стеклами, в то же мгновение лишая покоя.

В нашем селе все друг друга знают. Такие машины здесь редкость, что-то чужеродное, кричащее о власти и деньгах. Разве что дядя Ахмат, старый и очень близкий друг отца, иногда приезжает в наш дом на похожем внедорожнике. Но его машину я знаю, и это был не он…

Двери распахнулись резко, во двор вошли сразу несколько мужчин в строгих костюмах, от которых веяло холодом. Угрозой… Среди наших простых заборов они выглядели неуместно. Чужие. Опасные.

Один из них скользнул по мне жестким взглядом, что-то сказал, но от растерянности я даже не запомнила его вопроса. Скованное страхом сознание стерло слова, оставив лишь ощущение липкого, оценивающего взгляда, от которого захотелось тут же отмыться.

Он смотрел на меня не как на человека. Как на вещь. Вещь, которая вызвала странный интерес…

Ледяное оцепенение смыло теплой волной облегчения, когда на крыльце появился отец. Его обычно спокойное лицо мгновенно окаменело. Он не стал разговаривать при мне. Лишь жестом подозвал и приказал запереться в подвале.

Но отчетливее всего мне запомнились глаза папы. В них я увидела то, чего не видела никогда. Страх. Не за себя… За меня.

Умоляю, пусть они просто уедут. Пусть всё это окажется какой-то ошибкой…

Разум кричит, требуя забиться в самый дальний угол, но я не могу прятаться, не зная, что происходит с папой.

Крадусь практически бесшумно и поднимаюсь на пару ступенек выше, где сквозь щели в старом деревянном полу пробивается тусклый свет и звуки голосов.

— …в мой дом с оружием приходят только враги, — голос папы звучит глухо, но твердо. Карим Исаев никогда не отличался жесткостью, что обычно присуща властным людям, но духа в нем хватит на десятерых. — Ты пришел без предупреждения, с вооруженными людьми. Я могу принять это за угрозу.

— Воспринимай как хочешь, Карим, — отвечает ему чужой, скрипучий, словно песок на зубах, голос. В нем нет уважения, только ленивая самоуверенность и чувство вседозволенности. — Суть от этого не меняется. Ты знал, что мы рано или поздно придем.

Прижимаю ладонь ко рту, сдерживая рваный выдох. О чем они говорят?

Отец никогда не посвящал нас в свои дела. Для нас он простой фермер, человек, который любит свою землю и трудится на ней с самого рассвета и до заката. Мы живем не богато, но никогда ни в чем не нуждались. В доме всегда есть хлеб, тепло и покой. Большего нам и не нужно.

Но в последние месяцы я заметила, как папа стал напряжен, задумчив. Как он подолгу мог сидеть по вечерам на веранде, невидящим взглядом смотря на горы, как менялся в лице от телефонных звонков.

Я думала, что у него появились проблемы с техникой или урожаем. Но это… Кто эти люди? Что им нужно от простого человека?

— Мы можем проехать на участок прямо сейчас, — предлагает отец, и я слышу, как отодвигается стул. — Там и поговорим.

— Теперь ты готов отдать землю? — усмехается чужак и неожиданно меняет тему: — В твоем доме уютно. И дочка у тебя… красивая выросла. Хозяйственная, во дворе хлопотала. Как зовут?

Меня словно ледяной водой окатывает. Озноб пробивает тело от головы до самых стоп, заставляя колени подгибаться, а сердце сжаться в пугающем предчувствии чего-то ужасного.

Почему он говорит обо мне?

— Моя семья тебя не касается, — отрезает отец, и в его голосе звенит сталь. Такой тон он использует крайне редко, только когда дело касается чести. — Я готов заплатить отступные, если кому-то перешел дорогу, но землю не отдам. Это наследие моих предков. Я не торгую памятью.

— Деньги? — мужчина смеется, а потом произносит жестко: — Ты не понял, старик. Твои копейки мне не нужны. Мне нужно то, что принадлежит тебе. Но… — его тон становится ниже. — Мы можем решить вопрос мирно. Приведи свою дочь.

2

Дикий ужас пронзает повсеместно, мгновенно парализуя тело и обжигая разум. Я словно только сейчас осознаю всю реальность происходящего и понимаю, что этот кошмар не закончится так просто...

Вцепляюсь пальцами в деревянную балку, только бы устоять на ветхих ступенях, и нервно оглядываюсь в темноте, пока не смиряюсь с очевидным. Как бы я не пыталась спрятаться, если они пожелают — меня здесь найдут.

Господи… молю… убереги этот дом…

— Не смей… — жесткий, неузнаваемый голос отца заглушает гул мотора, подъехавшей к дому машины.

Внутри всё обрывается от мысли, что это их люди… Воображение, подстегнутое страхом, рисует страшные картины того, что может произойти дальше, в любую минуту. И осознание собственной беспомощности бьет по нервам оголенным током.

Но я должна попытаться сделать хоть что-то…

Практически не дыша, поднимаюсь выше и обхватываю пальцами дверную ручку. Не успеваю выйти из подвала, как слышу хлопок двери в прихожей, а следом тяжелые, уверенные шаги.

— В этом доме всегда открыты двери для гостей, — по гостиной разносится знакомый басовитый голос, — но ты, Мирзаев, здесь чужак.

Дядя Ахмат!

Надежда вспыхивает в груди ярким пламенем, согревая сердце. Ахмат Баширов — влиятельный, жесткий и уважаемый человек не только в своем городе, в нашем селе, но и по всему Кавказу. Они с папой дружат с детства, прошли вместе через многое, хотя жизнь и развела их по разным дорогам: отца — к земле, Ахмата — к большому бизнесу и власти. Но наша семья знает, что за папу он всегда будет стоять горой, будучи обязанным ему жизнью.

— Баширов… — в голосе чужака слышится удивление и некая неуверенность. — Не ожидал встретить тебя в этой глуши.

— А я не ожидал, что в дом моего друга могут вломиться шакалы. Что здесь происходит, Назир?

— У нас деловой разговор, Ахмат. Это не касается твоих дел.

— Чего ты хочешь? — настаивает Баширов. — Назови цену, и я закрою этот вопрос. Любая сумма.

Становится понятно, что они знакомы. И это осознание пугает и успокаивает одновременно. Возможно, ему удастся договориться с этими людьми.

— Ты же знаешь, Ахмат, я не нуждаюсь в деньгах, — тянет Назир, и в его голосе снова появляется та самая надменность. — Я уже сказал Кариму, как мы можем решить вопрос.

— Моя семья неприкосновенна, — жестко отрезает папа.

— Мы можем объединить наши интересы. Родством, — произносит мужчина, и от этого слова веет могильным холодом. — Отдай мне свою дочь. Она станет моей третьей женой, будет жить в достатке, ни в чем не знать нужды. А земля… станет ее приданым.

Нет… Господи, пожалуйста, нет!

Сердце срывается в пропасть, чистый, животный ужас накрывает меня с головой, перекрывая возможность дышать. Закрываю рот обеими руками, чтобы не произнести ни звука, и кусаю губы до крови.

Стать женой этого человека? Этого чудовища? Не женой… вещью, разменной монетой за кусок земли!

Это хуже смерти.

— Ты переходишь черту, Назир! — басит отец, и я вздрагиваю, когда слышится грохот, словно кто-то ударил по столу. — Моя дочь не товар! Убирайся из моего дома, пока я не забыл, что законы гор запрещают убивать!

— Карим, — вмешивается Ахмат, останавливая папу, и его голос звучит пугающе спокойно, отчего сердце снова заходится в панике. — Назир, ты знаешь, кто такой Карим и кто я. Ты действительно хочешь вражды с нашими родами из-за земли?

Повисает тягучая, тяжелая тишина, в которой я слышу собственный пульс. Каждый стук, как удар молота.

— Его дочь не может стать твоей женой, — твердый, не терпящий возражений голос дяди Ахмата разрезает тишину, словно клинок. — Она уже засватана.

Его слова падают тяжелыми камнями, придавливая меня непосильным весом. Замираю, забывая, как дышать, и не могу поверить тому, что слышу.

— Интересно, — недоверчиво тянет мужчина. — И за кого же? Я не слышал о свадьбе.

— За моего сына, — припечатывает Ахмат. — Амина — невеста Рустама. Их свадьба через две недели. И ты знаешь, Назир, что значит забрать невесту из дома Башировых. Это война, которой ты не захочешь.

Дорогие, приветствуем вас в новинке!❤️ Будем безумно рады вашей поддержке! Добавляйте книгу в библиотеку, чтобы следить за выходом новых глав❤️ Нас ждет непростая, но яркая история о кавказской любви, которая не оставит вас равнодушными❤️‍🔥

3

Шок сковывает всё тело, туманя сознание. Я будто нахожусь в каком-то кошмарном сне и просто не могу поверить в то, что всё происходит на самом деле.

Рустам Баширов…

Мужчина, которого никогда не видела. Лишь изредка слышала обрывки фраз из разговоров наших отцов. Он учился в Москве, какое-то время жил за границей, строил свой бизнес в столице, вдали от родных гор, и не так давно вернулся на Кавказ.

Для меня он словно призрак, человек без четкого образа перед глазами.

Я бы никогда не подумала, что наши пути могут пересечься.

Но теперь… переплетаются наши судьбы.

Мысли мечутся в голове испуганными птицами. Этого просто не может быть! Папа не стал бы молчать, если бы они с Ахматом планировали связать наши семьи родством.

И потому это значит лишь одно…

Всё решилось прямо сейчас.

Такие мужчины не бросают слов на ветер. Сдержать обещание — значит сохранить свою честь и достоинство. Ахмат Баширов закрыл меня своим именем от того страшного человека, Назира. Но…

Какой будет цена моего спасения?

Глупая, наивная надежда всё еще царапается где-то в глубине души, будто можно что-то исправить. Но когда папа провожает старого друга, а затем возвращается в дом, я окончательно осознаю всю реальность.

Он проходит в комнату, опускается на край моей кровати и цепляет руки в замок так сильно, что костяшки белеют. Его плечи опущены, в глазах, всегда излучающих тепло, теперь плещется вина и безмерная усталость.

— Амина, — произносит обреченно, и я не выдерживаю его тяжелого взгляда и сажусь рядом.

4

— Папа, всё хорошо… — выдыхаю тихо, накрывая его большие, немного шершавые ладони своими ледяными пальцами. — Они уехали. Ты цел, и это самое главное…

— Я не хотел такой судьбы для тебя, дочка, — говорит глухо, и я впервые вижу папу таким разбитым. — Эти люди хотели наши земли, хотели… тебя.

Понимаю, как тяжело ему говорить, когда он пытается мне всё объяснить, и решаю признаться.

— Знаю, папа. Я всё слышала...

Отец долго не сводит с меня глаз, а потом продолжает ровным тоном, в котором ощущается вся тяжесть и какая-то необъяснимая горечь его решения.

— Став женой Рустама Баширова, ты будешь неприкосновенной.

— Я понимаю, — слова даются с трудом, горло перехватывает спазм, но я заставляю себя быть сильной. — Дядя Ахмат — твой друг. Он не обидит меня.

— Он — нет, — папа качает головой, и по его лицу пробегает тень беспокойства. — Но Рустам… он другой. Он вырос в другом мире, Амина. Власть, деньги, карьера… Я хотел, чтобы ты выбрала сердцем, чтобы в твоем доме был не только достаток, но и… покой.

Сердце сжимается от нежности и той отцовской любви, что папа оберегает меня с самого рождения. За семью он готов биться до конца, но против той силы, что пришла в наш дом, у него не было оружия, кроме собственной жизни. А его жизнь нужна маме, Самире, мне.

— Не терзай себя, — прижимаюсь щекой к его рукам, вдыхая родной запах, смешанный с землей и свежестью улицы. — Если это спасет наш дом, если это защитит Самиру и маму… я согласна. Я буду хорошей женой и не опозорю тебя.

Даже если мое сердце разобьется вдребезги, никто никогда не услышишь звона осколков.

5

Папа гладит меня по голове, как в детстве, и это простое действие вызывает новый приступ слез, которые я загоняю обратно.

— Ты моя гордость, Амина. Самое чистое, что есть в моей жизни. Да хранит тебя Всевышний.

Когда он уходит, я пытаюсь вернуться к учебникам, открываю конспекты по анатомии, но буквы расплываются перед глазами, превращаясь в черные мутные пятна. Смысл латинских терминов ускользает, вытесняемый вымышленным образом Рустама…

Не в силах сидеть на месте, откладываю учебники и принимаюсь за уборку. Протираю пыль, которой нет, переставляю книги, перестилаю чистую постель. Механические действия немного успокаивают, создают иллюзию контроля над тем хаосом, что появился в моей жизни.

Слышится хлопок входной двери, и дом тут же наполняется шелестом пакетов, шумом воды и звонким голосом сестры.

Спокойная, размеренная жизнь, которая еще утром была и моей, а теперь кажется чем-то далеким, увиденным через толстое, мутное стекло.

Выхожу на кухню, которую заполняет запах свежего хлеба и зелени. Самира с раскрасневшимися от мороза щеками выкладывает продукты на стол, что-то весело рассказывая о встрече с подругой на рынке. Мама, всегда проницательная, замирает с полотенцем в руках, едва взглянув на меня, а затем на вошедшего следом отца.

Между ними происходит тот самый беззвучный диалог, доступный только людям, прожившим вместе большую часть своей жизни.

— Самира, Амина, накрывайте на стол, — спокойно говорит мама, но голос ее звучит чуть ниже обычного. — Карим… помоги мне, пожалуйста, в кладовой.

6

Родители уходят, плотно прикрыв за собой дверь, и я чувствую, как в воздухе накаляется напряжение. Но Самира, кажется, ничего не замечает.

Она порхает по кухне, нарезая овощи, и ее беззаботность одновременно и режет по сердцу, и согревает изнутри. Ей уже восемнадцать, но в ней всё еще живет ребенок, верящий в сказки.

В то время как моя сказка, закончилась, так и не начавшись...

— Ты чего такая бледная? — замечает сестра, бросая на меня быстрый взгляд через плечо. — Устала от учебы? Я же говорила, не сиди столько за книгами, глаза испортишь. А вот если бы поехала с нами на рынок…

— Самира, — перебиваю ее, расставляя тарелки с такой тщательностью, словно от этого зависит равновесие вселенной.

Она замолкает, уловив перемену в моем тоне. Откладывает нож, вытирает руки и подходит ближе, заглядывая в лицо с каким-то любопытством, смешанным с тревогой.

— Что случилось? Папа какой-то странный… И ты.

— Пойдем ко мне, — шепчу, бросая взгляд на дверь кладовой.

В моей спальне, сидя на кровати с поджатыми ногами, Самира слушает меня, округлив свои большие, светлые глаза. Я не рассказываю ей о тех людях, что ворвались в наш дом с оружием, и их угрозах. Ей не нужно этого знать. Я говорю лишь о том, что меня засватали, и кто станет моим мужем.

— Баширов? — переспрашивает сестра, и на ее лице, к моему удивлению, расцветает не страх, а восторг. — Тот самый, сын дяди Ахмата? Говорят, у них дом, как дворец, и он весь в отца! Амина, ты представляешь? Молодой, красивый, обеспеченный… Любая будет счастлива!

— Это не повод для радости, — осаждаю ее, чувствуя, как горечь оседает на языке. — Я его совсем не знаю. И он тоже… даже не видел меня.

7

— Ну и что? — отмахивается она, мечтательно глядя в потолок. — Разве у нас это редкость? Зато он образованный, живет в городе. Это же лучше, чем выходить замуж за кого-то из соседнего села. Это же как в кино, Амина! Принц приехал и забрал тебя…

Смотрю на свою младшую сестру, такую яркую, живую, полную надежд, и понимаю, насколько мы разные. Она видит лучшее во всём, а я… боюсь, что может настать тот день, когда жизнь заставит ее открыть глаза и увидеть реальный мир.

Я вижу не принца. Я вижу незнакомого мужчину, которому… навязали ненужную жену.

— Дядя Ахмат — хороший человек, но его боятся даже друзья, — произношу тихо, вспоминая тяжелый, пронзительный взгляд Баширова-старшего. — Власть меняет людей, Самира. Делает их жесткими, а порой и жестокими. Всё, что я знаю о Рустаме, это то, что он карьерист. Жесткий и расчетливый… И я слышала, как его отец как-то говорил нашему папе, что Рустам даже слышать не хочет о женитьбе. Зачем я ему?

— Чтобы любить! — вспыхивает сестра, хватая меня за руки своими горячими ладонями. — Главное, чтобы он тебе понравился, чтобы ты его полюбила!

Горько усмехаюсь, сжимая ее пальцы, и на мгновение словно забываю о проблемах, проникаясь ее беззаботностью.

— Разве не важнее, чтобы муж любил жену? — спрашиваю щурясь, будто подловила ее на словах.

Самира улыбается шире, словно знает какую-то тайну, недоступную мне.

— Так и будет, сестренка. Ты же у нас красавица, умная, добрая… У тебя сердце огромное, как наши горы! Тебя невозможно не полюбить, Амина... Он увидит тебя и сразу пропадет. Будет носить на руках, дарить цветы каждый день…

Слушаю ее щебет, и так хочется верить… Закрыть глаза и представить эту картинку: любящий взгляд, теплые руки, уютный дом…

Но что-то внутри меня шепчет совсем другое. Оно воет где-то в груди, предупреждая о чем-то плохом.

Страшно мечтать и верить в сказку. Я готовлюсь к худшему, чтобы потом не было так больно падать с небес на землю.

Но тогда, глядя в сияющие глаза сестры, я даже не догадывалась, какой ледяной ад ждет меня за стенами родительского дома…

8

День за днем, каждый из которых тянется мучительно медленно, я извожу себя буквально до нервного истощения, метаясь в мучительных мыслях. Всё чаще подхожу к окну, ожидая увидеть машину Башировых, замираю от каждого хлопка входной двери и постоянно жду новостей от папы.

Уверена, что Рустам уже знает о предстоящей свадьбе, и я почему-то думала, что он решит познакомиться со мной, прежде чем я стану его женой. Захочет хотя бы увидеть…

Но ничего не происходит.

Башировы не приезжают, в нашем доме нет суеты, нет подготовки к свадьбе, никто даже не говорит об этом.

Может никакой свадьбы не будет? Возможно дядя Ахмат изменил свое решение или… Рустам отказался, пошел против воли отца.

И в то же время я вижу, в каком состоянии находятся мои родители... Мама подолгу молчит, думая о чем-то своем, в ее красивых, но часто покрасневших глазах будто угас свет, а папа до самой ночи пропадает в полях, изматывая себя до усталости.

Словно мы ждем не праздника, а похорон.

Каждую ночь, прежде чем уснуть, я подолгу лежу в кровати, глядя в темноту и терзая себя сомнениями. Неизвестность пугает больше, чем сам факт замужества, но я не решаюсь подойти к папе и спросить, узнать хоть что-то. Надежда, что он нашел другой выход, то вспыхивает, то гаснет, изматывая душу от бессилия.

И только в день предполагаемой свадьбы, когда солнце едва касается верхушек гор, окрашивая снег в светло-розовый, приходят ответы…

Дверь в мою спальню тихо приоткрывается, и в комнату входит мама с большой белой коробкой в руках.

— Это прислали… от них, — глухо произносит она, опуская коробку на кровать и садясь рядом.

Медленно открываю крышку, ощущая, как кончики пальцев покалывает от волнения, и невольно замираю, глядя на то… что лежит внутри.

Взгляд скользит по тонкому кружеву, расшитому по рукавам, дорогая прохладная ткань приятно струится под пальцами, лишь где-то глубоко вызывая тень восторга. Это невероятно красивое платье… строгое, светло-молочного цвета, но… не свадебное. Без фаты. Без традиционных атрибутов.

— Надевай, родная, — тихо велит мама, невидящим взглядом смотря на платье. — Они… — ее голос срывается. — Башировы уже скоро будут.

Скоро…

Казалось бы у меня достаточно было времени принять то, что меня ждет. Волнение, терзающее каждую клетку души, даже стало привычным. Но сейчас… сейчас, когда слова мамы окончательно ставят точку в моих сомнениях, сжигая крохотные крупицы надежды, что-то внутри безвозвратно меняется.

Протест вспыхивает резко, опаляет грудь и на короткое мгновение туманит сознание. Всего лишь на мгновение. Короткое, жалкое мгновение... Но так же резко, как загорается, этот протест быстро гаснет. Его накрывает ледяной волной покорного смирения.

Я должна помнить. Помнить, ради чего позволяю определять мою судьбу другим.

Семья — единственная ценность для меня.

И я сделаю что угодно ради ее покоя.

Около часа спустя на наш маленький двор въезжают несколько черных машин, среди которых есть и внедорожник дяди Ахмата. Стоя за занавеской, смотрю, как открываются двери, и на улицу выходят несколько мужчин в строгих темных костюмах.

Из них выделяется один.

Рустам.

Я не знаю, почему так уверена в том, что это именно он. Просто… знаю. Чувствую.

Высокий, широкоплечий, с резкими, волевыми чертами лица и темным, тяжелым взглядом, проникающим глубоко в душу.

Так глубоко, что на долгие секунды я теряю власть над своим телом. Не могу пошевелиться, сдвинуться с места, воздух жжет легкие, не находя выхода, сердце гулко стучит в груди, распуская по телу дрожь, разлетающуюся ознобом. Не контролирую не только тело, но и разум. Он окутан плотным, вязким, густым туманом.

И все это… когда он даже не смотрит на меня. Не видит.

Небрежно засунув руку в карманы брюк, Рустам оглядывает наш дом, но в его глазах нет интереса, нет и капли волнения. В них холод, отстраненная скука и… абсолютное безразличие.

Замечаю, что он и правда красив, каким представляла его сестра, но от него самого веет такой опасностью, что пугает даже на расстоянии десятков метров.

Оцепенение спадает только когда мужчины входят в дом, после чего всё происходит слишком быстро и в то же время мучительно долго.

В тишине гостиной монотонно звучит голос муллы, который зачитывает молитвы, и я не нахожу в себе сил даже поднять глаз. Рассматриваю узоры на ковре, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком.

Энергетика Рустама, который стоит вдали от меня, заполняет собой всё пространство, царапает нервы исходящим от него безразличием. Но я всё равно почему-то жду, что он хотя бы раз взглянет на меня, скажет хоть слово. Но он лишь коротко отвечает согласием, я следую за ним, а потом, когда все заканчивается, Рустам просто разворачивается и выходит из гостиной… так на меня и не посмотрев.

9

Глядя в пустоту дверного проема, не позволяю себе вдохнуть, только бы не чувствовать терпкий запах парфюма, всё еще витающий в воздухе.

Рустам ушел, но я по-прежнему ощущаю его присутствие.

Чувствую онемевшей кожей, каждой клеточкой тела, скованного оцепенением, пока разум отчаянно пытается пробиться сквозь морок реальности.

Как же я буду жить с ним? О чем говорить? Как общаться, смотреть в его глаза, и… ложиться в одну постель.

Ощущать на себе его прикосновения…

Новый поток пугающих до дрожи мыслей обрывает низкий голос Ахмата Баширова.

— Пора ехать, — предупреждает он спокойно, но твердо, после чего выходит из комнаты вслед за сыном.

Потухшие глаза мамы влажно блестят, и она тут же срывается с места, заключая меня в крепкие, пахнущие домом объятия. Притихшая Самира окаменело стоит у дивана, словно напугана серьезностью происходящего.

Папа… Ощутив тепло его ладони, бережно накрывающей мою голову, медленно поднимаю взгляд. Горло моментально сковывает спазмом, и я впервые за последние дни боюсь, что мне не хватит сил сдержать эмоции, рвущиеся изнутри, когда смотрю в его глаза. В них столько сожаления… бесконечного чувства вины…

Кажется, будто все вокруг знают то, чего не знаю я. Словно они не оставляют даже маленького шанса, что я могу быть счастлива.

Словно… став женой Рустама Баширова, я обречена на одиночество.

— Пойдем, дочка, я проведу, — папа придерживает мне дверь, а затем выходит во двор вслед за мне.

Каждый шаг отдается глухой пульсацией в висках. Тело цепенеет, и я непроизвольно замедляюсь, желая оттянуть тот момент, когда сяду в его машину.

Находясь с Рустамом в гостиной, я контролировала каждый вдох, каждый глоток воздуха, что давался с трудом, оседая в легких тяжестью. Но оказаться с ним в одной машине… в замкнутом пространстве, откуда нет возможности сбежать, — словно попасть в тесную, наглухо запертую клетку.

Остановившись около задней двери тонированного внедорожника Рустама, папа тянется к ручке, а потом смотрит мне за спину. Интуитивно оборачиваюсь, замечая высокого мужчину рядом с машиной позади.

Водитель без слов распахивает дверь и выжидающе смотрит на нас, в то время как Рустам трогается с места и выезжает с нашего двора.

Протолкнув непонятно откуда взявшуюся горечь в горле, я обнимаю на прощанье папу, заставляю себя улыбнуться ему и занимаю место на заднем сидении второй машины с водителем.

Я бы хотела быть хоть немного похожей на свою сестру. Мечтать, видеть мир лучше, чем он есть, и верить в любовь, пусть даже не с первого взгляда.

Но даже если бы так… та реальность, в которой я сейчас нахожусь, заставила бы до основания прочувствовать истинное отношение ко мне… мужа.

Лица родных, стоящих у ворот, исчезают за поворотом, и виды нашего села сливаются, превращаясь в смазанную картинку. До боли знакомые пейзажи гор сменяются городскими улицами, сияющим блеском витрин, тротуарами и бесконечным потоком машин.

Всю дорогу сцепляю до боли пальцы, обещая себе быть сильной и выдержать любые испытания, которые меня ждут в доме Башировых.

Но к подобному… просто невозможно быть готовой.

В груди нарастает волнение, когда мы въезжаем в незнакомый поселок. Водитель останавливается у массивных высоких ворот, которые тут же разъезжаются в стороны, пропуская нас на территорию дома.

Особняк Башировых невероятно большой, красивый снаружи, но внутри нет того тепла и уюта, как в родных стенах, в которых я выросла.

В просторном холле меня уже встречает милая женщина — жена Ахмата, как я понимаю сразу после ее обращения ко мне.

— Добро пожаловать, дорогая, — мягко улыбается она, кивков подзывая прислугу, которая забирает у меня верхнюю одежду. — Проходи, дочка. Мы тебя очень ждали…

Осторожно осматриваюсь, но взгляд тут же выхватывает широкую спину Рустама, стоящего около лестницы, и сердце проваливается к ногам.

Он оборачивается, и его взгляд лишь мельком скользит по мне, словно случайно зацепив, а потом останавливается на матери.

— Где Оля? — спрашивает жестким тоном, с трудом сдерживая раздражение.

И в то же время в его голосе слышится некая обеспокоенность, отчего в мыслях невольно появляются вопросы.

Мать Рустама заметно сникает. Еще секунду назад искренне мне улыбаясь, сейчас она будто хочет сохранить невозмутимость, но в ее взгляде, брошенном на сына, читается неловкость.

— Она у себя, сынок, — отвечает тихо, стараясь говорить ровно, но в ее тоне скользит едва уловимый укор. — Ольга решила не спускаться, чтобы… поприветствовать Амину. С самого утра не выходит из комнаты, — добавляет осторожно, — не говорит ни с кем.

Воздух в просторном холле мгновенно густеет, наливается свинцовой тяжестью. Лицо Рустама каменеет. Скулы заостряются, а в темных глазах вспыхивает недобрый, опасный огонь. Он не произносит ни слова, но я кожей ощущаю ту ярость, что исходит от него.

10

Не удостоив нас даже кивком, Рустам резко разворачивается и широкими шагами направляется к лестнице, ведущей на второй этаж.

Глядя ему вслед, прислушиваюсь к себе, пытаясь понять свои чувства. Внутри, где-то под ребрами, разрастается липкое, холодное, необъяснимое разочарование, которое граничит с недоумением.

Кто эта Оля? Почему её отсутствие так разозлило его? И почему упоминание этого имени вызвало такую странную реакцию у его мамы?

— Не обращай внимания, девочка моя, — теплые ладони свекрови мягко накрывают мои ледяные пальцы. — Рустам порой бывает слишком резким. Сейчас непростое время для нас всех. Вам нужно поговорить… Он сам тебе должен всё объяснить.

В ее добрых глазах читается искреннее участие, а от нее самой исходит какое-то невыразимое, смиренное спокойствие.

Жаль, что оно не передается и мне...

— Меня зовут Зарема, — представляется она, бережно поглаживая мою руку. — Но ты можешь звать меня так, как тебе подсказывает сердце. Идем, я покажу тебе дом, познакомлю с прислугой. Не нужно стоять на пороге, словно гостья.

Послушно следую за ней на кухню, где она представляет мне двух девушек в строгой униформе, которые, склонив головы, приветствуют меня. Но слова пролетают мимо сознания, цепляясь лишь обрывками.

Все мысли там, наверху, куда ушел мой муж…

— Ты не должна чувствовать себя здесь чужой, Амина, — говорит серьезнее, останавливаясь посреди гостиной и заглядывая мне прямо в глаза. В них плещется тепло, совсем не похожее на ледяной холод ее сына. — Этот дом теперь и твой. Ты здесь такая же полноправная хозяйка, как и я. Если тебе что-то понадобится, возникнут трудности или просто захочется поговорить, не бойся подойти ко мне. Мы теперь одна семья. Я буду рада помочь тебе и… просто выслушать.

Ее слова вызывают странное, волнующее предчувствие, но в то же время они согревают сердце. Хочется верить, что, возможно, не всё так страшно, как рисовало воображение. И мне приятно знать, что здесь есть человек, готовый принять меня.

Зарема улыбается, собираясь добавить что-то еще, но ее взгляд неожиданно резко перетекает мне за спину, вверх, на лестницу. Улыбка мгновенно сползает с ее лица, сменяясь напряженным ожиданием, а в глазах мелькает тень… сожаления?

Оборачиваюсь, ведомая инстинктом, и сердце пропускает удар, чтобы затем забиться в бешеном, рваном ритме.

По ступеням спускается высокая, красивая девушка, светлые волосы которой небрежно покрыты шелковым, будто наспех накинутым платком. На ней домашний, достаточно строгий костюм, но он не скрывает, а скорее подчеркивает изгибы ее тела.

Плотно сжимая губы, она словно намеренно избегает взгляда мне в глаза, но смотрит надменно, свысока, с нескрываемым пренебрежением.

Следом за ней, на шаг позади, спускается Рустам, заполняя собой всё пространство и вытесняя кислород. И когда они подходят ближе, останавливаясь рядом с нами, я непроизвольно опускаю глаза.

В одном помещении с ними, на расстоянии пары шагов, физически сложно дышать…

Зарема переводит взгляд с девушки на сына, а потом смотрит на меня, словно хочет как-то помочь, но Рустам делает едва заметный, короткий кивок.

— Мама, оставь нас, — просит сдержанно, но его ледяной тон пробирает до дрожи.

Свекровь колеблется лишь доли секунд, и я замечаю, как ей неловко. Бросив на меня последний, сочувственный, и в то же время ободряющий, полный поддержки взгляд, она уходит, прикрывая за собой дверь.

В комнате становится душно, словно из нее тут же выкачали весь кислород, запирая меня в клетке.

Оставаясь с Рустамом и незнакомой девушкой втроем, мне вдруг нестерпимо хочется уйти, исчезнуть, раствориться в воздухе, только бы избавиться от жуткого ощущения, словно я в этой клетке… заперта навечно.

Чувствую на себе тяжелый, пронизывающий взгляд мужа, и как не борюсь с собой, не могу сдержать порыва, и смотрю ему прямо глаза.

Сердце, отчаянно ударившись о ребра, угождает в стальные тиски, что сжимают, давят… вытягивают что-то глубоко изнутри, поглощая чернотой зрачков.

В его глазах заледенелый ад, но душу выжигает, словно раскаленными углями…

— Познакомься, Амина, — жестко произносит Рустам, и меня накрывает новой кипящей волной от одного лишь звучания моего имени, произнесенного им. — Это моя жена.

Мозг словно отказывается обрабатывать услышанное. Слова ударяют по слуху, выбивая почву из-под ног, но их смысл слишком медленно протекает в разум.

Я понимала, что эта девушка не просто гостья здесь. Стоило только увидеть их вдвоем на лестнице, заметить в ее светлых глазах не просто пренебрежение, а откровенную ненависть, стало понятно, что они близки.

Я предполагала, что Ольга — девушка Рустама. Но такая правда… шокирует настолько, что я никак не могу этого осознать.

— Жена? — выдыхаю срывающимся голосом, чувствуя, как горло перехватывает спазм удушья. — Но мы же… мы только сегодня поженились!

Каменное лицо Рустама не выражает и капли эмоций, безжалостно подтверждая очевидное…

Девушка, стоящая рядом с ним, — его супруга. Первая жена. Законная…

— Брак с тобой был волей моего отца, — чеканит он каждое слово, жестоко вбивая их в сознание. — Но Оля — это мой выбор. Моя женщина, которая родит мне наследника.

Всем своим видом проявляя безразличие, Рустам даже не догадывается, как ранит словами. Как тяжело было бы принять, смириться с такой судьбой абсолютно любой девушке.

Он не обязан испытывать ко мне хоть каплю сочувствия. Но и я… не выбирала такую жизнь. И не заслуживаю их ненависти.

Тело мелко дрожит от той силы, с которой я пытаюсь держать лицо. Напоминаю себе, что должна быть сильной, стойко принять свою судьбу ради родных, которые теперь в безопасности…

Но Рустам с какой-то пугающей легкостью видит мои слабые места и хладнокровно наносит удар.

— Мой отец обязан твоему жизнью и он вернул долг. Ты будешь моей второй женой, но только перед людьми. Для меня ты — лишь долг чести.

Визуал Рустам

Рустам Баширов

Визуал Амина

Амина Исаева

Визуал Ольга

Ольга Березина

11

Взгляд скользит по светлым стенам комнаты, в которую меня привела Зарема и оставила одну, чтобы я могла переодеться. Выделенная для меня спальня гораздо больше моей собственной, той, что находится в родительском доме. Но в этой комнате, пусть и большой, с красивым современным интерьером, нет того уюта и тепла.

Возможно, мне просто нужно время, чтобы освоиться, привыкнуть, потому что это место надолго станет моим укрытием. А возможно, и навсегда…

На кровати, переливаясь в свете хрустальной люстры, лежит платье, которое подарила мне свекровь. Глубокий изумрудный цвет, приятная ткань, струящаяся мягкими волнами по юбке. Оно безумно красивое, но надевать его не хочется…

Зарема не настаивала, лишь оставила коробку, сказав только, что сама его выбирала для меня и будет рада, если я решу надеть его на ужин.

Понимаю, что мой отказ может ранить ее, и не хочу расстраивать. Вспоминаю, как она сжимала мои ледяные пальцы, пытаясь согреть, как смотрела с пониманием… Они с дядей Ахматом единственные в этом доме, кто смотрит на меня не как на врага или ненужную вещь.

Сняв светло-молочное платье, что лишь отдаленно напоминает свадебное, надеваю ее подарок. Прохладный бархат приятно скользит по коже, очерчивая изгибы тела, но не стесняя движений. Подойдя к зеркалу, с дрожью в пальцах поправляю платок, аккуратно скрывая волосы. Но вижу лишь свое бледное лицо с холодным, обреченным блеском в глазах.

— Я справлюсь, — шепчу своему отражению, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Ради отца. Ради семьи…

Глубокий вдох дается с трудом. Расправив плечи, бросаю последний взгляд в зеркало и выхожу в коридор, а затем спускаюсь на кухню, откуда доносится запах специй.

Днем мы со свекровью обедали вдвоем. Ахмат был на работе, Ольга, сославшись на головную боль, не стала к нам спускаться, а Рустам… как я поняла из утренних разговоров прислуги, он уехал почти сразу после нашего утреннего разговора в гостиной.

Его отсутствие принесло мне временное облегчение, но мысль о том, что снова увижу его на ужине за общим столом, ни на секунду не позволяет расслабиться и дышать свободно.

Замечая меня в дверях кухни, Зарема оборачивается, и её лицо, до этого озабоченное, мгновенно светлеет.

— Амина, дочка… — выдыхает, тепло улыбаясь. — Как же тебе идет! Ты очень красивая…

Она подходит ближе, вытирая руки о передник, и осторожно, словно боясь испачкать, касается рукава.

— Я так переживала, что не угадаю с размером. Выбирала на глаз, но оно сидит на тебе идеально! Ты такая хрупкая… — в ее голосе столько неподдельной заботы, что к горлу подкатывает горячий ком.

— Спасибо, — произношу тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Оно очень красивое и… наверняка, очень дорогое. Не стоило так тратиться…

— Глупости, — отмахивается она, но я вижу, как в уголках ее глаз собираются теплые морщинки, говоря о том, что ей приятно это слышать. — Ты теперь часть нашей семьи. Мне хочется, чтобы ты чувствовала себя здесь как дома.

Как дома.

Эти слова царапают сердце. Мой дом остался там, где моя семья. А здесь… это место можно назвать как угодно, но не домом.

— Вы сами готовите ужин? — перевожу тему, глядя на стол, заваленный овощами. — Можно я вам помогу? Мне сложно… — осекаюсь, отводя глаза. — Не могу сидеть без дела.

Улыбка на ее лице смягчается и становится только шире.

— Конечно, дорогая... Я буду только рада.

Весь остаток дня мы проводим на просторной кухне, наполненной ароматами шафрана, кинзы и свежего мяса. Это становится моим спасением — занять руки, чтобы не позволять мыслям съедать меня изнутри. Мы готовим плов, разрезаем тесто на хинкал, и за этим простым, привычным занятием напряжение немного спадает.

Зарема рассказывает о детстве Рустама, о том, каким он был сорванцом, и я, неожиданно для себя, слушаю жадно, пытаясь сопоставить образ того веселого мальчишки с тем серьезным мужчиной, в глазах которого сейчас жуткий холод.

Ближе к вечеру, когда возвращаются мужчины, атмосфера в доме меняется.

Прислуга помогает нам накрыть ужин в большой столовой и остается стоять в стороне, когда собирается вся семья Башировых. На столе несколько горячих блюд, множество закусок и сладостей, но у меня совсем нет аппетита.

Во главе стола сидит Ахмат, рядом с ним Зарема, а с другой стороны, напротив меня, занимают места Рустам с Ольгой.

Не желая даже случайно пересечься с мужем взглядами, не поднимаю глаз выше своей тарелки, но… каким-то необъяснимым образом отмечаю каждую деталь.

Вижу, какие блюда он выбирает, как медленно, но уверенно разрезает мясо, обхватывает крепкими пальцами стакан с водой... Замечаю даже то, что он сменил деловой костюм на свежую рубашку.

Но не сменил выражение лица...

На нем всё тот же холод, жесткость и безучастие.

— Амина, дочка, плов сегодня удался на славу, — хвалит дядя Ахмат, и я резко вскидываю голову, чувствуя как к щекам приливает жар. — Зарема сказала, что это ты готовила?

Невольно перевожу взгляд в сторону, на мгновение встречаясь с тяжелым, изучающим взглядом Рустама, и тут же опускаю глаза.

— Я только помогала маме… Основная заслуга её.

— Скромность украшает девушку, — одобрительно кивает свекр. — Но талант не спрячешь. У нас в доме давно не было такого особенного плова. Согласен, сын?

Вопрос повисает в воздухе, и я замираю, чувствуя, как стремительно разгоняется пульс. Рустам медленно подносит бокал к губам, делает глоток и, не глядя на меня, ровно произносит:

— Вполне съедобно. Спасибо.

Его слова задевают, но я удерживаю лицо. Стараюсь улыбнуться, чувствуя на себе взгляд свекрови, который с осуждением перетекает на сына.

— А мне показалось, что слишком много специй, — вдруг говорит Ольга, практически не притронувшись к еде, и едва заметно касается локтя Рустама своим. — Возможно, я просто привыкла к другой кухне... Европейской.

Шум приборов резко стихает, и без того тяжелая атмосфера мгновенно накаляется.

12

Инстинктивно прижимаюсь к стене, спиной ощущая вибрацию от тяжелых шагов Рустама, который, не останавливаясь, надвигается на меня.

В его черных глазах бушует ледяной шторм, готовый снести всё на своем пути, и сейчас эпицентр этой бури направлен именно на меня.

— Ты довольна? — говорит с ядовитой горечью. — Решила поиграть в идеальную невестку, чтобы выставить себя лучше Оли перед родителями?

— Я не… — попытка оправдаться застревает в пересохшем горле жалким хрипом.

Рустам делает еще шаг, сокращая расстояние до ужасающего минимума, заставляя вжаться в стену так сильно, что подоконник больно впивается в поясницу. От него исходит пугающая энергетика, заставляя подсознание вопить об опасности.

— Прекращай этот цирк, — перебивает он, нависая надо мной. — Думаешь, раз отец привел тебя в наш дом, раз на тебе это платье, то ты стала частью этой семьи? Готовишь, делаешь вид смиренной невестки… намеренно принижаешь мою жену.

Обида вскипает внутри, перекрывая страх. Я ведь всего лишь хотела помочь, хотела быть полезной, а не сидеть в стороне, пока Зарема хлопочет на кухне.

— Я никого не хотела обидеть, — произношу, глядя куда-то в узел его галстука, не смея поднять глаза выше, чтобы не сгореть в пламени его гнева. — Я лишь помогала старшим, как меня учили. Если вашей жене… если Ольге не понравилась еда, я в этом не виновата.

— Моей жене не нравится не твоя еда, а твое присутствие, — жестко чеканит он. — Я женился на тебе, чтобы отдать долг чести. Всё, что ты должна была делать — это не высовываться. А ты… своим присутствием, ты только отправляешь воздух в этом доме. Но сегодня ночью всё закончится…

— Ночью? — вспыхиваю мгновенно, сжимая пальцы в кулаки так крепко, что ногти больно впиваются в кожу. — Мы… ты останешься ночью… чтобы брачная… — слова проглатываются, и мысли настолько путаются из-за нервов, что я даже в предложения их собрать не могу.

Но это и не требуется. Рустам всё понимает.

Он резко отворачивается, запуская пальцы в свои густые волосы, и, пройдясь по комнате, издает тяжелый, шумный выдох, полный злости. Этот звук заставляет вздрогнуть.

— Брачная ночь… — тянет он с раздражением, глядя на широкую кровать, застеленную белоснежным бельем. — Ты ждала этого? Ждешь, что я исполню долг? Что мы закрепим этот фарс?

Молчание становится невыносимым. Щеки заливает краска стыда от одной только темы, поднятой им с такой безжалостной прямотой.

Рустам оборачивается, и я вижу на его лице полное отвращение к сложившейся ситуации.

— Это просто издевательство… — хрипит он, словно обращаясь к самому себе, а затем снова пронзает меня взглядом. — Запомни раз и навсегда, Амина. Ты для меня не жена. А брачная ночь… у меня будет. Но не с тобой.

Он подходит ближе, но теперь не угрожающе, а с той ужасающей, спокойной уверенностью, что ранит сильнее его гнева.

— Каждая моя ночь будет принадлежать только Оле. Моей настоящей жене, и плевать я хотел на договоренности отцов. Не смей даже мечтать, не пытайся занять её место. Не делай вид, что всё это настоящая семья.

— Я знаю свое место, Рустам, — вскидываю подбородок, чувствуя, как внутри просыпается гордость. Голос дрожит, но звучит твердо. — Я здесь не по своей воле, так же, как и ты. И мне не нужны твои ночи. Ни одна. Мне нужен только покой для моей семьи.

Его глаза сужаются, изучая мое лицо.

— Покой… — усмехается он, кривя губы. — Будет тебе покой. Живи тихо, будь тенью и не лезь туда, куда не просят. Особенно к Оле. Скоро всё изменится. Я уже решаю вопрос с отдельным домом. Как только он будет готов, ты переедешь туда, и этот бред закончится. Ты будешь жить своей жизнью, мы — своей. А пока… не попадайся мне на глаза лишний раз.

Бросив на меня последний, уничтожающий взгляд, он резко разворачивается, щелкает замком, и выходит, хлопнув дверью.

Оставшись одна, обхватываю себя руками, чувствуя, как ноги перестают держать. В комнате снова становится тихо, но эта тишина обманчива.

Она давит, сгущается, душит.

Снимаю платок, распуская волосы, которые тяжелой волной рассыпаются по плечам, и с трудом заставляю себя подойти к шкафу. Переодеваюсь в простую пижаму, выключаю свет, надеясь, что темнота принесет хоть какое-то облегчение, и ложусь в огромную, холодную постель.

Мечтая заснуть и сбежать от реальности, сталкиваюсь с ещё большей болью, когда сквозь стену, разделяющую наши с Рустамом и Олей комнаты, начинает просачиваться звук. Сначала тихий, невнятный, он постепенно становится громче, отчетливее...

13

Смех.

Я слышу звонкий, заливистый смех Ольги, сквозь который… пробивается низкий, приглушенный голос Рустама. Совсем не такой, каким он разговаривал со мной несколько минут назад.

Зажмуриваюсь до цветных кругов перед глазами, накрывая голову подушкой и мечтая исчезнуть, раствориться, только бы не быть свидетелем того, что происходит за стеной.

Пытаюсь заглушить эти звуки, но они, кажется, проникают прямо в мозг, минуя слух.

Смех сменяется тишиной, рисуя в воображении картины, от которых желудок сворачивается в болезненный узел.

Это не ревность. Это осознание реальности, которая давит прессом на грудь, заставляя прочувствовать всю тяжесть смирения.

Сворачиваюсь калачиком, обхватывая колени руками, и начинаю раскачиваться из стороны в сторону, как безумная.

Вперед-назад.

Вперед-назад.

Я выдержу. Я должна выдержать. Это всего лишь звуки…

Всю ночь, которая, кажется, длится целую вечность, я думаю о словах Рустама, о будущем, которое обречено. Ведь в наших семьях не разводятся…

Думаю о том, что у меня никогда не будет детей, и это становится последний каплей.

Слезы предательски катятся по вискам, впитываясь в наволочку.

Я чувствую себя не просто второй.

Я чувствую себя никем.

Пустым местом, о которое вытерли ноги. Именно с этими мыслями я засыпаю только под утро. А через пару часов встаю разбитая, с опухшими веками, но заставляю себя собраться. Рутина сейчас — единственное, что может удержать меня на плаву.

Университет. Учеба. Повседневность поможет мне справиться с этим.

Быстро умываюсь, стараясь не смотреть на свое отражение в зеркале, надеваю скромное платье, тщательно убираю волосы под платок. Складываю конспекты и халат в рюкзак, и, чувствуя крошечный проблеск надежды на глоток свободы, тихонько открываю дверь спальни.

В коридоре тихо. Кажется, все еще спят.

Стараясь не шуметь, на цыпочках выхожу из комнаты, сжимая лямку рюкзака побелевшими пальцами. Только бы проскользнуть незамеченной, только бы выйти на улицу, вдохнуть морозный воздух…

— Далеко собралась?

Голос настигает меня в нескольких метрах от лестницы, заставляя застыть на месте. В позвоночник словно вбивают ледяной стержень, вызывая озноб в теле, но кровь вскипает до предела.

Медленно оборачиваюсь.

Рустам стоит в дверях спальни Ольги, и я невольно улавливаю приторно-сладкий аромат ее духов, смешанный с запахом его кожи. Стараюсь не дышать, но к горлу моментально подкатывает тошнота.

В расстегнутой рубашке с закатанными рукавами он выглядит так, словно и не ложился вовсе. Лицо хмурое, на скулах играют желваки, а тяжелый взгляд невольно пригвождает к полу.

— Я уезжаю на учебу, — отвечаю тихо, стараясь не смотреть за его спину в приоткрытую дверь.

— На учебу? — переспрашивает он, медленно приближаясь. — И кто тебе позволил?

— Мне не нужно разрешение, чтобы учиться, — пытаюсь возразить, делая неуверенный шаг назад. — У меня сегодня лекции, я не могу пропустить…

Рустам оказывается рядом в два широких шага, перекрывая путь. Его рука резко взлетает, и я мысленно зажмуриваюсь, ожидая удара.

— Ты с ума сошла? Чего ждёшь? — открываю один глаз, потом второй, и вижу, как он сжал лямку моего рюкзака и тянет в сторону.

— Нет! — вскрикиваю, пытаясь удержать вещь, но силы слишком неравны.

Рюкзак соскальзывает с плеча, и Рустам несет его обратно в мою комнату, кидает на стол, а потом выходит.

— Ты, кажется, не поняла вчерашнего разговора, Амина, — нависает надо мной. — Я тебе сказал сидеть тихо, а ты что делаешь?

— Иду учиться! Это медицинский, там нельзя пропускать, это мое будущее! — отчаяние придает смелости, и я поднимаю на него глаза, полные слез. — Ты не имеешь права не пускать меня! Отец разрешил мне учиться!

— Твой отец передал ответственность за тебя мне, — отрезает он, беря меня за руку. — И я говорю, что ты останешься дома.

Его пальцы крепко сжимают мое запястье, вынуждая измениться в лице. Но не от боли. Это прикосновение словно обжигает кожу.

Он буквально заталкивает меня внутрь комнаты. Я путаюсь в ногах, едва удерживая равновесие, и разворачиваюсь, чтобы снова выбежать, но встречаюсь с его тяжелым взглядом.

— Сиди тут и носа своего не высовывай, — цедит он сквозь зубы. — Чтобы я тебя не видел и не слышал.

— Рустам, пожалуйста! — кричу, бросаясь к двери, когда он делает шаг назад, в коридор, щелкая затвором.

Я дергаю ручку вниз. Раз. Другой.

Заперто.

Прижавшись спиной к двери, закрываю лицо руками и сползаю ниже, чувствуя, как внутри что-то надламывается.

Это уже не просто нелюбовь.

Рустам меня ненавидит.

И, кажется… это взаимно.

14

Рустам

Сжимаю руль так, что кожа на костяшках белеет, натягиваясь до предела. Чувствую, как в висках глухо пульсирует раздражение, смешанное с усталостью.

Дорога кажется бесконечной, как и этот проклятый день, начавшийся с истерик и закончившийся глухим сопротивлением той, кого я вынужден называть второй женой.

Вспоминаю тяжелый, не терпящий возражений взгляд отца, когда он впервые озвучил свое решение.

— Карим спас мне жизнь, когда мы были молоды, — голос отца звучал жестко, не оставляя мне возможностей для отступления. — Его дочь в опасности. Назир не остановится, пока не получит ее или землю. Ты возьмешь ее второй женой, Рустам. Дашь ей наше имя. Это единственная возможность ее защитить.

Я пытался возразить, напоминая, что времена изменились, что я уже женат на Оле.

Отец лишь покачал головой, обрубив все доводы одной фразой: «Я тоже пошел тебе на уступки в свое время. Теперь пришло твое время».

Платить по счетам… — хотелось мне тогда добавить.

Горькая усмешка искажает губы. Я принял это как неизбежное, как очередную сделку, где расплатой служит моя свобода и спокойствие в собственном доме. Думал, девчонка, выросшая в селе, воспитанная в строгости, будет тише воды, станет безмолвной тенью, благодарной за спасение. Думал, поймет, что все это только ради ее безопасности. Но она словно специально испытывает мое терпение, дергая за нити и без того натянутых нервов.

Сначала ее приход в этот дом, где она сразу же завоевала вниманием матери, потом готовка, это «невинное» упоминание брачной, черт бы ее побрал, ночи.

Еще и этот утренний цирк с университетом…

Наивная, глупая девочка. Она действительно думает, что мне доставляет удовольствие видеть ее истерики?

Мне хватает истерик в своей комнате.

Она настолько инфантильна, что не понимает даже очевидного.

Причина, по которой она в этом доме!

Если бы она изначально ее понимала, то осознала бы и то, что за стенами этого особняка сейчас идёт гребаная охота. Люди Назира рыщут по городу, вынюхивая любую возможность надавить на Карима. Стоит ей выйти за ворота, сесть в маршрутку или такси, и ее заберут, чтобы использовать как разменную монету.

И что с ней там сделают… одному Всевышнему известно.

Но вместо понимания я вижу в ее глазах лишь обиду и страх. Просто ребенок, считающий, что жизнь состоит из конспектов и красивых мечтах о дипломе, тогда как в реальности ее жизнь на грани.

Въезжаю на парковку возле офисного центра, глушу мотор, но не спешу выходить. Нужно выдохнуть, сбросить напряжение перед встречей с партнерами, но мысли снова возвращаются домой.

К Оле.

Разговор с ней, состоявшийся сразу после того, как я запер Амину, оставил неприятный осадок. Ольга встретила меня в нашей спальне, стоя у окна, скрестив руки на груди.

— Ты снова был у нее, — ревностно надувает губы.

— Я решал проблему, — отвечаю сухо, подходя к ней, но не касаясь. — Она пыталась сбежать на учебу.

— Пусть бежит! — вспыхивает Оля, резко оборачиваясь. — Зачем ты ее держишь? Рустам, это невыносимо! Я слышу, как она ходит, как дышит за стеной! Ты обещал, что это фикция, но она готовит, она ведет себя как хозяйка…

Смотрю на нее, пытаясь найти хоть одно оправдание, но она права.

— Успокойся, — произношу ровно, делая шаг вперед и кладя ладони ей на плечи, чувствуя, как она напряжена. — Это временно. Я уже сказал тебе: как только новый дом будет готов, она переедет туда. Ты ее больше не увидишь.

— Когда? — в ее голосе звенят слезы. — Я хочу жить нормально, Рустам. Я хочу быть единственной, а не делить тебя с какой-то деревенской…

— Моя жена ты, — перебиваю жестко, глядя ей в глаза, внушая эту мысль не столько ей, сколько самому себе. — Амина здесь лишь долг чести. Не забивай себе голову. Тебе сейчас нужно думать о другом.

Оля притихает, прижимаясь ко мне, ища защиты, но я чувствую, как собственная фальшь сдавливает горло. Я вру всем. Амине, обещая покой, которого нихрена нет. Оле, что ничего не изменилось и не изменится. Себе, делая вид, что контролирую весь этот гребаный хаос.

Выходя из машины, я краем глаза замечаю отблеск солнца на лобовом стекле серого седана, припаркованного в дальнем углу. Инстинкты срабатывают мгновенно. Эта машина висела у меня на хвосте последние три квартала.

Не иду в офис. Резко меняю траекторию, направляясь прямо к машине, наблюдая, как дернулся силуэт за тонированным стеклом. Подхожу вплотную и с силой ударяю ладонью по стеклу водительской двери. Раз, другой. Стекло медленно ползет вниз, открывая лицо парня лет двадцати пяти, с бегающими глазами и типичной для шестерок Назира бородкой.

— Заблудился? — спрашиваю тихо, наклоняясь ниже.

— Жду друга, — мямлит он, стараясь не смотреть мне в глаза.

Резким движением просовываю руку в салон, хватаю его за ворот куртки и дергаю на себя, впечатывая затылком в подголовник. Парень хрипит, дергаясь, но я держу крепко.

— Передай Назиру, — жёстко чеканю каждое слово, — что если я увижу хоть одну его шавку возле моего дома или рядом с моей женой, я не буду разговаривать. Я буду разбивать ваши гребаные бошки.

— Какой женой? — сипит он, пытаясь освободиться. — У тебя их теперь две…

Злость застилает глаза. Сжимаю пальцы сильнее, перекрывая ему кислород.

— Амина Баширова теперь моя, — рычу, сильнее сжимая пальцы. — И под моей защитой. Она носит мою фамилию. Любой, кто посмотрит в ее сторону, будет отвечать своей головой так, как требуют того традиции. Ты меня понял?

Парень судорожно кивает, хватая ртом воздух.

— Понял… понял…

Разжимаю пальцы, брезгливо вытирая руку платком, который достаю из кармана.

— Съебитесь отсюда.

Проводив взглядом сорвавшуюся с места машину, чувствую, как внутри клокочет ярость. Они следят. Они ждут ошибки. А дома меня ждет девчонка, которая плачет из-за пропущенных лекций, не понимая, что сегодня она могла оказаться в их машине.

15

Амина

После ухода Рустама не проходит и получаса, как замок щелкает, и в комнату заходит Зарема. Она смотрит на меня, сощурив глаза, в которых отражается боль и материнствое тепло.

— Девочка моя… — выдыхает тихо, переступая порог и протягивая ко мне руки.

Я не выдерживаю. Срываюсь с места, найдя в ней опору, искренность среди этого фарса.

Утыкаюсь лицом в её плечо, вдыхая запах, напоминающий о доме. Именно того, чего я ни на секунду не чувствую здесь. Слезы пропитывают ткань её платья, смывая остатки гордости.

— За что он так со мной? — шепчу, захлебываясь обидой, которая жжет горло кислотой. — Я ведь ничего не сделала… Я просто хотела учиться. Разве это преступление?

Зарема гладит меня по спине, укачивая, как маленького ребенка, и её прикосновения немного усмиряют дрожь в теле.

— Тише, Амина, тише… У Рустама сложный характер, он вспыльчив, но сердце у него доброе. Ему сейчас тяжело, дочка. На него слишком многое свалилось.

— Это не дает ему права запирать меня! — отстраняюсь, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. — Он обращается со мной хуже, чем с вещью.

Свекровь тяжело вздыхает, качая головой.

— Вам надо с ним поговорить. А пока пойдём вниз, позавтракаем. Ты ничего не ела, — мягко предлагает она, пытаясь перевести тему. — Стол уже накрыт, Ахмат уехал, никого нет.

Отрицательно мотаю головой, отступая вглубь комнаты.

— Нет. Я не голодна.

— Не упрямься, дочка.

— Я не хочу есть, правда…

— Голодом ты ничего не докажешь.

— Ваш сын приказал мне сидеть здесь и не высовывать носа. Сказал, чтобы никто не видел и не слышал меня. Я исполню его волю.

— Дочка, он сказал это в гневе…

— Пусть так. Но я не хочу снова вызывать его гнев. И Вас… расстраивать не хочу.

Зарема долго смотрит на меня, а потом кивает.

— Гордость иногда может сыграть и хорошую роль, — наконец произносит она с грустной улыбкой. — Вся в отца гордячка. Хорошо. Я не буду тебя заставлять. Но и морить голодом в своем доме не позволю.

Она уходит, оставив дверь незапертой, но я к ней даже не подхожу. А потом Зарема возвращается снова, уже с подносом в руках.

Ароматный куриный бульон, свежий хлеб, овощи... Она ставит поднос на маленький столик у окна и садится напротив, всем своим видом показывая, что не уйдет, пока я не поем. Чтобы не обидеть единственного человека, который относится ко мне с добром в этом доме, я заставляю себя проглотить несколько ложек, хотя кусок не лезет в горло от тревоги.

— Если меня отчислят из университета… я себе этого не прощу, — признаюсь, опуская глаза. — Папа так гордился, когда я поступила.

— Никто тебя не отчислит, — уверенно говорит Зарема, накрывая мою ладонь своей. — Я кое-что придумала, но нужно время. А пока… просто подожди. Терпение — главное оружие женщины, Амина.

Весь день тянется медленно. Я пытаюсь читать, но буквы расплываются перед глазами. Мысли возвращаются то к родителям, то к пугающему разговору в кабинете, то к Рустаму, чей холодный образ стоит перед глазами, вызывая в душе бурю противоречивых чувств: страха, обиды и… странного, болезненного любопытства.

Неужели он такой человек? У него уважаемые и добрые родители, так что не так с ним?

Ближе к ночи я начинаю слышать странные звуки. Весь день была тишина, а теперь я отчетливо слышу шуршание шин по гравию во дворе, и это заставляет сердце испуганно трепыхаться в груди.

Слышится хлопок тяжелой двери, звучат приглушенные мужские голоса внизу, раздающиеся гулким эхом по холлу.

А потом шаги… И я уже будто знаю, чьи они.

Тяжелые, уверенные…

Забираюсь с ногами на кровать, обхватывая колени руками, и впиваюсь взглядом в стену, всем своим видом демонстрируя отчужденность. Я не буду смотреть на него. Не буду разговаривать. Если я для него пустое место, то и он для меня не существует.

Ручка поворачивается.

Дверь открывается, и в комнату заходит Рустам.

Я не оборачиваюсь, даже когда чувствую, как прогибается матрас под тяжестью его тела. Он садится на край кровати недопустимо близко, а потом ставит возле меня поднос с едой.

Молчание затягивается, становится невыносимым.

Чувствую на себе его тяжелый, прожигающий кожу взгляд, но упрямо продолжаю изучать узор на обоях.

— Долго будем молчать? — говорит низко, устало.

В голосе больше нет утренней ярости, но это ничего не меняет.

Я продолжаю молчать и лишь сильнее сжимаю пальцы на коленях.

— Посмотри на меня, — приказывает жестко, и почему-то мое тело машинально повинуется.

Медленно, неохотно поворачиваю голову. Наши взгляды сталкиваются, и меня словно током бьет. В его черных глазах, обрамленных густыми ресницами, сейчас плещется темная, глубокая усталость…

— Ты ничего не ела с утра, — констатирует он, видимо, узнав от Заремы. — Решила делать мне назло?

— Я не голодная, — отвечаю сухо, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Амина, — от того, как он произносит моё имя, по спине бегут мурашки. — Ты должна понять одну вещь. Я запер тебя не потому, что мне хочется быть для тебя монстром. И не потому, что я хочу лишить тебя будущего.

Вскидываю брови, слушая дальше.

— Ты сказал, что я мешаю. Что я отравляю воздух своим присутствием, — вырывается с нескрываемой горечью.

Рустам кривится и проводит ладонью по лицу, стирая нервозность.

— Я сказал много лишнего, и был в ярости. Потому что ты упорно не хочешь понять, что происходит за стенами этого дома.

— Я понимаю то, что пропускаю занятия! — вспыхиваю я, забывая о страхе. — Понимаю, что меня могут отчислить! Для вас это может быть мелочью, но для меня нет! Для меня… это мечта.

— Какая к черту мечта, если тебя могут украсть по дороге в этот твой университет? — он резко наклоняется ко мне, сокращая расстояние, и его голос становится жестче, наполняясь вибрирующей угрозой. — Ты хоть на секунду включаешь голову, или там только ветер гуляет? Закинут в богажник, изнасилуют и выкинут на дороге!

16

Ощущение его пальцев на щеке не исчезает даже спустя несколько часов. Лежу в темноте, вслушиваясь в тишину дома, который, кажется, так никогда и не станет мне родным. За стеной, разделяющей наши с Ольгой спальни, царит тишина.

Нет ни смеха, ни разговоров.

Сон приходит урывками. Сначала темнота и дикий страх, ощущение опасности и чьи-то размытые лица, а потом я теряюсь в образе тёмных глаз, обрамленных густыми ресницами.

Его глаз.

Просыпаюсь резко, прерывисто дыша и едва собрав сознание воедино. Увиденное во сне острым лезвием проходится по нервам, и я глушу в себе даже мысленные представления о чужом мужчине.

Умывшись, надеваю закрытое светлое платье и спускаюсь вниз, надеясь помочь Зареме с завтраком до прихода мужчин и… Ольги.

Но на кухне хозяйничает не свекровь.

Замираю на пороге, наблюдая за Ольгой, которая, облаченная в шелковый халат, едва прикрывающий колени, нервно гремит посудой.

Она мечется от плиты к столу, пытаясь перевернуть на сковороде что-то подгорающее, и в каждом ее резком движении сквозит раздражение.

Заметив меня, девушка застывает. Ее светлые глаза сужаются, выражая нескрываемое презрения.

— Чего? — бросает она, даже не пытаясь изобразить вежливость.

— Доброе утро, — произношу ровно, игнорируя ее тон. — Я думала, здесь Зарема. Хотела помочь с завтраком.

— Без тебя разберемся, — фыркает она, возвращаясь к плите. — Не строй из себя идеальную хозяйку. Твоя помощь здесь никому не нужна.

Вижу, как дрожат ее руки, как она закусывает губу, и вместо ответной злости внутри появляется… понимание.

Она ревнует.

Она боится потерять свое место, боится потерять мужа. Если бы она только знала, как сильно я хочу исчезнуть отсюда и вернуть ей ее спокойствие...

— Ольга, — делаю осторожный шаг вперед, стараясь говорить мягко. — Я не хочу ссориться. Если тебе нужна помощь с завтраком, я могу...

— Не подходи! — резко оборачивается она, выставляя перед собой лопатку. — Я готовлю завтрак для своего мужа. Зачем ты мне тут?

Отступаю, поднимая руки в примирительном жесте.

— Хорошо. Как скажешь.

Воздух на кухне накаляется до предела, и в этот момент к нам заходит Рустам.

Он уже одет в деловой костюм, и от него пахнет чем-то… дорогим.

— Доброе утро, — говорит спокойно, но взгляд цепких темных глаз мгновенно сканирует обстановку, отмечая и напряженную позу Ольги, и мою растерянность у двери.

Сознание тут же цепляет взглядом его глаза, и я мысленно считаю до пяти, чтобы заставить себя не фокусироваться на дурацком сне.

— Доброе, любимый, — Ольга тут же меняется в лице, натягивая улыбку, которая выглядит болезненно неестественной, и порхает к нему, чтобы коснуться губами щеки.

Я опускаю глаза, рассматривая узор на плитке, чувствуя себя лишней.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Рустам с той самой теплотой в голосе, которой никогда не будет по отношению ко мне.

— Уже лучше, — щебечет Ольга, увлекая его к столу. — Я приготовила сырники. Твои любимые. Садись скорее.

Отец Рустама садится во главе стола, Рустам с Олей по правую его руку, и мне ничего не остается, кроме как занять свое место напротив, стараясь быть максимально незаметной. Зарема садится рядом со мной напротив Оли.

Завтрак проходит довольно спокойно: сырники, которые Ольга с такой гордостью ставит перед мужем, выглядят пережаренными, а местами и вовсе черными, но она смотрит на него с таким ожиданием, что мне становится ее почти жаль.

Рустам, сохраняя невозмутимое выражение лица, отрезает кусочек, отправляет в рот и… ничего не говорит.

Тишина становится давящей, и я сама не понимаю, что на меня находит, ведь я действительно старалась сохранять нейтралитет.

— Очень вкусно, Оля, — вырывается у меня, когда я проглатываю кусочек сырника. Вкус горчит, тесто сырое внутри, но я улыбаюсь, глядя ей в глаза, чтобы хоть как-то поддержать.

Ольга замирает, ища подвох, но, не найдя в моем взгляде насмешки, лишь коротко кивает.

Невольно перевожу взгляд в сторону и сталкиваюсь с черными глазами Рустама.

Он не ест. Лишь пристально смотрит на меня.

Сердце отчего-то пропускает удар.

— Передай сгущенку, Амина, — басит он низким голосом, не отводя взгляда.

Дрожащей рукой беру маленькую миску и протягиваю ему, а потом резко дергаюсь и почти роняю ее, когда всего на мгновение ощущаю обжигающее касание его пальцев, пустивших электрический разряд по моей руке, начиная от кисти и заканчивая всем телом.

Рустам удерживает миску, а потом ставит возле себя на стол.

— Спасибо, — произносит будто вскользь, и вместо того, чтобы спокойно есть, все оставшееся время за завтраком я ловлю на себе колючий взгляд Ольги.

Господи, дай мне сил...

После завтрака Рустам собирается уезжать. Ольга суетится вокруг него в прихожей, поправляя галстук, что-то шепча, но я стараюсь не смотреть в их сторону, поднимаясь к себе. А когда выхожу из комнаты, случайно встречаюсь с ним в коридоре.

Рустам, поднявшийся зачем-то наверх, останавливается, ненароком преграждая путь. Инстинктивно запрокидываю голову, чтобы увидеть его лицо, потому что он намного выше меня.

— У тебя все хорошо? — спрашивает тихо. — Может, что-то нужно? По учебе?

Вспоминаю наш ночной разговор.

Он не забыл.

— Нет, — качаю головой, пряча руки за спину, чтобы скрыть дрожь. — У меня всё хорошо и все есть. Спасибо.

— Если что-то понадобится — скажешь маме, — говорит строго, а потом после паузы добавляет, — или мне.

— Хорошего дня, Рустам, — выдыхаю, отступая к своей двери, мечтая закончить этот разговор.

Он коротко кивает, а потом разворачивается, уходя прочь. Спустя час, когда дом пустеет, а Ольга запирается в своей комнате, ко мне заходит Зарема.

В руках у нее стопка папок и новый, тонкий ноутбук.

— Вот, возьми, — улыбается женщина, кладя всё это на стол. — Рустам заезжал в университет. Договорился с ректором. Здесь программа на семестр вперед, лекции от преподавателей в электронном виде и задания.

17

Новость о ребенке должна бы раздавить, уничтожить последние ростки надежды на спокойную жизнь, но вместо боли приходит странное оцепенение.

Словно моя душа, устав бояться и страдать, покрывается защитной коркой равнодушия.

— Поздравляю, — произношу тихо, и голос звучит на удивление твердо, без дрожи и фальши. — Дети — это благословение Всевышнего. Пусть он родится здоровым.

Ольга моргает, явно ожидая другой реакции. Мое смирение сбивает её с толку, но она быстро берет себя в руки. Презрительно хмыкнув и в последний раз окинув меня уничижительным взглядом, она резко разворачивается и выходит из комнаты, громко хлопнув дверью.

Оставшись одна, медленно выдыхаю, чувствуя, как напряжение постепенно покидает плечи.

Чтобы не сойти с ума в этом доме, абстрагируюсь и с головой ухожу в единственное доступное убежище — учебу. Но сегодня анатомия не идет в голову. Достаю из ящика альбом для рисования и карандаши. Мое увлечение с детства, о котором мало кто знал дома. Я всегда любила делать ботанические зарисовки, превращая сухие схемы лекарственных трав в живые сплетения тонких линий.

Это успокаивало.

Время от времени телефон вибрирует. Мне пишет Мадина, моя единственная подруга на потоке.

«Ами, ты не поверишь, Гасанов опять завалил половину группы на коллоквиуме! Тебя очень не хватает, когда ты вернешься?»

Пальцы зависают над клавиатурой.

Что ей ответить? Что я заперта, словно в клетке? Что я теперь вторая жена Рустама Баширова? Что я обреченная… на всю жизнь?

«Скоро, Мади. Приболела немного, но занимаюсь дома. Скинь мне фото лекции по гистологии, пожалуйста», — набираю сухой ответ, стараясь не выдавать истинного положения вещей, а сама иду на закрытую террасу. Там прохладно, а поэтому никогда никого не бывает. Идеальное место, чтобы остаться незаметной в этом доме.

Беру альбом и карандаши, захватив с собой плед. Сев на плетеное кресло, увлекаюсь процессом: грифель мягко идет по бумаге, вырисовывая лепестки белладонны. Это требует предельной концентрации, а потому даже не замечаю, как на террасе появляется Рустам. Он подходит к окну и разговаривает по телефону, но внезапно замолкает, повернув голову, и встречается со мной взглядом.

— Решила переквалифицироваться? — раздается его глубокий голос.

Вздрагиваю, едва не выронив карандаш, и спускаю подогнутые под себя ноги вниз. Рустам выгибает бровь в ожидании ответа, а я, кажется, и двух слов связать не могу.

— А-Анатомический рисунок помогает лучше запомнить строение, — отвечаю, стараясь вернуть себе уверенность.

Рядом с ним она теряется катастрофически.

— Судя по количеству теней на этом цветке, ты собираешься лечить исключительно эстетикой. Красиво, — уголок его губ едва заметно дергается.

— Это белладонна, — говорю на выдохе. — Красивая, но смертельно опасная, — сама не замечаю, как и сама улыбаюсь в ответ, смотря на рисунок.

Подняв взгляд замечаю, что Рустам пристально на меня смотрит. Неловкость ситуации зашкаливает, и я благодарна Вселенной за то, что именно в этот момент дверь открывается, и на террасу заходит отец Рустама.

Место, где обычно никого нет… сегодня, как назло, стало объединением этого дома.

Ахмат останавливается, переводя взгляд с сына на меня, а потом одобрительно кивает.

Рустам тут же хмурится, и, кинув на меня ещё один взгляд, берется за ручку двери, но на секунду останавливается.

— Не сиди долго, здесь холодно, — произносит он, а потом выходит, позволяя мне облегченно сделать несколько глубоких вдохов.

Его отец все видит и, усмехнувшись, уходит за сыном.

— Ты его слышала, Амина, давай в дом, — кидает он напоследок и выходит.

А я сижу, сжав с силой карандаш, и не могу успокоиться.

Весь оставшийся день я провожу так, чтобы лишний раз никого не задевать. Сижу лишь в своей комнате, иногда скольжу тенью до кухни, чтобы налить воды, пока там никого нет, и тут же возвращаюсь в свою спальню, избегая любых встреч с хозяевами этого дома.

Но вечер неизбежно наступает, заставляя меня спуститься к ужину. Зарема заходит в мою комнату и зовет на кухню. Долго не решаюсь выйти, но пересилив себя, я приоткрываю дверь, намереваясь спуститься вниз, когда все уже закончат есть.

С лестничного пролета открывается вид на просторную гостиную, залитую теплым светом, и на вид… семьи.

Папа Рустама сидит в кресле, с улыбкой слушая что-то, что рассказывает Ольга. Сама она, сияющая и красивая, сидит рядом с Рустамом на диване, положив голову ему на плечо.

Рустам расслаблен.

Он без пиджака, рукава белоснежной рубашки закатаны до локтей, открывая сильные предплечья.

В его руке кружка с чаем, и он изредка кивает, уголком губ отвечая на реплики жены.

Идиллия.

Совершенная, глянцевая картинка счастливой семьи, в которой для меня нет места даже на заднем плане.

Ощущение ненужности стягивает внутренности. Я понимаю, что свадьба была ради моей безопасности, но уже сомневаюсь в том, что хуже. Потому что находиться здесь становится просто невыносимо.

Глотая горький ком в горле, возвращаюсь в комнату и сажусь на кровать, склонив голову и положив ее на ладошки. Нервы сдают, я не знаю, как мне дальше жить. Эти мысли не выходят из головы, роем сжигая все, чем я пытаюсь ее забить.

Успокоение не приходит.

Осознание ситуации не помогает.

Лишь внутренняя горечь жжет горло, заставляя издать некрасивый всхлип.

На фоне слышится скрип половицы, и я замираю. Отмечаю, что разговоры внизу стихают.

Поднимаю голову и вижу в проеме отца Рустама.

— Дочка, — произносит он, и я в этот момент резко вытираю предательские слёзы. — Спустись к нам, я хочу серьезно поговорить.

18

Смиренно повинуюсь просьбе старшего и семеню за ним, едва передвигая ногами по лестнице.

Рустам и Ольга оборачиваются на нас.

На лице Рустама читается спокойствие, но это не утешает. Ольга же поджимает губы, всем видом выражая недовольство тем, что их идиллия стала разрушена.

— Почему не спустилась к ужину, дочка? — спрашивает Ахмат, возвращаясь на свое место на диване и, хлопая по месту рядом, приглашает меня сесть.

Опустив голову, подхожу и делаю так, как он говорит. Присаживаюсь на край дивана, нервно рассматривая свои ладони.

— Я… плохо себя чувствовала, — придумываю на ходу. — И не хотела лишнего внимания.

— Лишнего внимания? — Ахмат хмурит седые брови, отставляя чашку с чаем. — В своем доме разве может быть такое? Давай, тебе нужно поужинать.

— Я не голодна, спасибо, — пытаюсь отказаться, но мне не позволяют.

— Амина, — говорит свекр грозно. — Негоже невестке прятаться по углам, словно мы держим тебя в плену. Ты такой же член этой семьи.

— Начинается, — шепчет сквозь зубы Оля, и я невольно вскидываю голову на Рустама.

Вижу, как он напрягается, сжав подлокотники дивана.

Зарема заходит в гостинную и ставит передо мной тарелку с едой, ласково касаясь плеча, но мне же и кусок в горло не полезет.

Разговор, прерванный моим появлением, больше не клеится. Ольга демонстративно зевает, ссылаясь на усталость, и бросает на меня красноречивый взгляд, намекая, что мне пора бы уйти.

Ахмат внимательно наблюдает за этим, переводя взгляд с одного лица на другое.

— Зарема, убери со стола, — вдруг командует он, откидываясь на спинку дивана. — И оставь нас с детьми.

Когда мать Рустама скрывается на кухне, а в гостиной остаемся только мы вчетвером, воздух сгущается. Становится страшно от предстоящего разговора. Почему-то уверена, что он никому из нас не понравится.

Ахмат барабанит пальцами по полированному дереву столика, глядя прямо на сына.

— Я наблюдаю за вами, — начинает он медленно. — И мне не нравится то, что я вижу.

— Отец, все устали, давай не сейчас, — пытается уйти от разговора Рустам, потирая переносицу.

— Сейчас! — рявкает тот, ударяя ладонью по подлокотнику. — Ты привел в дом вторую жену, Рустам. Ты совершил никах перед лицом Всевышнего. А ведешь себя так, словно принес в дом новую вазу и поставил её в дальний угол пылиться!

Ольга вспыхивает, вскакивая с дивана.

— Да как вы можете? Я ношу ребенка вашего сына! А эта… она здесь только из-за вашей прихоти!

— Оля, сядь! — вспыхивает Рустам.

— Сядь, Ольга! — одновременно с ним гремит голос свекра. — Твое положение почетно, и никто не умаляет твоей значимости. Но в этом доме чтут законы. А закон гласит: муж обязан быть справедливым ко всем своим женам.

Сердце падает в пятки. Я вскидываю уязвлянный взгляд на Рустама, тот в неверии качает головой, а потом медленно поднимается.

Его лицо каменеет, а в глазах разгорается темное пламя гнева.

— Я обеспечил её всем необходимым. У неё есть крыша над головой, еда, учеба. Я защищаю её семью. Чего ещё ты от меня требуешь?

— Равенства, — отрезает отец. — Муж должен проводить ночи одинаково и с одной, и со второй женой.

— Безумие просто, — выдает Рустам, нажимая на глазницы.

В комнате повисает оглушительная тишина. Ольга в шоке прикрывает рот ладонью и смотрит на мужа с ужасом. Я чувствую, как кровь отливает от лица, оставляя его мертвенно-бледным. Страх липкими щупальцами сжимает горло. Да что происходит вообще?!

— Нет, — рычит Рустам наконец, открывая глаза. — Этого не будет. Мы так не договаривались. Брак фиктивный, ради твоей чести!

— Брак перед Аллахом не бывает фиктивным! — Ахмат встает, и, несмотря на возраст, выглядит сейчас не хуже своего сына. — Ты взял на себя ответственность. Ты мужчина, Рустам, или мальчишка, который играет чужими судьбами?

— У меня уже есть беременная жена и ответственность! — повышает голос Рустам и указывает рукой на плачущую Ольгу. — Я не лягу в постель с женщиной, которую мне навязали!

— Ты ляжешь, — произносит Ахмат тихо, но от этого тона мороз продирает по коже. — Потому что сегодня её очередь. И если ты сейчас поднимешься в спальню к Ольге, проигнорировав право Амины, ты нарушишь не только мой приказ.

Рустам сжимает кулаки так, что белеют костяшки. Он готов взорваться, готов уйти, хлопнув дверью, но отец хватает его за предплечье, удерживая на месте, и смотрит прямо в глаза.

— Если ты не способен держать справедливость в собственном доме, как ты собираешься управлять делами компании? — чеканит Ахмат каждое слово. — Мужчина стоит ровно столько, сколько весит его слово и его вера. Нарушишь закон справедливости сегодня — завтра никто из уважаемых людей не подаст тебе руки. Ты этого хочешь? Опозорить меня и уничтожить себя из-за каприза женщины?

Рустам застывает, словно налетев на невидимую стену.

Все, что говорит его отец, имеет ценность в нашем мире. Вера, долг, честь… Рустам знает, что отец прав. В нашем мире такие вещи не прощаются. Нарушение адата равенства жен — это пятно, которое не смыть.

Тяжелое, рваное дыхание Рустама сейчас остается единственным звуком в комнате.

— Рустам, нет… Пожалуйста… — всхлипывает Ольга.

Но он даже не смотрит на неё. Его черные глаза, полные бессильной ярости, прикованы к лицу отца.

Затем, с глухим рыком, он вырывает руку из захвата Ахмата.

— Хорошо, — выплевывает он резко. — Будет так, как ты хочешь. Я не собираюсь спорить с тобой. Две недели осталось до того, как я уеду в свой дом, отец. И твои просьбы остаться ещё ненадолго, больше не помогут.

Он резко разворачивается и, не глядя ни на кого, быстрыми шагами направляется к лестнице.

— Иди к себе, Амина, — бросает мне Ахмат, устало опускаясь в кресло. — Иди.

На негнущихся ногах, не чувствуя под собой пола, я поднимаюсь наверх.

В ушах шумит, мысли путаются в панический клубок. Этого не может быть. Это какая-то шутка. Он не придет. Он не сможет…