Обречённый слушать

Минус на минус

Пролог

На бетонном полу заброшенного сарая билось нечто, чему не было названия. Это была пульсирующая куча — хаотичное наслоение сырого мяса, фрагментов костей и лоскутов кожи, которые не могли договориться, какую форму им принять. Вязкая масса перетекала сама в себя: там, где секунду назад угадывалось подобие плеча, с влажным чавканьем выстреливал острый костяной шип, тут же растворяясь в узле дрожащих мышц.

Марк всё еще был там, внутри этого кошмара. Его сознание, истерзанное сотнями чужих голосов и лиц, сжалось в крошечную точку. Он отчаянно пытался вспомнить свое настоящее лицо, но память выдавала только пустую тень. Сотни трансформаций выжгли оригинал, превратив его в ничто. Он не знал, сколько у него должно быть пальцев и где должны находиться глаза. Его воображение, привыкшее копировать чужое, больше не могло создать свое.

Из наушников, которые намертво вплавились в плоть там, где когда-то были виски, доносился предсмертный хрип динамика. Музыка была его последним каркасом, его единственным скелетом.

Пип... пип... пип... Аккумулятор сел. Тишина ударила по нему сильнее любого молота.

Без звукового шаблона куча мяса на полу начала оседать, превращаясь в лужу. Кости внутри размягчались, теряя структуру. Это была точка невозврата, за которой оставался лишь один призрачный шанс — собрать себя заново одной только силой воли, вытащить свое «Я» из этой жижи, пока разум окончательно не растворился в тишине.

Где-то в глубине этого ада Марк беззвучно закричал.

Глава 1"Минус на Минус "

Говорят, что человек — это то, что он ест. Полная чушь. Человек — это то, что он слышит. Мы все состоим из чужих мнений, подслушанных разговоров и фраз, которые крутятся в голове. Но для меня это перестало быть метафорой в тот роковой момент, когда я стал чудовищем. Теперь мне точно известно , как звучит хруст собственных ребер, когда они пытаются стать длиннее, подстраиваясь под чужой бас. Теперь я знаю, что у боли есть своя мелодия, и я — ее единственный исполнитель.

Понедельник начался как обычно — с попытки не смотреть в зеркало. Но я проиграл.В мутном стекле над раковиной отразился прыщавый жирдяй, который почему-то носил мое имя. Знакомьтесь: Марк, обладатель почетного титула "Мистер Одышка" и гордый владелец трех подбородков. Тяжелые веки, сальный блеск и россыпь прыщей вдоль челюсти — мой личный хит-парад уродства.Я попытался навести хоть какой-то порядок на этом "складе углеводов" и втянул живот. Складки под выцветшей футболкой лениво колыхнулись и тут же вернулись на свои законные места, будто хлопая меня по бокам: "Расслабься, приятель, мы — твой единственный верный фан-клуб, и уходить не собираемся".

Я выдавил подобие улыбки своему отражению. Получилось криво, как у манекена, который забыли в микроволновке. Смотря на этот кусок рыхлого теста приходило только чувство отвращение. Мое тело было не мной, а тесной, бракованной клеткой, в которой заперли мой мозг.

Я нащупал на полке наушники. Старый пластик треснул, амбушюры облезли, но для меня это был не гаджет, а гермошлем. Едва коснувшись висков, они привычно ужалили кожу коротким разрядом тока. Я даже не моргнул. Я нажал "Play»" и музыка полилась в мои уши . Теперь я был готов. По крайней мере, пока не сядет аккумулятор.

Хелстинг встретил меня привычным запахом гари и мокрого бетона. Я вышел из подъезда своей пятиэтажки — облезлой кирпичной коробки с вечно подтекающим козырьком. входа стояла старая скамейка, вросшая в землю, и пара пустых бутылок, которые никто не убирал с выходных.Я поправил наушники и двинулся к школе. Центр нашего района "украшал" Железный Макс — местная гордость и мой личный ночной кошмар.Это был массивный памятник строителю, застывшему в какой-то болезненной позе. Он из последних сил вскидывал над головой тяжелую стальную балку, словно пытался подпереть ею серое небо, чтобы оно не рухнуло нам на головы. Лицо у Макса было гладким и безглазым — просто кусок литого металла, отражающий тусклый свет фонарей.

Срезая путь через пустырь, я прошел мимо старого деревянного сарая. Его доски давно почернели и рассохлись, а единственная уцелевшая петля на двери противно подвывала на ветру. Гнилое, Богом забытое место.Я всегда прибавлял шаг, проходя мимо, чувствуя, как от этих серых щелей веет могильным холодом.

Сразу за сараем начиналась "мертвая зона" — заброшенная детская площадка, заросшая жестким бурьяном. Ржавые качели замерли, как виселицы. Прямо у тропинки, на бетонном выступе теплотрассы, я увидел белку. Точнее, то, что от нее осталось. Видимо, бродячие псы или кто-то похуже вывернули ее наизнанку с какой-то хирургической злобой. Позвоночник торчал белым гребнем, а розовые нити сухожилий присохли к бетону, как уродливый узор. Маленькие ребра были раздвинуты в стороны, обнажая пустое нутро. Меня передернуло. Я отвел взгляд и почти бегом преодолел оставшиеся метры до школьных ворот.

Придя в школу, я первым делом наткнулся на своих одноклассников. Точнее, на сокамерников, с которыми мне приходилось мотать срок последние десять лет. В нашем маленьком городке лица не меняются — они просто постепенно покрываются щетиной или слоями дешевой косметики.

Перед глазами поплыл привычный парад: тусклые, самодовольные или откровенно тупые физиономии. Десять лет я изучал, их манеру тупо ржать над одними и теми же шутками и их бесконечную уверенность в собственной значимости. Для них я был просто фоном, удобным объектом для отработки остроумия, "валуном", которой не умеет давать сдачи.

Идя по школьному коридору, мне приходилось наблюдать раз за разом одно и тоже . Вот обыденный ор исторички: она брызжет слюной на класс, потому что у кого-то в заднем ряду взвизгнул телефон. Свернув за угол, я поймал еще один кадр — директор, раздув ноздри, распекал учителей за какой-то очередной прокол в отчётах. За десять лет в этой тюрьме я усвоил главный закон: жизнь здесь — это лестница из недовольства. Те, кто забрался по этой лестнице чуть выше других, просто получают право орать чуть громче. Я — на самой первой ступеньке этой лестницы. А может, и под ней, в самом фундаменте, который все топчут ногами. Но мне не одному приходилось делить это дно.