Общество грез

ГЛАВА 1. ЗЕРНО НАДЕЖДЫ

1835 г. Бостон.

Утро началось с неприятных новостей. Бомани отказался идти со мной на переговоры, сославшись на плохое самочувствие. Но я-то знаю настоящую причину. Он просто не хочет становиться свидетелем того, как я в очередной раз теряю самообладание, раздавая заслуженные нагоняи этим надменным и самодовольным выскочкам. Он считает, что такое поведение вредит моей репутации. Но как объяснить ему, что репутация — это последнее, о чём я думаю?

Порой мне становится невыносимо в этом мире, где каждый мнит себя судьёй и вершителем судеб, решая, кому какое место уготовано Богом. Ирония в том, что они называют себя Его верными слугами, хотя с нескрываемым удовольствием играют роль самого Создателя. Подлые лицемеры...

И вот снова мы с Бомани стоим у дверей очередного издательства, пытаясь найти хотя бы крупицу справедливости в этом жестоком мире. Я краем глаза смотрю на него и невольно улыбаясь, вспоминая день нашего первого знакомства — тот самый день, который перевернул мою жизнь с ног на голову. Передо мной стоит тот же самый дерзкий юноша, чья бесстрашная смелость тогда меня поразила, но сейчас он избегает моего взгляда.

Я понимаю его. Сколько раз я терял контроль, превращая всё вокруг в хаос. Сколько раз мои гневные вспышки уничтожали плоды наших трудов. Сколько раз я пускал в ход кулаки, мстя за унижения, которые он терпел из-за своего цвета кожи. Бомани пережил так много из-за меня, и я знаю: он отводит взгляд не из страха за себя, а потому что до боли в сердце переживает за меня. Но я обещаю: мы добьёмся своего — или я не Лиам Дэвис.
– Эй, дружище, – говорю я, хлопая его по плечу. – Сегодня всё будет иначе. В этом издательстве работает прогрессивный человек, который ищет смелых авторов. А мы такими и являемся. Колин сказал, что, если ему понравится твоя книга, он примет все наши условия.

– Лиам, почему ты такой упрямый? Ты же знаешь, что ничего не изменится. Ни одно издательство не станет рисковать репутацией из-за меня. Да и я этого не хочу. Почему ты так одержим этой идеей? Разве не лучше выпустить книгу под твоим именем, чем не выпустить её вовсе?

– Нет, не лучше, – возражаю я, чувствуя, как внутри меня разгорается пламя. – Потому что это не моя книга. Это твоя книга. И она великолепна, ты сам это знаешь. Так что это не мы что-то теряем. Это люди теряют возможность прочитать твой шедевр. Держи голову выше!

– Мир устроен так, – тихо отвечает он, его голос полон горечи. – Так было до нас и так будет после. Пора смириться с этим.

Его слова словно хлыстом бьют по сердцу. Я чувствую, как внутри меня что-то ломается.

– Сгущать краски и нагнетать – это моя работа, – отвечаю я, пытаясь вернуть твёрдость в голос. – Перестань переживать за меня. Я не держусь за статус, будущее или репутацию. Разве это имеет значение, если ты не можешь дать своему брату возможность жить достойной жизнью? Мне лучше пахать поле рядом с тобой, чем чувствовать себя пустым и одиноким в окружении роскоши. А теперь скажи мне, что означает твоё имя?

– Я – боец, – говорит он наконец, и на его лице появляется белоснежная улыбка, которая всегда возвращает мне уверенность.

– Так и будь им. Без тебя я не справлюсь.
Наш разговор прерывает появление худощавой, высокой симпатичной блондинки, явно секретарши. Её тонкий силуэт и идеально уложенные волосы кажутся слишком шаблонными, чтобы быть настоящими. Смотрю в ее красивые глаза, в которых нет ни сочувствия, ни любви, ни понимания, и пытаюсь понять, неужели ее путь был предопределен, когда она была еще малюткой. Предполагаю, что она – любовница издателя, и не только потому, что невероятно красива, а потому, что просто так такую работу не получить. В какой момент мы становимся заложниками ярлыков? Почему так легко навешивать шаблоны на незнакомых людей? Но разве это всё, что нужно о нас знать? Разве это не примитивные инструменты, созданные для удобства общества? А что, если мы не хотим играть в эти игры? Хотя, смотреть шире — ещё не значит видеть.
– Мистер Дэвис, мистер Браун ожидает вас в своём кабинете. Прошу следовать за мной, – произносит она ровным, заученным голосом.

Повернувшись спиной, она направляется к двери. Её манера держаться, её холодность – словно ответ на услышанные ею мои мысли, задевшие до глубины души. Мы всегда готовы отвлечься на малозначащие вещи, лишь бы не столкнуться лицом к лицу с реальностью.

– Я не пойду без него. Он мой компаньон, и даже не смейте предлагать мне другие варианты! – вырывается у меня грубо и решительно. Хотя чему тут удивляться? Столько раз я встречал косые взгляды, что уже устал щадить чужие чувства. Очередной раз я добровольно передал борозды правления грубости и агрессии. Они стали моей второй кожей.

– Конечно, мистер Дэвис. Это ваше право. Ваш компаньон может пройти с вами. Но, пожалуйста, дайте мне минуту, я предупрежу мистера Брауна, что вы готовы, – ответила она с лёгким кивком, обращаясь и ко мне, и к Бомани, а затем быстро скрылась за дверью, плотно прикрыв её за собой.

На миг я ощутил неописуемую благодарность этой женщине. Пусть её доброжелательность была лишь частью профессионального этикета, а на деле она чувствовала себя в тупике, не зная, как принять Бомани, но её жест тронул меня до глубины души. Она приняла наше требование без возражений, сделав всё возможное, чтобы нас приняли вдвоём. И хотя я понимаю, что поставил её в неловкое положение, этот момент открыл мне её внутреннюю доброту. Я уверен, что за формальной улыбкой скрывалась чистая душа.
Бомани сидит в углу, пристально наблюдая за мной. Его взгляд выдает нервное ожидание. Он знает, что в случае отказа у меня останется два пути. Первый — ворваться в кабинет мистера Брауна, устроить там скандал и разнести всё к чертям, обрушив на издательство шквал отборных оскорблений. Второй — молча принять поражение и уйти, сохранив гордость. Правда, за последние пять лет я ни разу не выбрал второй путь.
– Лиам, ты сумасшедший. Всегда ищешь проблемы на свою голову. Хотя я ничем не лучше – каждый раз иду у тебя на поводу, — говорит Бомани, и в его голосе звучит забота, знакомая мне с самого детства. Его слова заставили меня невольно улыбнуться.

ГЛАВА 2. ИСТОРИЯ ЛИАМА

Возможно, при первом знакомстве со мной вы испытали противоречивые чувства и подумали: «Каким самоуверенным и суровым может быть этот человек?» Но поверьте, я не всегда был таким. Это описание едва ли подходило к тому, кем я был до встречи с Бомани, ведь после этого моя жизнь разделилась на до и после, как и моя сущность. Мы неожиданно для себя становимся сильнее, когда осознаём, что в нашей поддержке нуждается тот, кто дорог нашему сердцу. Так как же я мог описать себя до этой знаменательной встречи? Всего тремя словами: болезненный, нелюдимый, чудаковатый.

Мне тяжело вспоминать свое детство не потому, что оно было одиноком и серым, а потому, что действительно начал ощущать вкус жизни только после появления в моей жизни этого славного паренька, моего верного товарища. До этого я просто существовал, но не жил — моё внутреннее «я» было словно скрыто за непроглядной пеленой. Однако без прошлого нет и будущего, поэтому давайте познакомимся поближе, и тогда, возможно, вы полюбите Бомани так же сильно, как полюбил его я.

1811 г. Пенсильвания

Я появился на свет дождливым серым июльским вечером в роскошном особняке моего отца, Уильяма Дэвиса. Погода в день моего рождения казалась отражением будущих шести лет моей жизни, словно предсказывая, что никто не ждал меня здесь, кроме моих преданных родителей. Мама всегда говорила, что я стал её радугой — самой большой радостью, которая вошла в её жизнь, подобно тому, как радуга преображает мир, раскрашивая его в яркие цвета после проливного дождя. Она была неиссякаемым оптимистом и, несмотря на мою болезненность – астму, высокое давление и постоянные боли в мышцах, – никогда не отходила от меня, веря в лучшее. Благодаря её безграничному упорству и любви мне удалось преодолеть большинство недугов, хотя до конца я так и не вылечился. Астма продолжала преследовать меня в самые ответственные моменты жизни, а за ней неотступно следовала ломота в теле, напоминая о том, что мои проблемы не прошли бесследно. Но, пожалуй, с чем мне действительно повезло, так это с внешностью. Не подумайте, я не из тех, кто тратит время на самолюбование, просто это именно то, что отмечали все вокруг при первой встрече со мной. Моя мать любила описывать меня так: длинные светлые локоны цвета спелой пшеницы, ярко-зелёные глаза, завораживающие своей глубиной и искренностью, прямой, как у древнегреческих богов, нос, аккуратные пухлые губы, очерченные бантиком, и, конечно, моя бледная кожа с едва заметным румянцем. Вот такой был Лиам Дэвис в глазах окружающих. На удивление несмотря на то, что я всегда выглядел здоровым и крепким, боль всегда преследовала меня. Я часто сталкивался с такими сильными приступами, что порой искренне желал уснуть и никогда не просыпаться. Знаю, это звучит страшно, особенно для трёхлетнего ребёнка, но в тот момент тяжесть испытаний, которые я переживал, была невыносима. Я жил от одного приступа до следующего, но между ними успевал наслаждаться короткими светлыми моментами жизни с моими родителями.

Я был маменькиным сынком – верным спутником её сердца, пока в нашу жизнь не вошёл Бомани. После трёх лет отец почти не обращал на меня внимания. Я знал, что он меня любит,но его отстранённость была очевидна. Он старался не показывать свою внутреннюю отрешенность, но это не меняло того факта, что мы не могли найти общий язык. Казалось, он боялся меня или винил себя за мои болезни, и в его взгляде скрывалась какая-то опустошенность, которая тяжким бременем ложилась на мои хрупкие плечи. Однако я всегда пытался найти оправдание его поведению, ведь в душе он был добрым и заботливым человеком. Тем более что я был очень похож на него – и мне это льстило. В моих глазах он был галантным, обаятельным мужчиной, и я мечтал стать таким, как он.

Моя мама, Оливия Дэвис, была женщиной, которую можно было бы назвать ничем не примечательной, если бы не её невероятное обаяние. У неё были серые глаза, как небо в пасмурный день, тонкие светлые волосы, вздёрнутый носик и мелкие черты лица, словно вырезанные искусным мастером. Она была невысокой, худенькой, но её хрупкость, её изящная грациозность просто завораживали. Папа часто называл её «ласточкой» – прозвище, которое идеально отражало её воздушную лёгкость, нежность и способность дарить этому каждому встречному ощущение уюта и тепла. Она была одной из тех редких женщин, чью красоту невозможно описать словами. Её очарование заключалось не во внешности, а в удивительном умении делать людей рядом с собой лучше, дарить им ощущение покоя и безопасности, словно все переживания растворялись в её присутствии. Она была тихой, но надёжной гаванью для каждого, кто нуждался в защите от собственных бурь, особенно для моего отца. Для неё все люди были прекрасными созданиями, которые не нуждались в исправлении, а лишь в принятии такими, какие они есть.

Мама была моим единственным настоящим другом, невидимой нитью, которая держала нашу семью вместе. Папа, в свою очередь, редко появлялся в нашей жизни, только по острой необходимости. Меня всё устраивало, потому что дом всегда был полон любви и заботы. До того дня, когда мне исполнилось шесть лет и я впервые столкнулся с жестокой реальностью…

1

В нашей семье существовало негласное табу на разговоры о прошлом родителей, как будто одно неверное слово могло разрушить всю нашу нынешнюю жизнь. Всё, что я знал, — это то, что мои родители переехали ещё до моего рождения, и ничего больше. Каждый вопрос, который я задавал, тщательно перенаправлялся в другое русло, мягко, но решительно, под бдительным руководством мамы. Однако с годами мое неутолимое желание вкусить запретный плод правды, заставили её хотя бы немного приоткрыть завесу тайны и рассказать мне о моём деде Генри, о существовании которого я даже не подозревал. Всё, что так или иначе напоминало о близких родственниках отца, воспринималось как угроза его душевному равновесию и безжалостно уничтожалось мамой.