Одержимость.

Глава 1.

Артём Картамазов.

В квартире Валета дым стоял такой плотной пеленой, что глаза начинало резать уже через пять минут пребывания внутри. Смесь дешевого табака, перегара и тяжелого запаха немытых тел — привычный коктейль наших вечеров, к которому привыкаешь так же, как к шуму машин за окном. Музыка из старых колонок, когда-то выкраденных из ДК, не просто играла — она била по почкам, заставляя дешевый пластик и надбитые стаканы на щербатом столе мелко вибрировать.

Я откинулся на спинку облезлого кресла, чувствуя, как пружина впивается под лопатку. Пальцы лениво, почти механически, тасовали засаленную колоду карт. Костяшки на правой руке, разбитые в хлам во время вчерашней стычки у гаражей, саднили при каждом движении, но эта боль была мне приятна. Она была осязаемой, понятной и честной. В отличие от всего остального, что происходило вокруг.

— Слышь, Картамаз, ты ходить будешь или уснул на ходу? — хрипло гаркнул Сизый.

Он сидел напротив, беспрестанно почесывая татуированное плечо — портак, который он набил себе в подвале самодельной машинкой, явно воспалился. Я посмотрел на него исподлобья. Его глаза, мутные от дешевого пива, бегали по моим рукам в надежде поймать на передергивании.

Я выдержал паузу, наслаждаясь его нетерпением, и небрежно бросил на стол козырную даму. Карта легла на липкую поверхность с глухим стуком.

— Не ори. Думай лучше, чем крыться будешь, — я сплюнул на пол, даже не глядя, куда попал.

За столом в этой тесной кухне сегодня собрался весь наш «цвет». Справа — мои пацаны, те, с кем мы делили одну сигарету на пятерых в начальной школе и вместе отбивались от патрулей ППС в старшей. Слева — ребята с соседнего квартала. Мы не были друзьями в привычном смысле слова. Нас объединяло нечто более крепкое: общее безделье, отсутствие завтрашнего дня и жгучая, почти осязаемая ненависть ко всему «цивильному». Мы были группой отбросов, которым нечего терять. И именно в этом осознании собственной ненужности обществу заключалась наша сила. Мы были вне системы, вне правил.

— Слышали, пацаны, у Хлына сегодня новая пассия нарисовалась? — подал голос кто-то из «соседей», прихлебывая мутную бурду из обрезанной пластиковой бутылки. — Говорит, какая-то домашняя девочка, из «правильных». Гимназистка, что ли...

— Ой, да ладно тебе, — заржал Сизый, потирая сальную щеку. — Знаем мы этих «правильных». Они сначала ломаются для вида, губки дуют, цитируют всякое, а потом в кустах за гаражами сами просят, чтоб пожестче. Может, пустим её по кругу, когда Хлыну надоест? Чисто для профилактики, чтоб не заносилась в своей илитной школе.

В комнате поднялся одобрительный гул и матерный хохот. Парни начали наперебой вспоминать свои «подвиги», соревнуясь в деталях, от которых у любого нормального человека вывернуло бы желудок. Но здесь не было нормальных. Здесь жили по единственному закону, который мы выучили раньше, чем таблицу умножения: по закону джунглей. Если ты слаб — тебя сожрут. Если ты девчонка и пришла в нашу стаю — ты мясо. И неважно, в какой шелк ты одета.

Я молчал. Слушать это было скучно. Мне казалось, что я смотрю один и тот же затертый до дыр фильм в сотый раз. Все эти разговоры про «по кругу», дешевый алкоголь и пьяный угар стали казаться какой-то мелкой, бессмысленной возней. Я чувствовал в себе силу — огромную, неповоротливую, как спящий медведь, — но ей не находилось достойного применения. Внутри постоянно что-то ворочалось: темное, голодное, требующее чего-то более масштабного, чем просто перепих в вонючем подъезде или победа в «дурака».

— Картамаз, ты чего притих? — Валет, хозяин хаты, невысокий парень с цепким взглядом, толкнул меня в плечо. — Не в духе сегодня? Опять со своими предками лаялся?

Я достал сигарету, чиркнул дешевой зажигалкой и глубоко затянулся, наполняя легкие едким дымом. Сквозь это серое марево я смотрел на них. На их пустые глаза, в которых не отражалось ничего, кроме сиюминутного желания выпить или кого-то ударить. На грязь под ногтями, на шрамы, такие же, как мои. Нам всем было плевать на завтра. У нас не было работы, которая бы не была криминальной, не было учебы, на которую хотелось бы прийти. Была только эта душная комната и липкое ощущение власти над теми, кто переходил на другую сторону улицы, завидев нас.

— Скучно мне, Валет, — выдохнул я дым в потолок. — Тесно здесь. Души нет во всем этом. Одно и то же каждый день.

Пацаны снова заржали, не поняв и доли того, что я вложил в эти слова. Для них «душа» была словом из анекдотов. А я продолжал рассматривать пятна плесени на потолке, чувствуя, как внутри нарастает зуд — предвестник чего-то неизбежного.

В этот момент дверь в прихожую с грохотом, едва не сорвавшись с петель, распахнулась. В квартиру ввалилась стайка девчонок — наш привычный «эскорт». Снизу снова донесся гул парней — свист, улюлюканье и сальные шутки. Мы называли их просто: шкуры, подстилки. Но сами они, судя по килограммам дешевой косметики на лицах и юбкам, которые едва прикрывали белье, чувствовали себя как минимум моделями на подиуме. Им казалось, что близость к «опасным парням» дает им ореол избранности. Глупые куклы, не понимающие, что для нас они — расходный материал.

— О, приперлись, наконец! — заржал Сизый, по-хозяйски хлопая одну из вошедших по бедру. — Чего так долго? Водка греется, мы скучаем!

Галя, рыжая, шумная, с голосом, похожим на скрежет металла по стеклу, сразу направилась ко мне. Она знала правила игры. Не спрашивая разрешения, она уселась ко мне на колени, сразу обдав запахом приторных духов, которыми пыталась заглушить запах дешевых сигарет. Я не шелохнулся, не обнял её, но и не сбросил. Она была удобной. Функциональной. С ней я чаще всего перехватывал быстрый секс — она никогда не задавала лишних вопросов и делала всё, что я прикажу.

Глава 2.

Артём Картамазов.

Денис ввалился в комнату первым. По тому, как он излишне громко хлопнул дверью и как задергалось его плечо, я сразу понял — притащил «добычу». Он отступил в сторону, суетливо освобождая проход, и в дверном проеме замерла она.

Сентябрьское солнце, уже холодное и низкое, отчаянно пыталось пробиться сквозь слои вековой пыли на стеклах. Его лучи высвечивали в воздухе сизые пласты сигаретного дыма, превращая их в подобие грязного тумана. И в этом тумане, посреди нашей конуры, пропахшей кислым пивом и дешевым табаком, она смотрелась как белая лилия, которую по ошибке бросили в мусорный бак. Светлые, почти прозрачные волосы, испуганные, но горящие болезненным любопытством глаза и этот приторно-чистый вид «домашней девочки», от которой за версту пахнет дорогим кондиционером для белья и хорошим мылом.

В комнате на мгновение стало тихо. Даже музыка из старого кассетника, хрипящая каким-то блатняком, казалось, приумолкла, пасуя перед этой тишиной. Пацаны за столом замерли, жадно, по-звериному сканируя гостью. Я кожей почувствовал, как воздух в помещении стал липким и тяжелым от их мгновенно вспыхнувшей похоти. В каждом взгляде — от мутных глаз Сизого до цепкого прищура Валета — читалось одно и то же негласное правило нашей стаи: «Когда Денис закончит, я следующий».

— Пацаны, знакомьтесь. Это Инга, — голос Дениса прозвучал слишком тонко, почти на фальцете.

Он приобнял её за плечи, пытаясь выглядеть хозяином положения, но я заметил, как его побелевшие пальцы судорожно впились в ткань её светлой куртки. Хлынов нервничал так, будто украл из музея бесценную вазу и теперь не знал, куда её приткнуть, чтобы не разбили.

— О-о-о, мадмуазель! Какими судьбами в нашем гадюшнике? — Валет, наш главный паяц, картинно поднялся, отвесив издевательский, шутовской поклон. — Сеньорита, присаживайтесь. Для такой красоты у нас всегда припасено лучшее место на этом празднике жизни.

Инга вздрогнула. Она медленно оглядывала облезлые обои, свисающие со стен серыми лохмотьями, наши немытые рожи и горы окурков в консервных банках. Любая нормальная девка на её месте уже сорвалась бы на визг и убежала, ломая каблуки. Но эта — нет. Наоборот, она странно выпрямила спину, будто принимала вызов, и сделала шаг вперед, в самый центр круга.

— Здравствуйте, — тихо, но отчетливо сказала она.

— Какая вежливая, я прямо сейчас расплачусь! — заржал Сизый, обнажая щербатый рот. — Слышь, Хлын, ты её в библиотеке под прилавком прятал? Или в филармонии на валторне выменял?

Галя, сидевшая у меня на коленях, заметно напряглась. Я чувствовал, как её острые ногти вцепились в мое плечо сквозь тонкую футболку. Другие девчонки — Сонька и мелкая Ирка — тоже притихли. Их лица вмиг превратились в злые маски. Для них эта чистенькая Инга была личным оскорблением, напоминанием о том, кем они сами никогда не станут.

— Гляньте, какая цаца, — ядовито шепнула Сонька, нарочно выпуская облако дыма в сторону гостьи. — Сейчас в обморок упадет от запаха «Примы». Может, тебе форточку открыть, принцесса? А то вдруг нимб потускнеет?

Я молча наблюдал за этой сценой, не снимая Гали с колен, но чувствуя, как внутри просыпается холодный интерес.

— Привет, Инга, — я подал голос, и пацаны сразу приумолкли. В этом подвале мой голос имел вес. Мой тон был ровным, почти вежливым. — Проходи. У нас тут, сама видишь, без церемоний. Но гостей мы ценим. Особенно таких... редких.

— Спасибо, Артём, — она улыбнулась мне. Искренне. Наверное, я показался ей самым адекватным в этой своре. Наивная.

— Сеньорита, не обращайте внимания, — я чуть прищурился, сильнее прижимая к себе Галю. — У нас девчонки с характером, жизнь заставила. Но они отходчивые. Правда, Галь?

Галя вместо ответа демонстративно отвернулась и, громко стукнув стаканом о стол, присосалась к дешевому пойлу.

— Слушай, Инга, — Валет снова влез в разговор, развалившись на стуле и глядя на гостью масляными, липкими глазами. — Денис шепнул, ты книжки любишь? Про страсти-мордасти, про грешников и искупление? Так ты по адресу! У нас тут жизнь похлеще любого романа, который ты под одеялом с фонариком читала. Вот Картамаз наш — вылитый герой. И шрам у него на брови настоящий, не грим. Хочешь потрогать?

Инга вдруг оживилась. Тень страха в её глазах окончательно сменилась тем самым фанатичным блеском, который бывает у коллекционеров при виде редкого насекомого.

— Я читала... про таких, как вы, — прошептала она, подаваясь чуть вперед. — Сильных. Теми, кто не боится быть вне закона. Которые сами устанавливают правила и живут по ним, невзирая на мнение толпы.

Я едва подавил желание хмыкнуть. Так вот в чем дело. «Темная романтика». Она пришла сюда не за Денисом, она пришла за «экзотикой». Для неё эта грязь, мат и вонь были просто декорациями к захватывающему сюжету из её книжек про плохих парней. Она видела эстетику там, где была только безысходность и жестокость.

— Книги — это сказки для тех, кому скучно спать в чистых постелях, Инга, — я посмотрел на неё в упор, понижая голос до хриплого шепота. — В жизни правила устанавливаются не кодексом чести, а кулаками и заточками. Здесь нет красивых финалов и уходящих в закат героев. Здесь только похмелье и срок в перспективе.

— Но это же... честно, — прошептала она, окончательно теряя бдительность и буквально впиваясь взглядом в моё лицо.

Глава 3.

Артём Картамазов.

За гаражами воняло старой сыростью, жженой резиной и ржавым железом — густой, удушливый запах окраины, который я чувствовал кожей с самого детства. Сентябрьский вечер быстро остывал, загоняя колючий холод под куртку, но мне было жарко. В груди, где-то под ребрами, ворочалась тяжелая, глухая злость, оставшаяся еще с той злополучной тусовки. Это было чувство хозяина, обнаружившего, что одна из его собак начала лаять на него самого.

Денис Хлынов стоял у облезлой металлической стены, тяжело и неровно дыша. На его скуле, подсвеченной мертвенным светом далекого фонаря, уже наливался багровый след, а из разбитой губы текла тонкая струйка крови, пачкая воротник его затрепанной толстовки. Он не пытался дать сдачи и даже не закрывался. Знал, сука: любое лишнее движение сделает только хуже. Мои пацаны стояли чуть поодаль, в тени высокого забора. Они переминались с ноги на ногу, поглядывая по сторонам, но никто не решался вставить даже слово. В нашей банде за такие «косяки» отвечал лично я. Лично и доходчиво.

Я подошел вплотную, почти касаясь его своим лбом. От Дениса исходил кислый запах пота, дешевой травки и страха — того самого липкого страха, который всегда выдает слабого.

— Ты чё, Хлын, берега попутал? — мой голос звучал негромко, почти вкрадчиво, и от этой тишины пацаны в тени замерли окончательно. — Перед Костылем меня решил выставить лохом? Решил, что ты теперь сам по себе, сука? Что у тебя отдельное мнение появилось?

Я не стал дожидаться ответа. Резко, на выдохе, пробил ему в живот. Денис охнул, звук получился коротким, будто из него выбили весь воздух разом. Он сложился пополам, как дешевый складной нож, и медленно сполз по гофре гаража, сплевывая вязкую, темную кровь в серую дорожную пыль.

— Тём… прости… — прохрипел он, судорожно хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. — Я не хотел… Клянусь. Просто она… она не такая, как те…

— Какая «не такая», блядь?! — я рванул его за шкирку вверх и со всей дури впечатал затылком в дребезжащий металл.

Грохот разнесся по пустырю, спугнув стаю ворон на старом тополе.

— Она такая же шкура, как и все, кто к нам заходит! — я орал ему прямо в лицо, чувствуя, как на виске бьется жилка. — Разница только в шмотках, в маминых деньгах и в том, что она еще не догнала, куда её занесло. А ты из-за этой юбки решил иерархию сломать? Решил, что ты теперь её персональный цербер?

Я брезгливо отпустил его, и он снова осел на корточки. Вытерев руки о джинсы, я достал пачку, вытянул сигарету и чиркнул зажигалкой. Огонек на секунду выхватил из темноты мои сбитые, припухшие костяшки и бледное, перекошенное лицо Дениса.

— Извини, Картамаз… Виноват, — он вытер рот рукавом, размазывая кровь по щеке грязным пятном. — Тупанул. Больше не повторится, отвечаю.

Я глубоко затянулся, выпуская едкий дым вверх, в беззвездное, тяжелое небо. Злость начала понемногу остывать, оставляя после себя лишь презрение.

— Не повторится? Ты мне скажи, Хлын, ты чё, реально в неё втрескался? — я ядовито ухмыльнулся, глядя на него сверху вниз, как на раздавленное насекомое. — Наш Дениска теперь в рыцари записался? Решил «принцессу» от драконов спасать? Ты в зеркало на себя глянь, спасатель хуев. Ты же её первый и погубишь. Твоя любовь — это петля, и ты её уже намылил.

Денис промолчал, отведя взгляд в сторону кучи мусора. Это его молчание, полное какого-то бараньего упрямства, бесило меня даже больше, чем его выходка на хате. Он не понимал, что в нашем мире «любовь» — это слабость, за которую бьют по самому больному.

— Слушай меня сюда, — я наклонился к нему, обдавая запахом табака и холодной решимости. — Еще раз ты выкинешь такой фокус, еще раз заставишь меня перед старшими или соседями оправдываться за твой базар — я тебя сам в этот гараж закатаю. И никакой Костыль тебя не вытащит. Понял?

— Понял, — глухо, почти неразличимо отозвался он.

— А насчет девки… — я выдержал паузу, нарочито медленно стряхивая пепел ему под ноги. — Раз она такая ценная, значит, будет общей. Правила стаи ты знаешь. Если она с тобой — значит, она со всеми нами. Не хочешь делиться — катись нахер с нашего квартала. Ищи себе «принцесс» в другом районе, пока зубы целы.

Я бросил окурок в черную лужу и коротко кивнул пацанам, которые тут же зашевелились, выходя из оцепенения.

— Пошли. У него пять минут, чтобы умыться и не отсвечивать.

Я шел к машине, чувствуя, как на смену ярости приходит странный, зудящий интерес. Инга. Острожская. Фамилия-то какая, звонкая. Что в ней было такого, раз этот торчок Хлынов так фатально поплыл? В голове снова и снова всплывал её взгляд на той тусовке — испуганный, но при этом жадный, ищущий чего-то грязного, «настоящего», запретного.
Она хотела экстрима? Она хотела увидеть жизнь без прикрас? Ну что ж, она её увидит. И Денис со своей жалкой защитой ей в этом точно не поможет.

Следующие несколько дней Хлынов ходил тише травы. Видимо, полученные люли и звон в голове после встречи с гаражом немного вправили ему мозги. Он старался не попадаться мне на глаза лишний раз, но я видел, что его мания никуда не делась. Он постоянно «залипал» в телефоне, забившись в угол, и с какой-то дебильной, мечтательной улыбкой строчил сообщения. Явно переписывался со своей «принцессой».

Мы сидели на кортах у моего подъезда, лениво перекидываясь дежурными фразами. Мимо то и дело проходили люди, стараясь поскорее прошмыгнуть мимо нашей компании, пряча глаза в асфальт. Это давало приятное чувство контроля.

Визуал Артема.

Артём Игоревич Картамазов

Возраст:23 года.

Занятие и влияние: Неформальный лидер одной из уличных группировок, «решала» в своем районе. Не учится и не работает официально, живя по законам силы и понятий. Его «бизнес» — это мелкое крышевание и перепродажа запчастей, но его главная амбиция — тотальный контроль над всем, что он считает своим.