Одна из Одиннадцати

Ночь в Ипатьевском доме

Тиканье часов, тяжёлое, ровное дыхание спящего и слабого Алексея. Изредка с улиц Екатеринбурга доносились сухие и громкие выстрелы. Семья Романовых в этот день пыталась уснуть.

Николай II сидел у стола, в руках была раскрытая книга, но он ее не читал. Его взгляд был устремлён в никуда, в напряжённое ожидание какого-то действия или события. Александра Фёдоровна лежала на кровати, глаза её были закрыты, но веки дрожали от страха. Великие княжны — Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия — устроились на подушках на полу. Алексей тем временем спал, лицо его было бледным и безмятежным.

Вдруг — тихий, но настойчивый стук в дверь. Не грубый удар, а ровная, вежливая серия. Николай поднял голову. Девочки вздрогнули. Александра Фёдоровна резко приподнялась. Алексей испуганно всхлипнул и приоткрыл глаза.

— Кто там? — негромко спросил Николай.

Из-за двери послышался усталый голос:
— Николай Александрович и Александра Фёдоровна. Это я, доктор Боткин. Комендант велел срочно приготовиться к выходу.

В комнате повисла гнетущая пауза. Николай медленно встал.
— Что значит выход? Куда нас снова собираются вести? Сын болен, тем более, ночь на дворе.

Доктор ответил чуть громче:
— Говорят, в городе вновь начались беспорядки. Решили опять перевести вас в безопасное место.

Он говорил уважительно и мягко, но в его тоне слышалась обречённость. Николай обернулся к семье:
— Дети… вставайте. Делайте, что нам говорят.

Татьяна послушно первая поднялась и подошла к Алексею.
— Алексеюшка, вставай, нам нужно собираться. Я помогу тебе одеться.

Ольга и Мария тем временем молча натягивали свои любимые платья. Анастасия схватила с пола любимую собачку, прижимая её к груди. Ее пальцы на мгновение нащупали в складках юбки холодную сталь перочинного ножика — спрятанного еще днем по смутному, страшному предчувствию. Александра Фёдоровна, дрожащими руками поправляя шаль, с трудом выговорила:
— Всё, что сейчас происходит — это настоящее безумие…

Дверь открылась. На пороге появился Яков Юровский. Его лицо было бледным, глаза горели жёстким блеском. За его плечами маячили силуэты вооружённых людей.

— Николай Александрович. Вам и вашей семье необходимо немедленно собираться, время не ждёт, — его голос прозвучал холодно и резко. Он сделал паузу и добавил, прищурившись: — Не заставляйте нас силой вас поторапливать.

Доктор Боткин в этот момент собрал все свои бумаги и иконки на столе, обернулся к великим княжнам и тихо сказал:
— Быстрее, дети. Возьмите всё самое необходимое, а я помогу вам собраться.

Слова доктора, произнесённые с привычной заботой, но с несвойственной ему напряжённой торопливостью, заставили всех двигаться. Воздух в комнате становился густым, тяжёлым для дыхания.

— Нужно помочь Алексею, — твёрдо сказала Татьяна, натягивая тёплую кофту поверх платья.

— Я помогу, — тут же отозвалась Ольга. Её пальцы дрожали, застёгивая пуговицы на собственной блузке.

Мария молча подала отцу тёплые носки и ботинки Алексея. Николай II, лицо которого было непроницаемой маской, опустился на колени перед кроватью сына и начал помогать ему одеваться. Алексей, всё ещё слабый от болезни, смотрел на отца испуганными, полными слез глазами.
— Папа… а куда мы? Мне страшно, — прошептал он.

— Нам нужно быть смелыми, солнышко, — голос Николая дрогнул лишь на мгновение. — Держись за меня.

Анастасия, не выпуская из рук собачку Джой, судорожно запихивала в карман ещё одну маленькую иконку. Её взгляд метнулся к матери. Александра Фёдоровна, не вставая с кровати, с молитвенной сосредоточенностью крестила себя и пространство вокруг. Её губы беззвучно шептали слова молитвы. Потом она с неожиданной силой опёрлась на палку и поднялась.
— Я готова, — произнесла она с ледяным, императорским достоинством, бросая взгляд в сторону Юровского.

— Пора, — отрывисто бросил Юровский и вышел в коридор, давая понять, что разговоры окончены.

Первым вышел Николай II, неся на руках Алексея, который обнял отца за шею и прижался лицом к его плечу. За ним, опираясь на трость, но с гордо поднятой головой, двинулась Александра Фёдоровна. Охранник шёл следом, наготове. Великие княжны и слуги потянулись позже за ними. Ольга и Татьяна шли, обнявшись. Мария несла тяжёлую подушку. Анастасия, прижимая к груди любимую собаку, шла последней, всё оглядываясь на опустевшую комнату, как бы прощаясь.

Доктор Боткин замыкал шествие. Он обвёл взглядом пустую комнату и погасил лампу, переступив порог, тихо закрыл дверь.

В узком и тёмном коридоре их уже ждала новая шеренга вооружённых людей. Тишину нарушал только скрежет шагов по деревянным половицам и сдержанные всхлипывания Анастасии. Их вели уже не к выходу на улицу, а вглубь дома. К лестнице, что вела в полуподвал.

— Куда?.. Почему не на улицу? — вдруг прозвучал испуганный шёпот Марии.

Но ответа не последовало. Охранники лишь плотнее сомкнули строй, подводя их к узкой каменной лестнице, что уходила вниз, в сырую, непроглядную темноту. Николаю пришлось крепче прижать к себе Алексея.

Комната была пуста, голая и неуютная. В столбе пыльного света от единственного зарешечённого окна высоко под потолком танцевали пылинки. Стены были голые, в одном углу стояла печка-голландка.

В центр комнаты кто-то уже успел поставить три простых стула – два рядом и один чуть поодаль. Эта приготовленная, будничная расстановка мебели посреди голого подвала была страшнее любых угроз.

Юровский кивком показал на них:
— Николай Александрович, Александра Фёдоровна. И наследнику. Присядьте. Ожидание может затянуться.

Повисла тяжёлая пауза. Семья поняла всё. Эти стулья в пустом подвале были яснее любых слов. Николай, не выпуская Алексея из рук, медленно подошёл к одному стулу и сел, усадив сына к себе на колени. Александра Фёдоровна, опираясь на палку, с ледяным достоинством опустилась на другой. Третий стул, предназначенный Алексею, так и остался пустым.

Цена сговора

В ту же ночь. Ганина Яма.

Через час после расстрела, грузовики подпрыгивая на ухабах, подъехали к заброшенному руднику. Место было мрачным и безлюдным. Палачи, молчаливые и напряжённые, принялись сгружать окровавленные тела. Работали быстро, озираясь по сторонам: любой шорох в ночном лесу заставлял их вздрагивать.

Яков Юровский руководил процессом, его лицо в свете фонарей было похоже на каменную маску.
— В ту шахту, глубже! — командовал он, указывая на самый тёмный провал. — Обливать кислотой, потом подорвать.

Тела стали сбрасывать в сырую, узкую шахту. Они глухо стукались о стенки, падая в темноту. Работа была жуткой, руки палачей дрожали не только от усталости.

Именно в этот момент к Юровскому подошёл Пётр Ермаков, его заместитель. Лицо Ермакова было бледным и растерянным.
— Яков Михайлович… — он понизил голос до шёпота, перекрывая шум работы. — Их… меньше.

Юровский резко обернулся к нему, глаза сузились.
— Что значит «меньше»?

— Считал дважды. Десять. Десять тел. Одной не хватает. Младшей… той, что вертихвосткой была.

Лоб Юровского покрылся мелкими каплями холодного пота. Он молча оттолкнул Ермакова и сам подошёл к краю шахты. В свете фонаря он стал мысленно пересчитывать окровавленные свёртки, лежащие у его ног. Николай, Александра, Алексей… Ольга, Татьяна, Мария… Боткин, Харитонов, Трупп… Демидова…

Его взгляд метнулся к латышам, которые молча, с каменными лицами, стояли в стороне.
— Круминьш! — крикнул Юровский. — Ты проверял княжон? Все были мертвы?

Янис Круминьш чётко вытянулся по-солдатски. Его лицо не выражало ничего, кроме усталого подчинения.
— Так точно, товарищ комендант. Все. Проверял лично. Пульса ни у кого не было.

— А где тогда одиннадцатое тело? Где Анастасия? — голос Юровского зазвучал сдавленно, в нём заплясали первые нотки паники.

Наступила тяжёлая пауза. Все замерли, переставая работать. Тишину нарушал только треск керосиновых фонарей.

— Может, в доме осталась? — неуверенно предположил кто-то из красноармейцев. — Или по дороге выпала?

— Дурак! — рявкнул Юровский. — Из грузовика она что, выпала? Мы бы услышали!

Ермаков, нервно покусывая ус, предложил своё:
— Может, так и было? Одна из них живая уползла в темноте, когда мы грузили? В лесу сейчас…

Мысль о том, что одна из дочерей царя, раненная, но живая, могла бродить сейчас в этом тёмном лесу, была хуже любого кошмара. Это был провал. Политический крах. Если её найдут белые или крестьяне — всё раскроется. Легенда о спасении начнёт жить ещё до того, как они объявят о казни.

Юровский закрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями. Паника была непозволительной роскошью. Нужно было действовать.
— Молчать! — его голос снова стал стальным и властным. — Ни слова об этом. Никогда и никому. Понятно всем?

Он обвёл взглядом притихших палачей, и в его взгляде было столько угрозы, что все невольно опустили глаза.
— Их было одиннадцать. Все одиннадцать мертвы. И все одиннадцать будут уничтожены здесь. Ясно?

Он сделал паузу, давая приказу улечься в сознании подчинённых.
— Ермаков, Новиков — бегом к грузовику! Прочешите дорогу назад. Ищите! Если найдёте — живой или мёртвой — немедленно сюда. Остальные — продолжайте работу. Заливайте кислотой то, что есть.

Он подошёл к ящику, где лежали личные вещи и драгоценности, изъятые из одежды. Его взгляд упал на маленькую серебряную брошь, пару серёжек. Юровский судорожно схватил несколько предметов, которые могли принадлежать молодой девушке, и швырнул их в общую кучу вещей, предназначенных для сокрытия.
— Этого будет достаточно, — пробормотал он себе под нос. — Они найдут её вещи здесь. Этого хватит, чтобы доказать, что она была здесь. Что она мёртва.

Латыши, Янис и Карлис, переглянулись. Их молчаливый сговор оказался опаснее, чем они думали. Они не спасли жизнь — они создали проблему, которая могла уничтожить их всех.

А в это время два красноармейца, уже смертельно напуганные, скакали на грузовике обратно по тёмной лесной дороге, вглядываясь в придорожные канавы, ожидая увидеть в каждом тенечке призрак раненой княжны.

На рассвете они вернулись замерзшие, опустошённые и беспокойные из-за всей ситуации.
— Никого, Яков Михайлович. Ни следов, ни крови. Как сквозь землю провалилась.

Юровский не стал их ругать. Это было хуже. Он просто долго смотрел на них, а потом медленно перевёл взгляд на лес, черневший за спинами солдат. Лес молчал.
— Значит, жива, — тихо произнёс он. Фраза повисла в морозном воздухе. — И где-то здесь.

Именно в этот момент приказ «молчать» превратился во внутренний, личный приказ «найти». Он стал навязчивой идеей. Пропавшее тело Анастасии стало его личным призраком, единственной не сданной позицией в безупречно спланированной операции и ее нужно было, как можно быстрее найти пока не поползи слухи, что царская дочь жива.

Твердая точка

Тишина, наступившая после ухода повозки, была страшнее выстрелов. Она была густой, живой, звенящей в ушах. Смерть отступила, но ещё не решила, стоит ли забирать свою добычу.

Первым пришло ощущение холода. Сырость от земли проступала сквозь тонкую ткань платья, впитываясь в кожу, в кости. Это заставило её вздрогнуть и сделать первый, короткий, судорожный вдох.

Сознание возвращалось волнами, как прилив.

Сначала — только животные ощущения: боль в виске, тупая и раскатистая. Тошнота, подкатывающая к горлу. Неподвижность тела, тяжёлого, как чугунная болванка.

Затем — звуки: шелест листьев над головой, далёкий крик птицы, собственное хриплое, прерывистое дыхание.

И наконец — память. Она обрушилась не картинами, а вспышками-ударами: Белые платья сестёр, мелькающие в дыму. Лицо отца, резко оборачивающегося. Грохот, от которого закладывает уши. Горячие брызги на лице. Не свои.

Анастасия не закричала. Горло свела судорога, и из груди вырвался лишь тихий, бессильный стон. Она попыталась пошевелиться — тело не слушалось, отвечая тупой болью во всём существе. Она лежала на боку, подогнув ноги, в колючих зарослях папоротника.

Инстинкт оказался сильнее шока. Пальцы, почти без её участия, наткнулись на холодный металл фляги. Она с трудом открутила крышку, расплёскивая воду. Запах металла и старой кожи смешался с запахом сырой земли. Она припала к горлышку и сделала несколько мелких, жадных глотков. Вода показалась ей вкусом жизни.

Другая рука, будто сама по себе, полезла в складки юбки и сжала гладкую костяную ручку ножика. Не чтобы резать или угрожать — просто чтобы чувствовать. Этот твёрдый, знакомый холодок в ладони был единственной реальной точкой в расползающемся мире. Он был связью с тем «до», с той девушкой, которая ещё днём, по смутному предчувствию, спрятала его. Теперь это был её единственный свидетель и последнее оружие.

Потом она нащупала хлеб. Он был чёрствым, как камень. Она сунула его в рот и стала сосать, пытаясь размочить слюной, скобля по нему передними зубами. Есть по-настоящему не было сил.

Наступила ночь. Холод сменился пронизывающей, костной стужей. Все кости ныли, зуб на зуб не попадал. Она попыталась зарыться в груду сухих листьев и папоротника, как зверёк, стараясь укрыться от сырости. Даже во сне её пальцы не разжимали рукоять. Сон был тяжёлым и прерывистым. Её мучили кошмары, в которых дым из подвала смешивался с лесным туманом, а ветки деревьев хватали её за руки, как цепкие пальцы палачей. Она просыпалась от собственного стука зубов или от хрипа в груди.

Утро пришло серое, мокрое от росы. Она вся промокла. Боль в голове сменилась оглушающей, пульсирующей тяжестью. Жар сменялся ознобом. Она понимала — это плохо. Очень плохо.

Она попыталась осмотреться впервые. Овраг был глухим, крапива жгла кожу, когда она попыталась выбраться. Ползти не было сил. Мысль о том, чтобы крикнуть о помощи, вызывала животный ужас. «Найдут. Убьют. Добьют».

Весь второй день она провела в полусне-полузабытьи. Мухи садились на её лицо, на запёкшуюся кровь в волосах. Она была слишком слаба, чтобы отогнать их. Она допила последние капли из фляги. Сосущая пустота в желудке уже почти не чувствовалась, сменившись общей слабостью. Но нож оставался в её руке, немой укор и немое же обещание.

К вечеру второго дня она перестала дрожать. Ей стало странно, обманчиво тепло. Она уже почти не чувствовала холод земли. Это был плохой знак. Сознание начинало уплывать. В голове мелькали образы тёплой комнаты в Царском Селе, мамины руки, поправляющие одеяло... Пальцы наконец разжались, выпуская костяную рукоять. Она упала на влажную землю беззвучно.

Она умирала. Тихо, одиноко, в грязном овраге, как брошенный щенок. Её жизнь не окончилась в том подвале от пули. Она медленно и мучительно утекала из неё здесь, по капле, вместе с холодом и голодом.

Именно в этот момент, когда веки её уже готовы были сомкнуться навсегда, на краю оврага послышался скрип ветки и тяжёлый, осторожный шаг.

И тихий, ошеломлённый возглас на чистом русском языке:
— Батюшки светы... Дитятко... Да ты живая?..

Но у Анастасии уже не было сил ни ответить, ни испугаться. Она лишь бессознательно повернула голову на звук, и в её потухших глазах ничего не отразилось. Её спасение пришло в самую последнюю, отчаянную секунду.

Рапорт о шепоте в лесу

На следующий день после расстрела. Кабинет начальника Екатеринбургской ЧК.

Помещение тонуло в сизом табачном дыму. Воздух был спёртым и тяжёлым, пах махоркой, дешёвым сургучом и страхом. За массивным дубовым столом, заваленным бумагами, сидели трое: Филипп Голощёкин, начальник областной ЧК, только что вернувшийся из Перми; Яков Юровский и Пётр Ермаков. Последний нервно перебирал пальцами край стола. Юровский сидел, вглядываясь в пламя керосиновой лампы, его лицо было серым и осунувшимся.

Голощёкин медленно отложил в сторону папку с докладом.
— Нельзя оставлять их на Ганиной Яме, — его голос, тихий и безэмоциональный, резал тишину, как нож. — Чехословацкий корпус в двух шагах. Любой отступающий красноармейец за паёк и жизнь проведёт их прямо к яме. Да и белые могут нагрянуть в любой момент. Нужно перезахоронить. Окончательно и срочно.

Юровский молча кивнул, не отрывая взгляда от огня. Его собственное, тщательно скрываемое беспокойство лишь усилилось.

— А с проверкой всё ясно? — вдруг спросил Голощёкин, впиваясь взглядом в Юровского. — Все на месте? Никаких... несоответствий? Никаких слухов?

Наступила тяжёлая пауза. Было слышно, как за окном шумит дождь.

— Филипп Исаевич, я докладывал, — голос Юровского прозвучал неестественно ровно, выученно. — Одиннадцать трупов. Все. Их не опознать. Серная кислота и огонь сделали своё дело. Никаких несоответствий нет.

Ермаков молча смотрел в стол.

— Мне доложили иначе, — Голощёкин откинулся в кресле, сделав паузу для эффекта. Его голос стал тише, почти интимным, отчего слова обрели особую, леденящую весомость. — Знаешь, что по деревням шепчут? Не кричат — шепчут. Из избы в избу, как сквозняком.
Он наклонился вперёд, и свет лампы выхватил жёсткие складки у его рта.
— Шепчут, Яков Михайлович, будто земля на Ганиной Яме стонать начала. Будто баба одна, из Коптяков, мимо шла на рассвете — а из-под земли, из самой сырости, голос слышит, тонкий-тонкий: «Сестрица… испить…». Она, дура перепуганная, небесам молиться стала, ведёрце с росой у ручья оставила. А чуть свет — твои люди уже все овраги обыскивают. И шепоток пошёл…
Голощёкин сделал паузу, давая им впитаться.
— Шепчут, будто земля ту кость, царскую, не приняла. Будто счёт не сходится. Одной не хватает. Самой, понимаешь, младшенькой. Слухи, Яков Михайлович… Слухи уже за нас кости пересчитывают.

— Вздор! — его голос сорвался на крик. Он ударил кулаком по столу. — Старая карга от своего же страха тени пугается! В темноте ей что угодно померещиться могло — и голоса, и ведёрца. У бабки этой рассудок от страха заклинило, вот она несёт чушь, а вы её за правду принимаете!

Он почти выкрикивал эти слова, убеждая не столько Голощёкина, сколько самого себя. «Бред старой бабы. От сырости и темноты голова идёт кругом. Ничего не было. Никто не выжил». Любая иная мысль была смертельным приговором лично для него.

Голощёкин изучающе посмотрел на него, потом перевёл взгляд на молчавшего Ермакова.
—Пётр? — произнёс он вопросительно.

Ермаков медленно поднял на него глаза.
— Все одиннадцать тел были в яме, Филипп Исаевич, — глухо, но твёрдо подтвердил Ермаков, поднимая глаза. — Путаницы быть не может. Их все перезахоронили.

Он сказал это без колебаний. Солидарность с Юровским в этом вопросе была для него вопросом выживания.

— Ладно. Значит, так и доложим в Москву. «Задача выполнена. Вся семья и прислуга ликвидированы. Останки уничтожены». — Он сделал многозначительную паузу. — А теперь займёмся перезахоронением. Надо найти новое, глухое место. И сделать это бесшумно. Сию же ночь.

Он развернул карту Урала. Луч от лампы выхватил из полумрака извилистые линии дорог, болот и редких деревень.

— Здесь, — палец Ермакова с нажимом ткнул в точку в стороне от основных трактов, в районе заброшенных рудников у старой Коптяковской дороги. — Глушь, болота. Ни дорог, ни жилья. Даже лесники туда не ходят.
Юровский наклонился, всматриваясь.
— Почва? — спросил он коротко. Его ум уже переключился на технические детали.
— Глинистая, — ответил Ермаков, который лучше знал местность. — Вязкая. Быстро затянет. И рудная жила рядом — если когда и начнут копать, подумают, что шахта старая, кости — от забойщиков.
Голощёкин кивнул, удовлетворённо. Место было не просто удачным — оно было символичным. Заброшенная шахта для заброшенной династии.
— Хорошо. Значит, Коптяковская дорога. Юровский, веди людей. Бери своих, самых проверенных. И лопаты — не наши, армейские. Возьми у дорожников, со склада. Чтобы железо не звенело.

Юровский молча кивнул, поднялся и вышел, чтобы отдать первые распоряжения.
Он оказался на холодном, тёмном крыльце. Дождь уже кончился, и в разрывах туч проглядывала бледная, безучастная луна. Он сделал глубокую затяжку, но дым не принёс успокоения.
«Коптяковская дорога… — мысленно повторил он. — Глушь. Болота. Чтобы навсегда».
Но вместо облегчения его сдавила новая, тошнотворная мысль. А если она жива? Тогда они везут десять тел в новую могилу, а одиннадцатое — раненое, дышащее — бредёт сейчас где-то в этом чёрном лесу. И эта мысль будет теперь вечно шевелить землю на Коптяковской дороге, не давая ей улечься окончательно.

Он резко стряхнул пепел, отогнав видение. Нет. Он не может так думать.
Дело было закрыто. Официальная версия должна была победить. Она стала его единственной защитой.

Яков Юровский спустился с крыльца и зашагал по тёмному коридору к телефону. Его преследовал образ: бледное, испуганное лицо великой княжны Анастасии. Он изо всех сил заставлял себя верить, что это всего лишь призрак, порождённый усталостью.

Тем временем Голощёкин, оставшись один, медленно разорвал вчерашний рапорт с упоминанием «неподтверждённых слухов из Коптяков» и бросил клочки в печку. Пламя жадно лизнуло бумагу, обратив сомнения в дым.
Дело было закрыто.

А тем временем в двадцати верстах от этого крыльца, в избушке на краю болота, в эту самую минуту Анастасия Романова впервые за двое суток открыла глаза.

Последняя ниточка

Анастасия резко проснулась от того, что кто-то тронул её плечо. Сердце заколотилось в груди,как пойманная птица. Она метнула взгляд по сторонам, не понимая, где находится. Низкий бревенчатый потолок, закопчённые стены, тусклый свет из маленького окошка. Она лежала на широкой лавке, укрытая дерюгой.

Над ней склонился старик в поношенной рубахе. Морщинистое лицо, седая, всклокоченная борода, но глаза — выцветшие, усталые и на удивление очень добрые.
— Не пугайся, дитятко. Свои, — тихо сказал он. — Видать, дурной сон приснился.

Анастасия отшатнулась, прижимаясь к стене. В горле стоял ком. Она пыталась что-то вспомнить, но в голове были только обрывки: вспышки выстрелов, тёмный подвал, крики...
— Молчи, молчи, не тужь, — старик протянул ей деревянную кружку с парящим отваром. — Попей малость. Травка успокаивает.

Дрожащими руками Анастасия взяла кружку. Пахло мёдом и чем-то горьковатым. Тёплая жидкость обожгла губы, но странным образом уняла дрожь в теле.
— Меня Михаилом звать, — сказал старик, садясь на табурет рядом. — Нашел тебя в лесу, у оврага. Чуть живая была. Думал, кончилась. А нет, Господь помиловал.

Анастасия смотрела на него широко раскрытыми глазами, всё ещё не в силах вымолвить ни слова.
— Кто ты и откуда — твоя печаль, — покачал головой Михаил. — Вижу, не простая ты. Манеры барские, ручки белые... Видать, из господ. Он вздохнул. — Только у меня запомни: здесь ты никто. Простая девка и звать тебя Настя, моя дальняя родственница из города. Сирота. Заболела и память отшибло. Так и будем говорить, коли кто спросит.

Михаил поправил одеяло на ней, и это простое движение заставило Анастасию расплакаться — тихо, беззвучно, слёзы текли по щекам сами собой.
— Поплачь, поплачь, легче станет, — прошептал старик. — Только смотри, на улице не показывайся, пока силы не окрепнут. И язык на замок. У нас тут одна соседка, Аринка, больно любопытная. Учует чужого — всему селу раструбит.

Анастасия кивнула, с трудом сдерживая рыдания. Она снова легла, укутавшись в дерюгу, и закрыла глаза. Впервые за долгое время она чувствовала себя не в безопасности, а под защитой. Хрупкой, ненадёжной, но такой желанной.

Но долго спать ей было не суждено. Сквозь дрёму и усталость начало пробиваться настойчивое, унизительное чувство — сосало под ложечкой. Сначала тихо, фоново, а потом всё настойчивее. Голод. Он был таким же острым и реальным, как и всё, что случилось с ней.

Она лежала с закрытыми глазами, пытаясь игнорировать пустоту в животе, прислушиваясь к ночным звукам избы: потрескивание угасающей в печи лучинки, мерное похрапывание Михаила за перегородкой. Но желудок не унимался.

В конце концов, она не выдержала. Осторожно, стараясь не скрипнуть половицами, Анастасия поднялась с лавки. В полумраке она различила на столе краюху чёрного хлеба и глиняный крынку. Дрожа от холода и чувства, будто она совершает что-то запретное, она отломила маленький, твёрдый кусочек, обмакнула его в молоко и положила в рот.

Простой вкус хлеба и молока показался ей самым изысканным яством на свете. Она стояла в темноте чужого дома, жуя украденный у самого себя кусок, и понимала, что её новая жизнь началась именно с этого — с тихого голода в ночи.

Внезапно за её спиной чиркнула спичка, и мягкий свет огарка озарил горницу. Анастасия застыла с куском во рту, словно птица, попавшая в свет фонаря. Сердце упало. Она медленно обернулась.

На пороге своей горницы стоял Михаил. При свете свечи его морщинистое лицо казалось вырезанным из старого дерева. Его взгляд скользнул по лицу Анастасии, по куску хлеба в её руке, по крынке на столе.

Анастасия ждала. Ждала крика, упрёков, может, даже гнева. Но Михаил лишь тяжело вздохнул. Поставил свечу на стол и, не говоря ни слова, подошёл к печи. Он снял с заслонки чугунок, из которого повалил сытный, мясной пар.

—Садись, — сказал он без упрёка, но и без ласки. Голос его был хриплым от сна. — Раз уж поднялась, так ешь по-человечески, а не ворованными крохами.

Он налил в миску густых щей, положил кусок мяса и отрезал уже новый, не тронутый ломоть хлеба. Поставил перед Анастасией.
—Голод — не порок, — Михаил присел на лавку напротив, и его лицо в дрожащем свете свечи смягчилось. — А вот кража — да. Запомни, детка: в этой избе еда всегда найдётся для тех, кто под этой крышей живёт. Просить не зазорно. А воровать — последнее дело.

Анастасия не могла вымолвить ни слова. Стыд, облегчение и щемящая благодарность подступили комом к горлу. Она молча опустила голову над миской, и горячие слёзы закапали прямо в щи.

Она ела. Ела, сдерживая рыдания, и этот простой ужин, поданный без упрёка, стал для неё большим прощением и большим уроком, чем любое наказание. В ту ночь она поняла не только горечь своего падения, но и вкус настоящей, суровой, спасительной человеческой доброты.

Перед сном она нащупала в складках юбки холодную костяную рукоять ножа. Не вынула. Просто коснулась. Это была последняя ниточка, связывающая её с той, прежней жизнью. Завтра придётся её обрезать.