Одна в большом городе

Глава 1. Умирающий август на заднем сиденье

Август полз к своему завершению, как дохлая муха на подоконнике – медленно, липко, с прохладным запахом осени. Дождь лупил по крыше старого седана, словно хотел пробить крышу. Стекла запотели настолько, что мир снаружи превратился в размытый акварельный взрыв: серые дома, черные лужи, красный глаз светофора, размазанный в кровавый блин. Маша сидела на заднем сиденье верхом на своем парне, ее белокурые волосы прилипли к щекам мокрыми змеями.

Он называл ее Маня. Маня, которая сейчас двигала бедрами так, как будто хотела вытрахать из себя последние дни лета.

Ее звали Маша, но для него она всегда была Маней – деревенской девчонкой, с которой он познакомился на дискотеке в ДК. Ее парню Вовчику, было двадцать два, он уже работал на ферме, поэтому пахло от него всегда сеном, потом и машинным маслом. Даже сейчас, когда его член был внутри нее, а пальцы с силой впивались в ягодицы – от него все равно пахло маслом и разливным пивом.

Маша закусила губу, чтобы не закричать, не от удовольствия – от скуки. С ним она кончала разве что по пьяни, а сейчас она была трезвая, как стекло, но двигалась усердно, потому что знала: если не будет стонать и извиваться, он обидится, а в гневе он страшный. Один раз ударил ее по лицу за то, что она сказала «не хочу». Тогда она ходила с фингалом неделю, врала матери, что упала с велосипеда, хотя даже велосипеда у нее не было.

– Сильнее, – выдохнул он ей в шею, – давай, Маня, не спи.

Она зажмурилась и представила, что на ее месте кто угодно, только не она. Какая-нибудь кинозвезда, которой платят миллион за этот фальшивый оргазм или она уже мертвая, мертвой было бы проще.

Салон машины пах сыростью, прелыми ковриками и их грязным сексом. Этот запах уже въелся в обивку, как клеймо. Они трахались здесь каждую субботу, пока Машина мама думала, что она гуляет с подругой. Подруги у Маши не было, был только Вовчик со своей раздолбанной «Ладой» с оторванным зеркалом и плесенью под сиденьями.

Он кончил первым, как всегда, глухо застонав, впившись зубами в ее плечо, а Маша почувствовала, как внутри разливается теплое, но такое чужое, никому не нужное. Она замерла на секунду, потом слезла с него и села рядом, на мокрое от пота сиденье. Между ног потекла тонкая белая струйка, она не стала ее вытирать, пусть течет.

– Хорошо, – сказал он, откидываясь на спинку.

Его член уже обмяк и лежал на животе, как маленькая сонная мышь. Маша отвернулась к окну и нарисовала пальцем на запотевшем стекле кривой цветок. За стеклом дождь поливал ржавый забор, август плакал, готовясь уступить место осени.

– Слушай, – сказала она, не оборачиваясь, – я поступила.

Он не понял, пошевелился, застегивая джинсы.

– Куда поступила?
– В институт, в столицу, на дизайнера.

Тишина стала такой плотной, что дождь зазвучал громче. Он медленно повернул голову. Его глаза – маленькие, свинячьи, всегда немного удивленные – налились чем-то темным. Она знала этот взгляд, так он смотрел на теленка, который сломал ногу: с жалостью и раздражением.

– Ты че, шутишь?
– Нет, извещение о зачислении пришло вчера. Я уже билеты купила.

Она соврала про билеты, их она купит завтра, но от этого было не легче. Проще бы ему голову отрубить, чем сказать правду.

Он схватил ее за запястье, с силой, до хруста.

– На кой хер тебе этот институт? Ты че, умная, да? В школе тройки одни получала.
– Вова, больно, – она попыталась вырвать руку, но он сжал еще сильнее.
– Я спрашиваю: на кой? Сидела бы здесь, вышла бы за меня, родила бы детей. Я ж тебя люблю, дура!

Она посмотрела на его пальцы – грязные ногти, мозоли, въевшаяся земля. «Любит. Он любит, как старую лопату – привык, и выбросить жалко, и держать в руках противно.»

– Отпусти, – сказала она тихо, – все равно уеду.

Он отпустил, но не руку. Он отпустил ее затылок – а потом его кулак прилетел в подголовник, в двух сантиметрах от ее виска. Подголовник хрустнул и сломался.

– Уедешь, сука? – заорал он, слюна брызнула ей на лицо. – Да кто тебя там ждет? Ты – никто! Ты – деревенская дуреха, поняла? На тебя там будет всем плевать и ноги твои грязные, и... – он задохнулся от злости, схватил ее за волосы и дернул так, что она уткнулась носом в сиденье. – Ты без меня пропадешь!

Она не плакала, слезы были бы слишком большим подарком для него. Она просто лежала лицом в вонючую ткань и ждала, когда он устанет. Он быстро устал, отпустил, вышел из машины, хлопнул дверью так, что задребезжали стекла. Постоял под дождем, потом залез обратно на водительское сиденье. Молча закурил, выдохнул дым в треснувшее лобовое стекло.

Маша села, поправила сползшее платье. Трусы она так и не нашла – они завалились куда-то под сиденье, ну и черт с ними. Она расчесала волосы пальцами и сказала в спину:

– Я поеду в воскресенье.
– Поезжай, – глухо ответил он, – мне вообще насрать.

Она знала, что это не так. Через час он разрыдается, через два приползет к ней домой с дурацким букетом полевых цветов, через три они будут мириться в этом же занюханном авто, и он скажет: «Я буду приезжать к тебе каждые выходные, вот увидишь, у нас все получится». Она, естественно, кивнет, потому что так проще, да и спорить с ним все равно что биться головой о бетонную стену, стена всегда выигрывает.

Дождь начал стихать, где-то за тучами пробился робкий солнечный луч – такой жалкий, что лучше бы его не было. Он выхватил из полумрака ее босые ступни на грязном коврике, размазанную тушь под глазами, синяк на запястье – будущий, но уже лиловый. Маша посмотрела на этот луч и подумала: «Через неделю я уеду, буду уже далеко от всего этого дерьма, там я стану другой».

– Поехали домой, – сказал он, не оборачиваясь, – мать ругаться будет.

Она кивнула, натянула платье пониже, чтобы скрыть следы его пальцев на бедрах. Машина чихнула, завелась и поехала по мокрой дороге, оставляя за собой два колеи в грязи. В зеркале заднего вида отражалось ее лицо – молодое, красивое и пустое.