Охота на золушек

Глава первая

- Мама, нам жрать нечего! – кричу я, окончательно выходя из себя.

Наверное, ей стыдно. Она стоит, потупив взгляд, сжимая в руках этот дурацкий брендовый пакет с новыми туфлями, и молчит. Ситуация сюрреалистичная: я, девятнадцатилетняя девица, отчитываю взрослую женщину, собственную мать, за то, что она потратила последние деньги на сотые по счету туфли.

Мама никогда не умела быть взрослой и ответственной. Мне казалось это милым: папа оберегал ее, окружил заботой и, казалось, сам кайфовал от того, что такой сильный и умный, а она – творческая, эмоциональная, немного наивная глупышка. Но вот папы не стало, и все умиление испарилось.

Я не могу, не могу нести ответственность за нас обеих!

- Сколько можно, мама?! Я должна учиться, заниматься домом, потому что у тебя никогда нет времени даже загрузить стиралку, а теперь еще и зарабатывать, чтобы мы не умерли с голода!

Я распахиваю холодильник, демонстрируя пустые полки.

- Тебе не пришло в голову, что стоило купить продуктов?! Или оплатить коммуналку?! Нет! Тебе плевать! Зато ты купила туфли! Они хоть кожаные?! Кожаные можно сварить и сожрать, потому что другой еды у нас нет!

- Лен… ну прости, мне было грустно…

- Это мне грустно, потому что у меня безответственная мать! Папа сгорел бы со стыда, если бы видел, как ты ведешь себя! Повзрослей, тебе не восемнадцать, это ТЫ должна нести ответственность за семью, а не я!

- Папа никогда не попрекал меня деньгами!

- Да потому что они у него были! А если не было, он шел и зарабатывал! Или ты думаешь, ему было в кайф ездить по вахтам и командировкам? Он оплачивал твои хотелки! И умер на работе, потому что ты не давала ему передышек!

Я не собиралась этого говорить, и резко умолкаю. Пожалуй, перебор. Мама резко разворачивается на каблуках и выходит из кухни. Сначала я думаю, что она уходит к себе, но когда сквозняк с грохотом захлопывает входную дверь, понимаю, что она ушла.

Знаю, я зря все это сказала. И на самом деле я не думаю, что папа умер из-за нее, но я так устала! Сессия, тотальное безденежье, куча проблем. Мы уже два года пытаемся выжить, но сейчас я чувствую, как силы подходят к концу. Сбережения папы закончились еще полгода назад, и все это время мы живем на мою стипендию и крайне нестабильный заработок мамы. Но даже с ним могло бы быть легче, если бы мама не тратила последнее на ерунду!

Туфли?! Сколько у нее их? Десятки! Шкаф ломится!

А в прошлом месяце она потратила десять тысяч на всевозможные краски. Да, это ее рабочий инструмент, но она не написала ни одной картины с тех пор! И продала только одну, за какие-то копейки.

Каждый раз, когда я об этом думаю, то злюсь.

Мама неплохой художник. У нее есть стиль, вкус, фантазия. Она может выдавать шедевры, зарабатывать, как и ее друзья, огромные деньги. Но увы: акриловые и масляные картины она продавать не умеет, а рисовать в цифровом формате не хочет. Считает, что пиксели убивают в рисунках душу и божью искру. Папе даже нравилась ее старомодность, а меня бесит!

Если бы она брала хоть один цифровой заказ в месяц…

Я уныло смотрю в холодильник и закрываю дверцу. Толку смотреть на пустые полки? У нас не осталось даже картошки, на ужин я нашла слегка пожухлую цветную капусту и надеялась, что сообщение «купи продуктов домой» мама получит раньше, чем профукает остаток денег.

Стипендия через два дня, но эти два дня еще надо как-то прожить.

Нет, папе не стыдно. Папе – если он нас сейчас видит – ужасно грустно, потому что мы полностью провалили главный экзамен в жизни. Мы как домашние растения, которые перестали поливать.

За окном темнеет. Мама наверняка у кого-то из многочисленных подружек, она частенько остается у них. Где-то внутри противно грызет душу червячок беспокойства. Я долго смотрю на телефон, но так и не могу перебороть злость.

Я очень устала. Изо всех сил стараясь, разрываясь между мамой, универом и работой, я пыталась быть хорошей дочерью, успешной студенткой и прилежной хозяйкой. Но провалила все. Дом превратился в унылое депрессивное место, и даже солнца в нем стало меньше. Мама окончательно перестала со мной общаться. А универ…

Наверное, учебу придется бросить, чтобы выйти на работу. Может, удастся взять академ.

Порой я думаю: а если уехать? Оставить маму одну, переехать в общежитие или снять квартиру. Может, тогда она хоть немного повзрослеет? Научится, через шишки, ошибки и боль, быть взрослой и ответственной за свою жизнь?

Потом в голове звучит разочарованный папин голос: «Ну что же ты, Ленка, маму нашу бросила?». И я снова отмахиваюсь от продиктованных смертельной усталостью мыслей.

«Не забудь, что тебе завтра к врачу в 14:00», - пишу я сообщение, и оно становится компромиссом между совестью и обидой.

Прочитано. Что ж, она хотя бы в порядке.

Вряд ли мама вернется домой среди ночи, но я все равно сворачиваюсь клубочком на крохотном диванчике в кухне, стараясь игнорировать голодные боли в желудке.

Иногда мне тоже хочется спросить у папы «ну что же ты, пап, бросил нас с мамой?».

Но он уже не сможет ответить.

Григорий

- Тебе двадцать лет, Егор! Я в твоем возрасте уже пахал, как проклятый! А ты на что способен? Ты хоть что-то умеешь или только карточкой махать?

Сын что-то недовольно бормочет. Нотации отца, должно быть, его раздражают, но придется потерпеть. Из шести дней первой недели лета он приходил домой под утро пьяный… пять раз. В один день не пришел, не хватило силенок. Охране пришлось забирать его из уже закрывшегося клуба.

Девушки, выпивка, вечеринки, машины – Егор не отказывает себе ни в удовольствиях, ни в отцовских деньгах. И ему, Григорию Ворошилову, это порядком надоело. Он совсем не так представлял себе подросшего сына. Мечтал, что тот поможет с бизнесом, а вскоре и вовсе встанет у руля. Не захочет с бизнесом? Пусть строит независимую карьеру, он поможет стартовым капиталом и связями.

Глава вторая

Когда я просыпаюсь, то понимаю, что мама не возвращалась. В коридоре нет ее обуви, постель заправлена, подушки разбросаны точно так же, как когда мы ссорились. Телефон молчит, ответа на мое сообщение нет. Я пробегаюсь по всем маминым аккаунтам и страничкам, чтобы проверить, была ли она онлайн, но все они как одна сообщают, что в последний раз она была в сети в середине ночи.

Начинаю нервничать. Внутри все холодеет, и хоть умом я понимаю, что паника преждевременна, сложно объяснить это сердцу. Отмахиваясь от мрачных мыслей «А что если это был наш последний разговор?», я методично обзваниваю всех ее подруг.

Она просто уснула у кого-то в гостях, вот и все. Приехала к подружке, жаловаться на тяжелую жизнь и черствую дочь, заболталась за бокалом вина и уснула, не глядя в телефон. Еще слишком рано, чтобы начать волноваться.

Но, по мере того, как я обзваниваю всех, чьи номера у меня в контактах, паника набирает обороты, сминая под собой дамбы разума. Я чувствую, как дрожат руки и бухает сердце в груди. Мама никогда не влипала в опасные истории, несмотря на легкомысленность и некоторую инфантильность. У нее есть голова на плечах, во всяком случае в вопросах, касающихся безопасности.

Но я все равно чувствую, как готова разреветься.

Идти в полицию? Мы не в американском сериале, никто не будет искать ее спустя… шесть часов спустя последнего захода в сеть. Черт! Мама!

Я одновременно злюсь, нервничаю и мысленно клянусь никогда больше не ссориться с ней так сильно. С напряжением вслушиваюсь в звуки за дверью и постоянно звоню, звоню, звоню… но ее телефон выключен. В этом тоже нет ничего особенного: зарядник остался дома и торчит из розетки, но в такие моменты видишь плохое даже в обычном и логичном.

Когда раздается звонок, я подпрыгиваю. Но на экране незнакомый номер, и за ту секунду, что проходит между нажатием кнопки «Ответить» и соединением, я успеваю вообразить самое худшее.

Поэтому, когда слышу голос мамы, как обычно беззаботный и довольный, едва не отключаюсь от накатывающего головокружительного облегчения.

- Ленок, привет!

- Ты где была?! Почему дома не ночевала?!

- Дочь, не начинай, я – взрослая самодостаточная женщина, где захотела, там и переночевала. А вот чтобы рассказать, где я захотела, сейчас звоню.

- Ну и?

- Слушай, очень не хочу по телефону. Разговор личный, серьезный, ну такой знаешь, типично мамский.

На всякий случай я напрягаюсь. Типично мамский? Точно не для моей. Она хорошая мама, но не та, кто будет рассказывать дочери о сексе, давать советы про мальчиков и помогать выбирать костюм на первое сентября в институте.

- Ну так приезжай домой, поговорим.

- Сама же говорила, дома нечего есть. Давай позавтракаем у моего друга. Я тебе скажу адрес… Подожди.

Я слышу мамин голос, доносящийся будто издалека. Она явно с кем-то говорит, зажав микрофон. Не могу разобрать ни слова, но, кажется, ее собеседник – мужчина.

- Детка, вызову тебе такси, общественным транспортом добраться сложно.

- Мам, что происходит?

Наверное, в моем голосе слышатся очень испуганные интонации, потому что мама спешит меня успокоить:

- Нет-нет-нет, ничего плохого не случилось! Просто я поехала в гости к друзьям, и хочу тебя с ними познакомить. Тут очень хорошо: свежий воздух, красивые места, у тебя же выходной? Вот и отвлечешься. Скину номер такси, когда подъедет, ладно?

- Мам, ты что, с мужчиной?

Мама вздыхает.

- Давай ты приедешь, я все тебе объясню.

- Мама!

- Лен, я же сказала: разговор личный и непростой. Приезжай, все сама услышишь и обдумаешь. Хорошо?

- Хорошо, - после долгой паузы отвечаю я.

- Вот и супер! Как раз будет готов завтрак. Целую, жду.

Я еще долго слушаю в трубке гудки, не до конца осознавая, что чувствую. Радость и облегчение: мама жива, с ней все в порядке и она вполне довольна жизнью. Тревогу: у кого она ночевала и что там за друг?

А еще обиду.

Она у мужчины. У другого мужчины. Папа умер два года назад, можно ожидать, что яркая красивая молодая женщина недолго пробудет одна. Но для меня словно прошло несколько месяцев. Как будто еще весной мы все вместе завтракали на кухне. Когда-то давно я клялась, что не буду эгоисткой. Что когда мама захочет снова выйти замуж, я с улыбкой приму ее мужчину – если он будет достойным человеком, конечно. Мне не нужен второй отец, но я не буду как те дети из дурацких фильмов, рушить мамину судьбу из эгоизма и тоски.

Оказывается, обещать гораздо проще, чем делать.

Пока не приходит смс «Выходи. Номер машины 424, черная киа», я меряю шагами квартиру. Одновременно и злюсь, и нервничаю, и стыжусь. Кажется, я не до конца верю в реальность происходящего. Все это должно оказаться шуткой, маминым приколом, на худой конец местью за жестокие обвинения, сорвавшиеся вчера с губ. Маленькая истеричная девочка во мне никак не может смириться с неизбежным.

Когда я спускаюсь, то вижу одну-единственную черную «киа» перед подъездом. Ощущение грядущих неприятностей усиливается: машина явно дорогая. Блестящая, идеально чистая, словно только что из салона. Когда я подхожу, водительская дверь открывается и суровый мужчина в черном костюме кивает мне.

- Елена?

- Да.

- Прошу. – Он открывает передо мной дверь пассажирского сидения.

Наверное, не стоит вот так садиться в незнакомую машину, но я настолько в шоке, что не способна рассуждать здраво.

На улице почти лето, день обещает быть жарким. Но в машине идеальная прохлада. Я то и дело кошусь на водителя, но он словно меня не замечает и уверенно везет нас в неизвестность. Поглядывая на экран смартфона я надеюсь увидеть там хоть какие-то пояснения от мамы, но в эфире абсолютная тишина.

Время тянется неумолимо медленно. Мы пересекаем город и стремительно движемся к выезду.

- Извините, - наконец решаюсь спросить, - долго еще?

- Около пятнадцати минут. Вам что-то нужно?

Глава третья

Григорий

Меньше всего, вернувшись с работы, он ожидает увидеть в своей гостиной какую-то девку. Егор совсем потерял страх, раньше он не таскал их в дом так открыто. Или это протест по мотивам вчерашнего скандала? Ворошилов готов поклясться, если сын сейчас заявит, что это его девица и они будут жить вместе, оба отправятся жить на помойку.

А ей у них вольготно. Она шустро расшнуровывает обувь (и на том спасибо) и лезет на диван, не отрываясь от экрана телефона.

- Ты еще, мать твою, кто такая?! – рычит Григорий, ослабляя галстук.

Она резко оборачивается и испуганно смотрит. Симпатичная. Лет двадцать, не больше, довольно необычная девица, и где только откопал. Чуть раскосые огромные глазища, длинные волосы, сексуальная ямка на нижней губе. Кажется, в ней даже нет ни ботокса, ни силикона, ни филлеров. Для ботокса, конечно, рано, а вот перекачанных гиалуронкой девиц легкого поведения он видел достаточно.

У сына неплохой вкус, хотя девка выглядит простовато. Ей не хватает умения себя держать, ухоженности и лоска. Эдакая девочка-соседка из бедных кварталов. Захотелось экзотики? Или это просто способ позлить отца?

Как бы то ни было, сейчас она вместе с кедами полетит за дверь. Но прежде он выяснит, откуда эта дамочка взялась.

- Я… - Она медлит. – Я Лена.

- Охренеть, как я за тебя счастлив. Ну и кто ты, Лена? И что делаешь в моем доме? Мне вызвать полицию? Где этот паршивец, по недоразумению названный моим сыном? Он не охренел ли таскать в дом баб?

- Так вы отец Егора! Не надо вызывать полицию. Я вроде как… падчерица вашего сына.

Из всех ответов, которые она могла дать, этот – самый странный. Ворошилов даже чувствует, как злость стихает и уступает место недоумению.

- Еще раз, - требует он.

- Падчерица вашего сына.

- Кто?

Она закатывает глаза.

- Пад-че-ри-ца! Ваш сын собирается жениться на моей маме.

- Это что, шутка?

- Хотелось бы! Но нет! Сегодня утром они, сияя от счастья, объявили, что планируют жить вместе и вскоре пожениться. А так как я еще не могу жить самостоятельно, мне пришлось переехать сюда.

А вот это уже интересно.

- Сюда, значит.

Ярость внутри поднимается неукротимым огнем. То, с какой наглостью девка говорит о переезде, явно свидетельствует о ее совершенной уверенности в выигранном джек-поте. Последнее, чего он ожидал от сына, это что тот свяжется с содержанками и аферистками!

Егор не святой. Он инфантильный, заносчивый, избалованный. Но не глупый. Если эта – его «падчерица», то сколько вообще лет «невесте»? Под полтинник?

Быстрым шагом Григорий подходит к дивану. Девица отшатывается, а он наклоняется, берет ее кроссовки и выбрасывает за дверь. А затем, не обращая внимания на визги и возмущения, хватает ее за руку и тащит туда же.

- Всего доброго, Лена, - говорит Ворошилов, закрывая перед ее носом дверь.

Она что-то там пытается вякать, но едва он отворачивается, то сразу же теряет к ней интерес.

- Егор! Иди сюда, мелкий паршивец, надо поговорить!

Из всех доступных способов побесить отца он выбрал самый глупый.

- Папа?

Паршивец лениво спускается по лестнице, демонстративно зевая и застегивая на ходу рубашку. Григорий умеет подмечать детали, и два краснеющих засоса на шее сына не ускользают от его внимания.

- Что за крики на ночь глядя? Пап, что стряслось?

- Это ты мне расскажи. Что за девку ты притащил в дом и что за чушь она несет?

Егор хмурится, а потом его взгляд падает на что-то за спиной Ворошилова. Обернувшись, он видит чемодан девицы, который ускользнул от его внимания. Надо было выкинуть следом.

- А где Лена?

- Там, где ей положено быть! Я еще раз спрашиваю: что за балаган ты устроил?!

Конечно, именно в этот момент идиотка Лена маячит за окном. Картинка даже забавная: сложив руки на груди, она хмурится и поджимает губы. Ничуть не страшно и даже смешно, если бы у него было настроение веселиться. Шутка заходит слишком далеко: сын открывает дверь и впускает девицу обратно в дом.

А она уже обулась. И зачем он смотрит на ее ноги?

- Чемодан верните! – требует Лена. Ее голос звенит от злости, а на лице выражение крайней решимости. – Сумасшедшая семейка!

- Лен, - вздыхает Егор, как кажется Григорию, слегка притворно, - иди к себе.

- Да, Лена, иди к себе. Надеюсь, это место как можно дальше от моего дома.

- Иди в комнату. Мама тебе покажет. – Егор делает вид, будто отца в гостиной нет.

У Ворошилова кончается терпение.

- Это я тебе сейчас покажу! Какого черта здесь происходит, еще раз спрашиваю?!

- Лен, оставь нас, пожалуйста.

Девица, подхватив чемодан, уходит наверх, чем неимоверно бесит. Его в этом доме вообще никто не слышит? Впрочем, плевать на нее. Она покатится отсюда, как только Григорий разберется с мелким паршивцем.

- Слушаю тебя очень внимательно, - мрачно говорит он. – И если ты немедленно не дашь мне объяснений, то тебе не понравится, что я сделаю с твоей этой… Леной.

- Во-первых, Лена не моя. Она – дочь моей любимой женщины, и ты не будешь ее обижать. Лена будет жить здесь, потому что Таня очень за нее волнуется.

Охренеть! То есть теперь у них еще новое действующее лицо: Таня.

- Дочь твоей любимой женщины. Тебя что, потянуло на антиквариат?

- Отец, я прошу не оскорблять мою невесту.

- Невесту?! Егор, хватит придуриваться! Какую еще невесту? Не далее как вчера ты был совершенно свободен. Только не говори, что внезапно влюбился, вот уж не думал, что тебя так легко окрутить первой попавшейся бабенке.

- Мы с Таней давно встречаемся. А тебе я не рассказывал, потому что предполагал вот такую вот реакцию. Мне не десять лет, папа. Я имею право решать, с кем хочу провести жизнь.

Вот так поворот.

- И сколько лет этой твоей Тане, что у нее взрослая дочь?

- Тридцать шесть.

Глава четвертая

Григорий

Вести бизнес трудно. В России - тем более. В жизни Ворошилова случалось всякое. Порой обидное, порой несправедливое, порой опасное, а иногда унизительное.

Но ни разу он еще не сидел в шкафу.

Это что, карма за интрижки с замужними девицами? Или непрозрачный намек мироздания о том, что пора тебе, старый хрен в старый шкаф, на полку с хламом, который уже не вписывается в современный интерьер, но выкинуть жалко?

Шкаф пуст, и возмущенное сопение главы дома эхом разносится по всему доступному пространству. Григорий уныло размышляет, на сколько ему хватит кислорода, но почему-то послушно сидит в темноте в ожидании, когда невестка бальзаковского возраста изволит свалить из комнаты дочери. И волей-неволей слушает занимательную беседу.

- Освоилась? Как комната? Если что-то нужно - скажи мне, Егору или водителю.

- Все хорошо, - мрачно откликается Лена. - Как прошло знакомство со свекром?

Раздается смех Татьяны.

- Да уж, тот еще хам и сноб. Знаешь, детка, меня всегда удивляло, как такие люди получают такое богатство. Их же с такими манерами не должны пускать ни в один приличный дом!

«Поэтому я построил свой», - хочется рявкнуть Григорию.

Но слушать дальше хочется сильнее, чем увидеть, как с лица этой дешевой актрисы сходит довольная улыбка.

- Но что поделать? Неизвестно, какими мы будем в старости.

Девчонка надсадно кашляет, тоже немного театрально, и Ворошилов едва сдерживает смех. Вот уж кому не позавидуешь. Признаться матери нельзя: обнаружит его в шкафу - по-матерински выпорет и еще не факт, что не потащит в полицию. А если дать ей и дальше щедро делиться впечатлениями, то есть риск отдуваться за обеих.

- Мам, а может, попьем кофе внизу? А лучше погуляем!

- Милая моя, ты погоду видела? Какое гуляние с мокрыми волосами?! Кофе на ночь тоже вредно, а чаек попьем, конечно. Но поговорим здесь, чтобы ни Егор, ни его отец не услышали.

- А...

- Понимаю, для тебя все это стало шоком. И тебе сейчас непросто. Но прошу от тебя быть такой, какой ты старалась быть все это время: взрослой. Понимаешь, что это значит?

- Да, вытащить тебя из неприятностей. Мама, он младше тебя на двадцать лет!

- На шестнадцать.

- И я должна поверить в ваши чувства?

- Можешь не верить, - обиженно отвечает Татьяна. - Но хотя бы не мешай мне строить свою жизнь. После смерти папы прошло уже много времени, Лен. Я не хочу остаток жизни провести в одиночестве. Ты полюбишь Егора, когда узнаешь...

Эта фраза острой иглой впивается в сознание, и Григория осеняет: вот же оно! Вот он, ключ к победе здравого смысла над подростковым максимализмом. Да, Егор сколько угодно может рассказывать о неземной любви к стареющей раздолбайке. Да, он может привести ее в дом и драконить отца.

Но Егор Ворошилов никогда не мог пройти мимо красивой девчонки.

Никогда, сколько Григорий знал сына, тот не отказывал себе в удовольствии. Однокурсницы, случайные знакомые, попутчицы, сотрудницы отца, дочери деловых партнеров - его сынуля перетрахал всю городскую бизнес-богему. Надо всего лишь сделать так, чтобы сын увлекся необременительным романом.

А потом слезы, сопли, показательный развод.

Татьяна, конечно, ради бабла смирится с любым количеством любовниц.

Но не в том случае, если одной из них будет ее дочь.

- Мам, слушай, ты права. Твои отношения - твое дело. Я не буду лезть к тебе и Егору, навязывать свое понимание прекрасного и хамить, как его отец.

Вот это она зря. Татьяна-то не в курсе, кто сидит в шкафу, а к обсуждениям за глаза Ворошилов относится спокойно. А вот ее дочурка прекрасно знает, что он их слышит. Ей следовало бы опасаться последствий.

- Но подумай, пожалуйста, вот о чем. Ты привела меня в этот дом, представила Егора, как своего любимого человека. Попросила меня отнестись к нему дружелюбно. Я не злой человек, я постараюсь его принять и привыкнуть к новой тебе, новой жизни. И если все это - театр, фарс, чтобы отомстить мне, то подумай, каково будет, когда все откроется? Я не хочу узнать, что искренне полюбила семью, в которую ты меня привела просто ради спектакля. Не хочу привязаться к твоему мужу и узнать, что все было ложью. Понимаешь?

А девка умная. Использует его же аргументы, чтобы надавить на мать. Интересно, подействует?

Если Татьяна хоть немного думает не только о деньгах и себе любимой - да. Сейчас она признается, что они с Егором все выдумали и попросит дочь не раскрывать их секрет, а он выйдет из шкафа и вышвырнет обеих сию же минуту. А сыну всыплет ремня.

- Милая, я бы никогда не позволила этому случиться. За кого ты меня принимаешь? Перестань во мне сомневаться, ладно? Я не самая лучшая мать, вчера ты была права, во многом я безответственная и импульсивная. Но я точно знаю, что желаю тебе самого лучшего. Не будь букой, хорошо?

- Да. Хорошо.

- Так что, идем пить чай?

- Дай мне пятнадцать минут, я оденусь. Еще не разобрала вещи.

- Тогда я пока заварю.

Григорий слышит, как закрывается дверь, а потом, прежде, чем успевает опомниться, дверь шкафа открывается и перед ним предстает красная с ног до головы Елена.

- Выходите! Извините, что запихнула вас в шкаф. Была напугана.

- Так это не ты была причиной ссоры с матерью, а она? - фыркает Ворошилов, выходя на свет.

Лена краснеет еще сильнее, хотя, кажется, это невозможно. - И что она натворила?

- Это мое дело.

- Нет, милая, это наше дело. Можно сказать, семейное. Давай, рассказывай, чем быстрее я пойму, как вывести их на чистую воду, тем быстрее мы разойдемся по разным дорогам.

Ей явно непросто рассказывать, и отчасти Ворошилов даже понимает, почему. Она все-таки ее мать. Как бы он сам не злился на Егора, как бы ни орал в пылу гнева, что сын стал позором, он его сын. И ни одна тварь не смеет говорить о нем плохо.

- После смерти папы у нас плохо с деньгами. А мама не привыкла, что с ними настолько плохо. Она потратила последние деньги на очередные туфли, а дома не было никакой еды. И я сорвалась на нее.