Охотница на вампиров

Глава 1

Давным-давно, когда миры были молоды и границы между ними тонки, как паутина, начался Великий Разлад. Сущности из одного слоя реальности просачивались в другой, не ведая о последствиях. Драконы, для которых одно измерение было родным небом, прорывались в миры, где они были лишь кошмаром в сказках, выжигая целые цивилизации, принявшие их за метафору. Демоны, играющие страстями в своих инфернальных сферах, находили себе невиданную доселе игрушку — хрупкие человеческие души, не защищенные магией. Оборотни и вампиры, ведомые голодом, сеяли панику в поселениях, не готовых к такому соседству. Начиналась война всех против всех, угрожавшая сжечь все сущее в горниле хаоса.

Чтобы остановить это, самые мудрые и могущественные существа из каждого мира — древний Дракон-Хранитель, Архидемон Тени, Праматерь вампиров и Первопредок оборотней — сошлись на нейтральной земле. Их сила была велика, но их природа была несовместима для создания вечного заклятья. Нужен был катализатор. Связующее звено. Жертва, которая примет в себя хаос их магий и станет живым контрактом, печатью на самой ткани реальности.

Ею стала девушка. Не простая, но и не великая волшебница. Девушка с чистой, но гибкой душой, способной к преображению, и с глубочайшей, искренней любовью к всем мирам, ко всем их чудесам и ужасам. Ее звали Аэлис.

Ей предложили выбор: стать узлом, скрепляющим миры, заплатив за это собой. Она видела, к чему ведет хаос. Видела гибель драконов, растерзанных человеческим страхом, и смерть людей, разорванных существами ночи. И она согласилась.

Ритуал был страшен. Не кровь, а саму сущность Аэлис использовали как чернила, ее душу — как пергамент. На нее наложили клятвы, ограничения, запреты. Главный из них: «Сущность одного мира не может намеренно и грубо вмешиваться в порядок другого, дабы не разорвать хрупкие нити, что ныне сотканы». Драконы не могли больше являться в миры, где о них лишь смутные легенды. Демоны лишались права соблазнять смертных, не давших добровольного согласия. Оборотни и вампиры были обязаны скрывать свою природу, чтобы не сеять панику и не вызывать истребления.

Аэлис не умерла. Ее душа, прошитая силами столь разных существ, преобразилась. Она стала… Другой. Она могла принимать любые облики: от сияющей богини света до рогатой дьяволицы, от древней ведьмы до юной чаровницы. Она стала живым воплощением самого Контракта, его Стражем и Напоминанием. Но была одна вещь, которая была для нее навсегда утрачена: она больше не могла стать просто человеком. Вернуться к той, кем была. Она была всем и ничем, вечной скиталицей на границах миров, наблюдающей за равновесием.

Ее называли по-разному: Богиней, Ведьмой, Дьяволицей, Чаровницей, Монстром. Чаще — с ненавистью или страхом, ведь она являлась туда, где Контракт был на грани разрыва, и ее появление всегда предвещало расплату. Она слышала в свой адрес всё. Но это было не главное. Главным был хрупкий мир, купленный ценой ее человечности.

Контракт работал веками. Миры существовали параллельно, изредка соприкасаясь, но не сталкиваясь. До тех пор, пока не появились две девушки.

Зов души, уставшей от своей судьбы.

И демонесса ответила.

Она не стала рвать Контракт в клочья — это было невозможно. Она стала осторожно расшатывать его, находить микротрещины и вливать в них яд. Она шептала драконам о забытых землях, полных золота и страха. Нашептывала демонам о легкой добыче в мирах, где никто не верит в их существование. Она будила в оборотнях и вампирах древний, дикий голод, притупленный веками скрытности.

Именно ее манипуляции, как яд, капля за каплей, начали менять баланс. Существа стали «перемещаться» чаще, агрессивнее. Начались первые, еще единичные смерти. Система давала сбой.

Именно в этот момент намеренной подготовки к новой войне, в мире, где оборотни должны были скрываться. Началась история Ланса и Селены что сподвигло обрушение этого контракта.

Контракт тоже ограничение, тоже насилие над природой, но рожденное не из мудрости, а из страха и необходимости выжить в мире, где древние законы перестают работать.

А где-то в тенях между мирами, Аэлис — живой Контракт, девушка-жертва, ставшая богиней и монстром — чувствует, как рвутся нити, которые она держит ценою своей души. Ее бунт против судьбы обернулся катастрофой. И теперь, возможно, именно ей, существу, которое не может быть человеком, предстоит найти способ остановить ту, чьи отвергнутые чувства грозят спалить все миры, и спасти таких как Селина — следующих невольных жертв надвигающейся бури, которая началась с двух девушек: одной, не принявшей свою судьбу, и другой, не сумевшей принять отказ.

Задолго до того как демонеса ответила на зов смертельно больной девушки которая не хотела умирать.

Селина. Признание и Предательство

В мире, где оборотни стали еще осторожнее, жила пара. Ланс, с резкими чертами лица и смеющимися глазами, который пах лесом и дымом костра. И Селина, чьи глаза меняли цвет от серого до янтарного в зависимости от настроения, а в тишине можно было услышать слишком ровное, спокойное биение ее сердца.

Она была волчицей. И была беременна.

Это знание грызло ее изнутри. Она могла скрывать свою природу, но ребенок… Дитя, зачатое в любви, однажды выдаст себя. В первую полную луну, если в нем окажется больше волчьих ген, маленькое тельце не выдержит мук неконтролируемого превращения. Селина верила в свою волчицу, которая выбрала Ланса раз и навсегда. И верила в него. Разве может предать тот, кто целовал шрамы на ее плече, списывая их на детские шалости?

Они стояли на опушке, их тайном месте. Сердце Селины бешено колотилось, смешиваясь со спокойным, мощным ритмом ее зверя. Она сделала шаг назад, кольцо деревьев скрывало их от чужих глаз. И тогда она отпустила контроль.

Превращение было быстрым и безболезненным — шелест падающей одежды, легкий хруст суставов, и вот на мягкой траве стоит крупная, серебристо-серая волчица с умными янтарными глазами. Она виляла хвостом, подошла, аккуратно ткнула холодным носом в ладонь Ланса, полная надежды и любви. А потом отступила, и в кольце лунного света снова возникла девушка, натягивая сброшенное платье. На ее лице играла робкая, виноватая улыбка.

Глава 2

Восемь месяцев тихой, изнурительной борьбы под знаком холодного металла на запястье закончились бурной, мучительной ночью. Жизнь явилась на свет не с криком торжества, а с тихим, хриплым всхлипом. Когда Айрис, усталая и замкнутая, протянула Селине завернутый в мягкую ткань сверток, мир на мгновение замер.

Малышка была крошечной, не по-волчьи хрупкой. Из-под платочка выбивались клочья волос неожиданного, ярко-медного, почти огненного цвета. Когда Селина, затаив дыхание, откинула край ткани, чтобы увидеть личико, сердце ее сжалось от внезапной боли. Глазки младенца были открыты. Они были серыми, как зимнее небо перед бурей, но в них не было ни блеска, ни фокуса. Они смотрели куда-то сквозь мать, сквозь стены хижины, в какую-то иную, незримую даль. Они казались безжизненными, слепыми.

Айрис молчала дольше, чем следовало, вытирая руки. Потом тяжело вздохнула, и в ее голосе прозвучала редкая, страшная нота — не злобы, а беспомощности.

—Она не слепая. Она видит. Но видит… иначе. И не в этом беда. Ее душа, Сэль… Она соткана из твоей боли, из пустоты браслета, из остатков твоей силы. Она не укоренилась в этом мире как следует. Она как огонек на ветру. Он будет гореть, пока хватит топлива. Этого… мало. Шести лет, считай, чудо.

Слова падали, как камни в бездонный колодец отчаяния. Все, через что прошла Селина — предательство, изгнание в себе, рабство браслета — все это меркло перед тихим приговором, вынесенным ее дочери. Не стало воздуха. Не стало сил даже на слезы. Она просто сидела, прижимая к груди теплое, легкое тельце, глядя в эти прекрасные, невидящие серые глаза, и внутри все превращалось в ледяную пустыню.

Она не заметила, как дверь приоткрылась, и в щель протиснулся мальчишка лет восьми. Он, сирота, которого стая приняла после гибели его семьи. Он был тенью Айрис, любопытным и тихим. Его внимание привлекло не рыдание, а его отсутствие — фигура матери, застывшая в немом горе. Он подошел, не решаясь коснуться, и сел на корточки рядом.

— Не надо плакать, — прошептал он неуверенно, его собственные детские глаза, темные и серьезные, были полны растерянной жалости.

Селина медленно подняла на него взгляд, полный такой бездонной муки, что он отшатнулся. Потом ее взгляд скользнул к лицу дочери.

—Эрили, — выдохнула она, и голос ее был хриплым от сдерживаемых рыданий. — Ее зовут Эрили.

Это имя пришло само, как вспышка из той самой пустоты внутри. Эрили. На древнем языке ее предков оно означало «последняя надежда» или «огонь, зажженный в пепле». Имя-молитва. Имя-признание.

Мальчик завороженно смотрел на малышку. Он видел не болезнь, не обреченность. Он видел невероятный, яркий цвет волос, похожий на осенний лист или уголек в очаге. Видел эти странные, мудрые не по годам глаза.

—Я выбираю ее, — вдруг четко сказал мальчик, и в его голосе прозвучала непоколебимая, недетская уверенность. — Я буду ее защищать. Всегда.

И в этот миг, будто услышав его клятву, Эрили медленно повернула головку. Ее безжизненный взгляд будто нашел фокус — сначала на лице матери, потом на мальчике. Из глубины серых глаз вспыхнула крошечная искорка осознания. Ее крошечная ручка с невероятным усилием вырвалась из пеленок и слабо потянулась к Селине. А на ее личике расцвела первая, едва уловимая, но настоящая улыбка. Улыбка, которая на миг растопила лед в душе матери. Они улыбнулись ей в ответ, и в этой хижине смерти вдруг родилась хрупкая, но живая нить жизни.

Два года. Две зимы и два лета, наполненных тихим отчаянием и крошечными радостями. Эрили росла хрупким, молчаливым ребенком. Она мало плакала, много спала, а когда бодрствовала, ее безжизненные глаза часто смотрели в одну точку, будто она наблюдает за чем-то, что не видно остальным. Но она узнавала Селину. Узнавала мальчика, который стал ее тенью, ее единственным другом и самоназначенным стражем. Она улыбалась редкой, светлой улыбкой, которая стоила больше всех сокровищ мира.

А мир за стенами поселения катился в пропасть. Демонесса работала усердно. Слухи об оборотнях, подпитанные историей Ланса и «убитой» им волчицы, стали факелом, брошенным в сухую траву человеческого страха. Охотники, всегда существовавшие на окраинах, теперь шли с благословения церкви и поддержкой солдат.

Они нашли их на рассвете второго года после дня рождения Эрили. Не с поиском, а с пожаром и сталью. Рев человеческих голосов, лязг оружия и запах горящей смолы смешались с рыком оборотней и звонким воем тревоги.

Хаос ворвался в сердце поселения. Селина, с Эрили на руках, прижатой к груди поверх тяжелого плаща, металась в своей хижине на окраине. Браслет на запястье был ледяным и невыносимо тяжелым. Она пыталась, отчаянно, из последних сил, крикнуть внутрь себя, позвать волчицу, найти ту ярость, что спасла ее когда-то от Ланса. В ответ — лишь глухая, издевательская тишина. Она была беспомощна, как младенец. Хуже — она была обузой.

И тут она увидела его. Сквозь дым и мельтешение тел, на другом конце поляны, стоял Ланс. Он изменился — лицо заострилось, глаза горели фанатичным, холодным огнем. Его взгляд нашел ее, и он холодно, торжествующе улыбнулся. Он начал пробиваться к ней, отталкивая и своих, и чужих, одержимый одной целью.

Страх парализовал Селину. Но не за себя. За маленький теплый комочек у ее груди. В этот миг к ней прорвалась группа старейшин и воинов во главе с Айрис. Они несли и вели детей постарше.

—Туннель! Ведем их к реке! Быстро! — кричала Айрис, и ее взгляд упал на Селину, полный нерешительности.

И Селина приняла решение. Единственное, что у нее оставалось. Она упала на колени прямо в грязь, протягивая к Айрис свою дочь, заливаясь беззвучными слезами.

—Возьмите ее! Умоляю! Спасите Эрили! Ее! Только ее!

Айрис замерла. Взгляд ее скатился с искаженного ужасом лица Селины на браслет, символ ее недоверия и изгнания. Снять его в пылу боя, ослабить чары — некогда и невозможно. Решение было написано в глазах целительницы: спасти можно только ребенка. Взрослая, скованная оборотня-мать, была смертником.

Глава 3

— Приветствую солнце империи, принцессу Летицию Де Арасен Фалидер, — произнесла Валенсия, оставаясь на одном колене. Ее голос звучал формально, как отточенный клинок церемоний. — Прошу простить мою неучтивость, я не узнала вас сразу.

Старый император, отец Тилманна, питал к ней лютую, иррациональную ненависть, причину которой Валенсия так и не узнала. Она ожидала увидеть отражение этого презрения в глазах его внучки — холодную надменность или страх. Но увидела лишь искреннее, почти детское смущение.

— А? Не стоит! Ты можешь называть меня просто Летицией, — выпалила принцесса, махнув рукой, словно отгоняя титулы как назойливых мух. Ее голос был легким, мелодичным, лишенным привычной для аристократов напыщенности. — Или просто Леей, — добавила она громче, и в ее глазах вспыхнула робкая надежда на простоту.

Этот ответ заставил охотницу внутренне замереть. «Доверчивая. Слишком доверчивая. Разве она не знает, кто я? Не читала донесений о ‘мяснике в бархате’, не слышала сплетен о том, как я разношу вампирские логова вместе с их аристократическими покровителями?» Подобная наивность во дворце была либо гениальной маской, либо смертельным недостатком.

— Я не могу так, ваше высочество. Протокол есть протокол, — мягко, но неумолимо парировала Валенсия, поднимаясь. Платье шелестнуло. — И мне пора возвращаться к работе. — Она сделала шаг назад, собираясь раствориться в толпе, но задержалась на мгновение. Наклонившись так, чтобы только принцесса могла услышать, она прошептала с неподдельной серьезностью:

— И вам не стоит так доверять незнакомцам. Особенно тем, кто носит титул охотника.

Она развернулась и пошла прочь, чувствуя на спине пристальный, вопрошающий взгляд. Спина ее была прямая, походка уверенная, но внутри все кипело. Почему эта девочка остановила ее, когда та тьма начала сгущаться вокруг нее? Почему не испугалась? И самое главное — почему Валенсия сама не нанесла удар, почувствовав в принцессе ту самую зловещую, алую рябь? Вопросов было больше, чем ответов, и каждый из них отдавался неприятным гулом в висках.

— Мирон, собери людей. Мы возвращаемся, — ее голос, когда она подошла к помощнику, звучал плоским, лишенным обычной иронии.

— Что? Госпожа? А поиск… Ее? — Мирон ахнул, оглядываясь на сияющий зал, как будто высший вампир мог прятаться за спиной какого-нибудь герцога.

— Этой дряни здесь нет, — отрезала Валенсия, и в ее тоне сквозил не просто вывод, а какое-то внутреннее знание. Ее мысли были далеко — в серых, печальных глазах принцессы и в странном чувстве дежавю, которое они вызвали.

— Разве? — Мирон недоверчиво покосился на нее, а затем его взгляд уловил что-то через зал. Принцесса Летиция не отрываясь смотрела на спину Валенсии. Ее взгляд был не влюбленным или простодушным — он был сосредоточенным, изучающим, почти… тоскующим. — Вы правда не замечаете взгляд принцессы? Или делаете вид? Что-то случилось там?

— Замолчи, Мирон. Нам пора, — в ее голосе прозвучала сталь, заставившая помощника вздрогнуть. Она редко говорила с ним таким тоном.

— Ладно, я пойду искать наших, — сдался он, понизив голос. — А вы, пожалуйста, возвращайтесь. У вас… слишком уставший вид. Практически прозрачный.

Мирон скрылся в толпе, а Валенсия на мгновение застыла у колонны, пропуская мимо себя поток нарядных гостей. Слова принцессы звучали в ее ушах навязчивым эхом: «Ты так похожа на мою тетю». Почему это задело ее глубже, чем любая угроза? У нее не было сестер. Ее прошлое до приюта было черной дырой, из которой всплывали только обрывки — запах хвои, чувство безопасности и всепоглощающий ужас той ночи. Но тетя… Возможно ли?

По возвращении в свой мрачный особняк-крепость Валенсия не пошла отдыхать. Она спустилась в подвал, в комнату с картами и отчетами. Красными нитями и булавками была отмечена цепочка странных, будто нарочито оставленных следов: убийства, совпадающие с маршрутами ее патрулей, намёки, словно невидимый противник вел с ней сложную, изощренную игру. Она давно поняла — ее водят за нос.

Но некоторые улики, самые свежие, указывали на старый, заброшенный квартал у городской стены, туда, где когда-то стоял приют «Благовестие».

— Госпожа-а-а-а… — хныканье Мирона нарушило ночную тишину заброшенного пустыря. Луна, пробивавшаяся сквозь разорванные облака, отбрасывала длинные, искаженные тени от обломков старых фундаментов. — Ну госпожа-а, я уста-а-ал. Это уже третья ночь подряд!

— Мирон, если тебе так хочется поплакать, найди для этого укромное место, — огрызнулась Валенсия, не отрывая взгляда от полуразрушенной каменной арки, которая казалась ей странно знакомой. Ее инстинкты, всегда верные, ныли тихой, настойчивой болью.

— Куда? Здесь только камни, да те три чахлых деревца! — он с театральным отчаянием развел руками.

— Ну так за тем большим камнем, — она кивнула на валун, темневший в стороне.

Мирон подошел и с презрением ткнул в камень носком сапога.

—Я же не смогу! Он… он маленький и невыразительный! — Он чуть не топнул ногой, и в лунном свете его лицо действительно казалось детски обиженным.

Валенсия не выдержала и тихо рассмеялась. Звук смеха в этом мрачном месте прозвучал неожиданно и немного жутко.

—Мирон, тебе точно двадцать три года? — спросила она, поднимая бровь. — По поведению я бы дала тебе от силы двенадцать.

— Прекратите надо мной издеваться! Я не ребенок! — он выпрямился, пытаясь выглядеть внушительно, что при его субтильном сложении было забавно.

— Да? — с притворным сомнением протянула Валенсия. Она подошла к нему вплотную, заставив его отступить на шаг, затем подняла руку и бесцеремонно взъерошила его аккуратные каштановые волосы. — Молодец, хороший мальчик, — произнесла она с преувеличенной умильностью, и в ее глазах вспыхнул знакомый Мирону озорной огонек.

— Ну, госпожа! — он вырвался, поправляя прическу. — Зачем мы вообще здесь? В такую ночь! Можно было отдохнуть!

Лицо Валенсии снова стало серьезным. Она отвернулась, глядя в темноту за аркой.