Охотник на перекупщиков

Глава 1

Чон Хэвон не верила в знаки судьбы.

Она верила в уведомления с пометкой «срочно», в кофеин и в то, что если очень долго смотреть на складку на брюках, она разгладится сама. Ещё она верила в статистику, в дедлайны и в то, что любой хаос можно структурировать, если создать правильную таблицу в «Экселе».

Вера в чудеса закончилась у неё ровно в тот момент, когда в шестнадцать лет она поняла, что билеты на концерт её тогда ещё просто «нравящейся» группы продаются быстрее, чем горячие манду в час пик на Сеульском вокзале. С манду хотя бы была надежда: если прийти на полчаса раньше, достанется последний, пусть и остывший. С билетами такой номер не проходил.

Прошло тринадцать лет. Группа трижды брала длительный перерыв из-за воинской службы её участников, а чудес жизнь не завезла.

— Опять?

Ким Наён, её коллега и единственный человек в офисе, который не считал увлечение Хэвон айдолами инфантилизмом в их почти тридцать, выглядывала из-за монитора с выражением лица человека, наблюдающего документальное кино о трагедии «Титаника». Только попкорна не хватало.

Хэвон не ответила. Она просто отложила телефон экраном вниз, аккуратно, будто это не кусок стекла и металла, а урна с прахом её несбывшейся мечты. На полированную поверхность стола упал луч солнца — редкий гость в их офисе с вечно задёрнутыми жалюзи, — и Хэвон вдруг отчётливо осознала: этот луч издевается.

— В очереди было сто шестьдесят семь тысяч человек, — ровно сказала она. Голос звучал так, будто она диктует цифры квартального отчёта. — Я зашла на тридцать седьмой секунде.

— И?

— И всё.

Наён присвистнула — протяжно, с чувством, с выражением профессионального сочувствия.

— «И всё» она говорит. Ты выглядишь так, будто тебя бросил жених за день до свадьбы.

— Я не знаю, как выглядит девушка, которую бросил жених. — Хэвон поправила очки, стёкла которых, разумеется, были абсолютно чистыми, Она протёрла их двадцать минут назад специальной салфеткой, потому что беспорядок на линзах был единственным беспорядком, который она не могла выносить. — Но, полагаю, она не сидит с остывшим латте и не правит пунктуацию в отчёте о квартальных продажах.

— Это потому что у неё нет дедлайна, — философски заметила Наён и откусила кусок сэндвича. — Айдолы приходят и уходят. Дедлайн — вечен.

Хэвон хмыкнула, но в горле застрял ком. Тёплый, колючий, размером с вишнёвую косточку.

Она не была той фанаткой, которая ночует под офисом агентства, пишет письма на форумах от лица «истинной жены» или покупает по двадцать копий одного альбома ради шанса выиграть фан-встречу. У неё не было лайтстика — этих светящихся палок, которыми машут на концертах, синхронизируя цвета через приложение. У неё даже не было членства в официальном фан-клубе: вступить туда нужно было до пятнадцатого августа, а она, как обычно, вспомнила шестнадцатого.

Но «LN» — это было не увлечение.

Это было… как любимый плед, который уже потерял форму, но ты всё равно не спишь без него. Как запах дождя, когда сидишь дома с чашкой чая и никто не требует от тебя отчётов. Как момент, когда после душа надеваешь чистые носки, и мир на три секунды становится абсолютно правильным.

Это было уютно.

Их музыка три года вытаскивала её из бессонницы, из переработок, из состояния «ещё один день — и я перестану дышать от усталости». Она никогда не была на их концерте. Билеты стоили дорого, свободное время — ещё дороже, а её способность планировать что-то для себя, не для работы, не для семьи, деградировала до состояния «надо бы как-нибудь сходить в кино, пока фильм не убрали из проката».

Но в этом году она решилась.

В этом году ей исполнилось двадцать девять, и Хэвон внезапно осознала страшную вещь: она не помнит, когда в последний раз делала что-то только для себя. Не для мамы, которая вздыхала в телефонную трубку: «Все твои одноклассницы уже замужем, а ты?». Не для работы, где каждое повышение означало новую порцию задач и старую зарплату. Не для галочки в списке «успешный человек», который она составляла в двадцать три и с тех пор ни одного пункта не вычеркнула.

А просто так.

Потому что хочется.

Она купила платье. Чёрное, с открытыми плечами, на подкладке из мягкого шёлка. Оно висело в шкафу уже три недели, дожидаясь 12 октября, и каждое утро Хэвон открывала дверцу, чтобы взять рабочую блузку, и каждый раз задерживала взгляд на этом платье.

Погладить. Перевесить. Поправить плечики.

Она даже купила новые туфли. Не на каблуках — она не умела ходить на каблуках дольше двадцати минут, — но изящные, чёрные, с тонким ремешком вокруг щиколотки.

А теперь 12 октября не дождётся её.

— Знаешь, — осторожно начала Наён, помешивая остывший кофе пластиковой палочкой, — есть же… ну, вторичный рынок.

Хэвон подняла голову.

— Ты серьёзно?

— Я просто говорю. Люди продают. Конечно, там цены как за подержанный автомобиль, но ты же три года мечтала.

— Я не буду брать у перекупщиков.

— Даже ради того, чтобы выгулять новое платье?

— Даже ради того, чтобы выгулять новое платье.

Наён вздохнула с видом мученика, которого вот-вот канонизируют за излишнее терпение.

— Твоя принципиальность когда-нибудь тебя убьёт.

— Моя принципиальность — единственное, что у меня осталось после тринадцати лет жизни в Сеуле, — парировала Хэвон и уткнулась в экран.

Но мысль уже засела.

Как заноза. Как тот самая рисинка, которая застревает в горле, и ты её чувствуешь каждый раз, когда сглатываешь. Как строчка из песни, которая прилипает к языку и не отпускает до самого вечера.

Хэвон смотрела на таблицу с квартальными показателями, но видела не проценты и графики, а цифры на ценниках.

Пятьсот тысяч.
Семьсот тысяч.
Миллион.

У неё было отложено ровно сто восемьдесят девять. Плюс платье, которое ещё можно вернуть в магазин до конца недели, и тогда наберётся около двухсот пятидесяти.

Смешно.

Она продержалась два дня.