Око. Том 1

Введение.

«Мои друзья и близкие часто говорят, что мой мозг работает на уровне, который для них выглядит странным. Но я не могу этого изменить, и вот почему...

Мелким, до тошноты ровным, точным, словно выверенным под линейку, почерком, я медленно и недовольно высверливаю мелом на доске формулы по химии, словно они должны быть идеальными, как мои мысли. Почерк всегда был моей особой гордостью. Он как математическая формула, каждая буква и знак препинания точно вписаны в своё место. Руки грязные, белые и сухие от мела, который едва сгодится на съедение в голодные времена, пусть даже у голодающих проявляется дефицит кальция или железа, но мел это всего лишь мел, и я предпочитаю его чистоте, ибо даже голод не заставит меня упустить контроль над собой. У стоящего за доской молодого человека этот мел вызывает лишь одно чувство — скорее сбежать в туалет и вымыть руки — это мои компульсивные действия.

Но что самое интересное — этот меловой пыльный ритуал вызывает у меня недовольство и неудовольствие, но я не могу остановиться. Моя страсть к математике, физике и химии сильнее, чем отвращение к мелу. Я стремлюсь к точности и совершенству в каждой формуле, как будто жизнь всего мира зависит от того, что я оставляю на доске.

Так начинаются истории…

Располосованная мелом школьная доска, исписанный измятый лист бумаги под ногами писателя или картина на стене. Не важно.

Мы начинаем читать эту историю с начала. Начало истории, начало жизни. Хотя, разумеется, начало никогда не находится там, где мы ожидаем его найти. Мы всегда ищем начало в событиях, которые мы помним, но оно чаще всего лежит в глубоком прошлом, там, где наши пальцы ещё не оставили свой след. Начало может быть размытым, разорванным, недосягаемым, но оно всегда есть.

Наша жизнь представляется нам настолько важной вещью, что мы полагаем свою историю начинающейся с момента рождения. Сначала не было ничего, нас было ничего, потом появился Я…маленькое эго…и одеяло постелило весь мир.

И это не так — это всего лишь маленький фрагмент большой картины. Наша семья — это неотъемлемая часть нашего существования, она создаёт нашу историю и влияет на нас, как нити, которые вибрируют при каждом движении.

Разве это не американская мечта — семейное счастье? Так и должно быть.

Мы — маленькие нити, имеющие своё начало и конец в сложном узоре, тогда как наша семья — как огромная бесконечная паутина. Невозможно тронуть одну её нить, не вызвав вибрации остальных. Невозможно понять частицу без понимания целого…

И так начинаются истории. След за следом, нить за нитью, мы пытаемся воссоздать начало, разгадать смысл. Моя история оказалась сложней тех формул, которые я оставлял на доске, но она была моей историей, и я готов исследовать её вплоть до самого начала.

Сегодня я расскажу вам историю о моей семье, семье Хэтчет. И хотя моя жизнь строится на точности и порядке, эта история показывает, что сквозь весь хаос и непредсказуемость можно найти красоту, ценность и дружбу.

P.S. ТЫ ТОТ, ЧТО ТЫ ВИДИШЬ. Это слова из старой мелодии. Но сейчас я бы передал это иначе: «Светильник для тела есть око. Если твоё око ясно, то и всё твоё тело будет полно света; но если око твоё дурное, то всё твоё тело будет полно тьмы. Если свет, который в тебе — тьма, то какова же тогда тьма!» (От Матфея 6:22—23)»

Джейк Хэтчет, 36 лет

1.

ГЛАВА 1

СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОЕ

1.

Экзаменационный лист плывёт прямо перед глазами, растекается по столу белой и липкой жижей. По вискам бьёт. В голове вибрирует так, будто ударяют огромным молотом о землю, сотрясая все вокруг, и с каждым ударом доносящийся звук становился сильнее. Трудно сказать, почему так происходит. Возможно, волнение явилось причиной плохого сна.

Из–за сильного зрительного и умственного напряжения все это кажется реальным. Края листа растекаются в стороны, тая как воск. Вместе с ними в путешествие отправляются и многочисленные символы: каждый описывает свой путь, по траектории, известной только ему. На листе бумаги воцаряется полная неразбериха, кажется, что у него «поехала и без того поехавшая крыша». Печатная информация взбунтовалась и хочет захватить всю вражескую территорию, на которую её некогда «насадили», желает превратить белый лист в сплошную чёрную кляксу.

Головная боль блуждает от одного места к другому, с затылка к виску, потом к левому глазу, потом опять к затылку. Внутри все стреляет из крупнокалиберных орудий, как будто началась масштабная война. Только человек, которому принадлежит эта голова, почему–то не был об этом предупрежден. Джейк попросту не был готов к этому.

Он сидит за партой в аудитории частной школы Пайер–Хилл. Вокруг — звуки скрипящих карандашей, приглушённое покашливание, редкие шорохи переворачиваемых страниц. Экзаменационный зал кажется невероятно жарким, как будто кто–то специально выключил кондиционер, чтобы превратить эту аудиторию в котёл, где кипит их коллективный стресс.

Сегодня последний день экзаменов перед осенними каникулами. Время, которого ждут все. Обычно они начинаются в среду, 21 ноября, перед Днём благодарения, и для большинства школьников это долгожданный шанс расслабиться, съесть праздничный ужин с семьёй, забыть о тяготах учёбы хотя бы на несколько дней. Но для Джейка этот день кажется бесконечным.

Экзаменационный тест длится уже пять минут, а лист ещё не начал заполняться. Пятьдесят вопросов. Четыре варианта ответа на каждый. Попробуй все успеть!

Кажется, от волнения у него чуть не случается инфаркт. Он пытается прочесть первый вопрос, но ему не удаётся произнести и слова. Только набор звуков. Глаза таращатся в лист, не желая передавать увиденную информацию, мозг, в свою очередь, не желает её обрабатывать.

На корабле бунт!

На командном мостике внутри головы сгорает пульт управления мыслями, технические средства не работают, рубка пустует. Пропадает контроль над умственной деятельностью. Будет правдоподобно и реалистично, если погаснет последний экран, и одиноко сидящий мальчуган увидит чёрную полосу своей жизни — проваленный в тартарары экзаменационный тест.

Внутри пульсирует дрожь. Он пытается успокоиться, теребит себя пальцами по носу и раскладывает письменные принадлежности ровнее, чем они были — это его успокаивает и он снова собирается с мыслями, мечтая, чтобы его посетила хотя бы одна. Та приходит, оставляя за собой длинный шлейф страха: «Мальчик мой, прими к своему сведению один факт — ты ничего не помнишь и чистый лист тому подтверждение.»

Чистый лист становится для него утренним монстром, пострашнее всех чудовищ из фильмов ужасов, обхватывает шею невидимой петлей и сжимает, и смеётся, и сжимает, и смеётся над тобой: «Существующая ситуация приобретает столь высокую степень сложности, что это прямо фрактальная катастрофа(1), Джекки. Это как наблюдать динамику системы, которая переходит от хаоса первого уровня к хаосу второго уровня! Видимо, все, что ты когда–либо узнавал об этом предмете, исчезло из твоего когнитивного(2) репертуара. Ты забыл все, что когда–либо учил. Напрочь. Наглухо. Твой мозг сыграл в ящик! Твоя интеллектуальная деятельность резко снизилась до нуля! Ты даже не вспоминаешь базовые принципы этого предмета. В абсолютном забвении. Джекки, твоя академическая репутация находится на грани аннигиляции(3). Пора попрощаться со статусом отличника — отныне ты склеротик! Такова новая реальность.».

Как такое вообще может происходить? Почему именно с ним?

Происходит ли это потому, что утром он ударился головой о лестницу или это реакция организма на стресс?

Вопросов множество, барабан крутится, а правильный ответ пока не назван. Это как русская рулетка — ты не знаешь, когда выстрелит.

В аудитории по–мертвецки тихо, но он слышит мелкие царапания ручек по экзаменационным листам и его это раздражает, не даёт сосредоточится. Он снова поправляет письменные принадлежности, аккуратно лежащие на краю стола.

Дети сидят не двигаясь. Изредка слышны небольшие телодвижения и шуршания. Всё внимание сосредоточено на выполнении заданий. Все работают ровно и упорядочено, по крайней мере, так кажется на первый взгляд. Никто никого не слышит, время ускользает, кажется, оно остановилось.

Взорвись в эти секунды солнце — никто этого не заметит, никто не поднимет тревогу. Равнодушие. Ни одна душа не слышит «воя сирен» в его голове — все «замкнули скобки».

Если бы в этот момент мы находились в конце аудитории, то среди всех этих голов могли заметить одну, с прямой длинной и густой шевелюрой, каскадом спадающей на шею, принадлежащую Джейку Хэтчету.

«Так быть не должно! Эта ситуация не вписывается в общую концепцию. Что происходит? Где все мысли? Это нарушение симметрии реальности! Мне нужны мысли! Хотя бы одна. Хотя бы одна. Хотя бы одна! Я должен продолжать повторять эту фразу, иначе я превращусь в кролика, начну прыгать по всему городу и не сдам экзамен, — думает Джейк, — со мной происходит безумие. Нет! Ну нет! Ну не сегодня, пли–и–из!» — Он мотает головой, не соглашаясь с бедствием.

1-2.

В глазах резко темнеет — то ли от нового приступа головной боли, то ли он просто ослеп. Все вокруг затягивается чёрной, тягучей как смола, темнотой. Лишь на пару секунд, но от этого легче не становится. Темнота, которую он ощущает, вдруг становится видимой, осязаемой, тяжело наваливается на Джейка, давит к парте. Он становится силуэтом тени. Все тело немеет от страха, адгезивного и густого, как сама темнота. Однако кричать он не может, потому что, закричав, сошёл бы с ума. И все вокруг посчитают его сумасшедшим. Шизофреником! Он всегда этого боялся.

Вдруг, откуда–то сзади, с обратной стороны головы, а точнее, с затылочной части — которую медики называют более научно, как «pars occipitalis(4)» — доносится странный голос, что само по себе пугает Джейка.

Прямо за ним сидит Аннет Грейвс — одноклассница с таким голосом, который сначала очаровывает, а потом резко обрывается, будто ангел вдруг сорвался с высоты и упал в терновый куст. Этот голос, полный скрытого осуждения и не терпящий никаких отклонений от идеала, напоминает старшего администратора в школьной библиотеке. Того самого, который способен одним взглядом заставить тебя почувствовать себя виноватым за что угодно: за шумный вдох, за случайное движение, за факт твоего существования в её пространстве. Того самого, который, если бы от него это зависело, превращал «нарушителей порядка» в крошечные бумажные клочки — столь мелкие и ненужные, что их единственное применение — стать подстилкой для любимого кота. В этот момент голос становится похож на шуршание старых газет, которые она методично превращает в идеальный порядок, только чтобы никто не смел его нарушить — таким отвратительным и неприветливым.

Ангельский голос Аннет? Не может этого быть! То, что он слышит доносится не с её стороны. Это очень близко, но явно не от впереди и не по бокам сидящих. Джейк ощущает этот голос, где–то сзади: что–то долго находилось во сне, а теперь пробудилось и старается обратить на себя внимание.

— Эй, почему так темно? Эти ресницы — настоящая преграда для просветления! О, девчули, просыпаемся — я хочу узреть горизонт.

Джейка бьёт током — голос находится внутри него, обращается к нему и ещё к кому–то. Кто такие «девчули»?

То, чего Джейк всегда боялся, произошло — он оказывается окончательным шизофреником, раздваивается, слышит странные голоса внутри.

Голос продолжает вещание:

— Мг…все начинает проясняться — это не мои ресницы — это волосы того пацана, который меня разбудил. Эй, там, на палубе, ты меня слышишь? Потерпи немного — я сейчас привыкну к этой буйной шевелюре, и мы решим твои проблемы. — Новый голос неприветлив и груб, Джейк всё же улавливает, что желает помочь.

Джейк прилип к стулу, боясь сделать лишнее движение. Эмоции захлёстывают чашу — это переполняющие его ужас и паника.

Вместо двух глаз, естественных зрительных экранов человеческой физиологии, он чувствует третий — но не впереди, а с затылка, мигающий, с еле видимым обзором на заднюю часть класса. Он открывается как иллюминатор.

Этот новый экран искусственный и чужеродный, холодный и стеклянный, как око фотоаппарата, становится все более сфокусированным и резким, более зорким и периферийным — такое зрение может быть у мухи, лошади или орла, но никак не у человека. И это нагоняет жути.

______________________________________________________________

(4)- pars occipitalis (лат.) – затылочная кость

1-3.

Головная боль всё ещё не проходит, но органы чувств понемногу возвращаются к своим непосредственным обязанностям — оцепенение конечностей и головного мозга испаряется. Шестерёнки мыслей с тихим скрипом начинают работать, но мальчик по—прежнему ничего не помнит.

Джейк просыпается будто бы от дурного сна, но связь с реальностью ещё не утеряна: все происходит наяву.

Через искусственное око начинает поступать информация — экран проясняется, силуэты становятся более чёткими и ровными. Джейк не может объяснить: как одновременно можно видеть и переднюю, и заднюю часть аудитории. Он не верит в сверхъестественные силы, отдавая дань интеллекту и науке, но, похоже, сегодня столкнулся именно с первыми.

В его разумной реальности, где математика и химия царят, внутри своей головы он наблюдает три экрана, каждый из которых открывает ему уникальную перспективу. Два первых экрана транслируют мир собственными глазами, словно это бинокль, с помощью которого он наблюдает окружающее пространст во. Но третий экран представляет собой нечто более удивительное и магическое. Третий — сферическая панорама, словно нанотехнологическое чудо кинематографии.

Три экрана работают в гармонии, позволяют видеть мир в триста шестьдесят градусов, как будто Джейк находится внутри сферы, окружённой всем, что происходит вокруг. Внутренний мир, который открывает для него новые грани реальности. Он наблюдает не только перед собой, но и позади, сбоку, даже вверх и вниз. Теперь каждый угол может быть рассмотрен и проанализирован. Его обсессивная натура находит здесь пространство, где он может исследовать мир во всех его проявлениях.

Невероятно и невообразимо! Человеческий ум не в состоянии вместить такое. Как и не может Джейк.

— Это как…как вообще такое… как это классифицировать в рамках научной модели? Серьёзно, с какой вероятностью эта цепь событий вообще могла проявиться в моей жизни? Математически это нарушение всех законов симметрии.

Мальчик чувствует огромное желание бросится и бежать. Он может выполнить такой манёвр, но приказа не отдаёт. Кто–то внимательно следит за его действиями и контролирует каждый шаг. Око или «голос номер два» — Джейк не определился как назвать «Это».

А «Это», в свою очередь, тихо привыкает к новому миру, свыкается со своими новыми собратьями, смотрящими вперёд, думает:

«Ну давай, начни говорить! На обмеривание друг друга взглядами, приветствие, пожатие рук и другие приличия времени нет — как говорится: «Сразу сделаем дело, а дружелюбие проявите потом».»

Странное «Это» и Джейк привыкают друг к другу, тратя драгоценные минуты ускользавшего из–под ног экзамена.

Новый Глаз осматривается, позволяет немного прийти в себя испуганному объекту помощи и говорит:

— О, Владелец моих безукоризненных ресниц, потрудитесь объяснить суть вашей проблемы. Телепатией я пока не овладел, хотя на курсы записался. Не спрашивай кто я — на это у нас совершенно нет времени. Сконцентрируйся. Отдышись. Постарайся вычленить самое важное из того, что ты хочешь мне сказать. Не прыгай с темы на тему. Избегай деепричастных оборотов. Будь лаконичен. Можешь начать сразу после звукового сигнала. Туууууууууууу…

На ошарашенного сонного Джейка как будто выливают ведро холодной воды — странный гудок окончательно выводит его из анабиоза. Теперь голос «номер два» не кажется таким грубым, наоборот, успокаивающий и убеждающий поверить в себя. Джейк, несмотря на весь бурлящий внутри ураган, старается войти в образ профессионала, что неоднократно видел в своём окружении, и погасить холодным умом не на шутку взбушевавшиеся эмоции. Невозможно, но предпринять попытку стоит.

«А как это организовать, чтобы было и безопасно, и удобно для всех сторон? Вслух? Да нет — меня же все услышат! С другой стороны — никакого открытого контакта, ибо это нарушает границы личной гигиены. Только целевые действия. Активирую антисептический протокол!» — думает Джейк и достаёт антибактериальный спрей.

— Мой сладенький, не тяни резину! — перебивает его Око. — Меня уже тошнит от этих умных лиц у тебя за спиной. Давай ты мне мысленно передашь всю суть проблемы, и мы разойдёмся как в море две селёдки — я спокойно поплыву осматривать свой новый офис, а ты — выпьешь горячего шоколада, примешь душ и пойдёшь спать.

— Ну ...— смело начинает Джейк, и не понимает, как у него получается с первого раза не произнося ни звука беседовать с кем—то у себя в голове. — У меня возникли некоторые необъяснимые сложности. Я сталкиваюсь с феноменом, который можно назвать «локализованным когнитивным шоком». Его происхождение остаётся вне моего понимания... Возможно, мы сталкиваемся с преходящей амнезией, но факт неутешительный — мои познания за последние годы, включая историю Америки, Великобритании, а также мировую и европейскую историю, растворились, превращены в ничто, в пустое множество. Как будто чёрная дыра выпила мой интеллект и оставила только фантомные отголоски былого. Мне не удаётся воспроизвести ни одного имени, даты или события. Это представляется крайне странным, учитывая, что я всегда испытывал неизменное влечение к истории...

— Тууууу, туууууу, — нетерпеливо гудит Око и шумное эхо ударяется о стены черепной коробки, злобно вибрируя. — Пожалуйста, давай окончим наше знакомство с проблемой наиболее кратчайшим путём. Скажи, что тебе нужно — никаких отсылок к истории, как ты родился на свет, какое сегодня прекрасное утро или как тяжело жить без мозга — просто подними шлагбаум и дай с понимаем войти в твоё положение. — по–хамски настойчиво добивается своей цели.

Джейк обижается. Но чувство обиды — ничто по сравнению с его пытливым умом намеревается взять своё — где находится этот странный глаз?

Усевшись поудобней на стуле, он протягивает руку к затылку, медленно и осторожно, пытаясь нащупать новый глаз и взглянуть, как внутри головы будет реагировать экран. Ему неприятно, но любопытство сильнее всех страхов.

1-4.

Все в классе как будто этого и ждали. Быстрый старт — со столов сметаются письменные принадлежности: кто–то аккуратно складывает их в пеналы, кто–то просто сгребает в рюкзак. Дописывать то, что не успели — дело бесполезное: Мистер Стивард уже собирает свою утреннюю жатву. Методично, спокойно, с обворожительной улыбкой и пожеланиями хороших каникул.

Джейк судорожно ставит две последние «галочки» под диктовку своего «новоявленного глаза», а потом пытается подняться со стула. Приходится приложить немало усилий, чтобы приподняться. Он старается не смотреть на третий экран и то, что там происходит — необходимо сосредоточится на одном действии, в это время с лихвой хватает говорливого Ока, радостно кричащего:

— Ярмарочный гусь! Свобода! Свобода! Наконец–то мы пойдём гулять! Я хочу в парк аттракционов, пострелять в тире в милых розовых медвежат. А потом ты покажешь, где прячешь свои носки. Как же я устал смотреть на эти унылые лица!

В это время к Джейку подходит мистер Стивард, подмигивает:

— Ну как, дружище, надеюсь тест не доставил особых трудностей, для тебя — это как щёлкнуть пальцами.

— Да, мистер Стивард, все окей, — устало отвечает Джейк, стараясь различить голос учителя и стрекочущего в голове Ока.

— Ну и прекрасно. — Мистер Стивард, улыбается, треплет Джейка по голове, все же замечает нотку печали в голосе мальчика, но не подаёт виду — сдаётся, это просто накопившийся стресс за всю экзаменационную сессию — он, как учитель, это понимает.

В классе всё роится и жужжит, не от раздражения, как кажется на первый взгляд (неведомый пчеловод впрыскивает немного дыма в улей, дабы выкурить пчёл; этим дымом оказывается звонок), а от радости и облегчения — все окончилось, можно не о чем не думать, расслабить извилины. Следует дождаться результатов теста, но кого это волнует — на данный момент все хотят покинуть камеру пыток. Перенесённый стресс следует заесть в каком–нибудь близлежащем «Макдональдс», кафе или пиццерии, располагавшихся на карте настолько плотно, что глаза разбегаются от выбора нужного заведения.

По дубовому паркету шаркают ноги, кто—то по—медвежьи добирается до учительского стола. Вокруг мистера Стиварда столпилась куча девчонок, задавая никому не нужные вопросы, типа «А когда будут результаты?» или «Мистер Стивард, а не могли бы вы проверить мою работу прямо сейчас?». Него остаётся в запасе три минуты, которые он может потратить на эту болтовню. Далее ему предстоит проверка тестов, заполнение табелей, и совещание, посвящённое подведению итогов за осенний семестр.

Джейк ждёт, пока основная часть вырвется наружу. Желание скорее уйти пересиливает желание поговорить с кем–либо.

— Ложись! — кричит Око, в голове загорается красная лампочка.

Мимо головы Джейка проносится рюкзак, скользит по соседнему столу и с грохотом падает на пол, едва касаясь Джейка. Лишь пару волос колышутся на ветру. Мистер Стивард поднимает глаза, со всех сторон слышатся звуки неодобрения:

— Рой, ты что делаешь?

— А чё он такой дёрганый? Я же кричал ему: «Лови!» — как ни в чем не бывало тот хватает рюкзак и пулей выбегает из аудитории, оставляя за собой последнее, — Вот приду–у–у–рок!

— О, да у тебя тут друзья — просто находка! С таким окружением ты готов к любой катастрофе. — саркастично замечает Око

— У меня их нет.

— Это исправимо.

— Думаю, нет.

— Ну ты хотя бы заметил, как я тебя спас? Нет? Отлично. Можешь даже не благодарить.

Джейк кивает, и посылает мысль: «Спасибо!»

Отдавая тесты, дети степенно выходят из класса, а потом…со всех ног мчатся по коридорам, размахивая сумками на ветру по пути к лестнице и большим высоким дверям, ведущим на свободу. Выбегают из школы и испаряются: уезжают на велосипедах, несмотря на неприятельскую октябрьскую погоду, удаляются из этого болота как жабы, большими прыжками, выходят обнявшись, шутливо распевая «Я зрел сиянье школы, охваченной огнём» на мотив «Боевого гимна Республики»(5).

Джейк медленно удаляется из аудитории, и замечает, как тыльное зрение с интересом изучает мистера Стиварда, а потом… останавливается на туфлях. Синие замшевые туфли. Манящие, притягивающие взор. Туфли как у самого короля рок–н–ролла Элвиса Пресли. Если бы можно взглянуть на лицо этой неведомой личности — увидишь восторженную улыбку, налившиеся от умиления и ностальгии блеском глаза.

— Ярмарочный гусь! Ты видел, ты видел его ботинки! Они просто душки! — с радостным девичьим визгом тараторит Око. — Это же апогей моды! Давай вернёмся и сорвём с него эти шедевры для ног! — И, как всегда, не дожидаясь ответа, энергично начинает петь, подражая манерам Элвиса Пресли:

«Раз — это ради денег,

Два — это ради шоу,

На три — готовься,

И давай, давай, давай!

Но не наступай на мои

Синие замшевые ботинки.»

«Голоса внутри. Не хватало, чтобы ещё и музыкаиграла! Но идея не плоха. Ох, если бы только голова так не разрывалась» — думает Джейк, идя по коридору.

«Делай что угодно, но отвяжись

От моих замшевых ботинок.

Синие замшевые ботинки.

Синие замшевые шузы(6)…»(7)

Он не бежит, как другие дети. Мог бы, но предпочитает выбраться из прохладных, пахнущих книгами коридоров шагом. Сперва он заходит в туалет и три раз моет руки с мылом. Этот обряд он выполняет всегда — это не только успокаивает его, но и помогает избавиться от пыли, которая скапливается за время экзамена, и от незнакомца, который засел в его голове. Ему некомфортно осознавать, что кто–то сидит в его голове, роется в его личных файлов. Ему грязно от этого, и эту грязь нужно смыть.

Руки под краном, струи воды как будто смывают все сомнения и беспокойства, оставляя за собой чистоту и ясность. Джейк знает, что после этой маленькой процедуры он будет чувствовать себя намного лучше, и его ум будет свободен от навязчивых мыслей.

2.

ГЛАВА 2

ПО ПУТИ ДОМОЙ

Джейк ничего не помнит, но Око помнило все. Сейчас он движется с автобусной остановки до дома, чётко высчитывая количество шагов, согласно пункту «D8» своих правил (всего таких правил у него двадцать четыре), дабы поддерживать идеальное равновесие в количестве шагов, сделанных правой и левой ногой за день, регулярно проводя подсчёт и корректировку, бурчит себе под нос что–то невнятное и не осознает, что Око наблюдает за своим новоявленным протеже и уже многое о нём знает. Его чёрные как смоль волосы стали для Око ресницами, глаза — братьями, а его голова вечным пристанищем, на что наверняка так надеется это существо.

Мальчуган лет тринадцати, пригожий, хорошо сложенный, но худощавый, пять футов роста, с прямой длинной густой шевелюрой, каскадом спадающая на шею, вычесана и уложена как грива породистой лошади. Во времена, когда люди предпочитают прятать взгляды, наш парень ничем бы не выделялся из толпы, до тех пор, пока не взглянешь в глаза: у него гетерохромия, левый глаз — голубой, а правый — зелёный.

В свете утреннего солнца, расплывающихся золотистых лучей по историческим фасадам Верхнего Ист-Сайда(1), наш герой погружен в таинственный мир знаний и проживает свои формативные годы. Здесь, среди роскошных жилых зданий, обволакиваемых тенью вековых деревьев, он начинает свой путь к знаниям. Родители с гордостью отдали его в этот храм образования, где стены пропитаны не только запахом старины, но и обещанием блестящего будущего. Этот интеллектуальный оазис, предназначенный для подростков в возрасте от одиннадцати до четырнадцати лет, сталкивается с образованием не как с рутиной, а как симфонией, в которой каждая нота — это зерно знаний, каждая пауза — возможность вдохновения.

Об «Пайер Хилл» говорят: «Это не просто школа. Это искусство жизни, воплощённое в каждом мгновении учёбы.» Эти слова воспринимаются им излишне напыщенными, надуманными и оторванными от реальности. Он считает, что описание школы в виде «искусства жизни, воплощённого в каждом мгновении учёбы» звучит слишком громко и лишено практического смысла. Джейк предпочитает более конкретные и реалистичные характеристики образовательного процесса и атмосферы в школе. Для него, школа прежде всего как место обучения, а не искусства.

Школа и её окрестные территории внешне напоминают дворцово–парковый ансамбль. Вместо парадной площади разбился парк, в завершении которого возвышается школа – внушительное здание, в котором изящно смешались несколько архитектурных стилей, как было принято в период правления королевы Анны. Сложные и неправильные формы школы идеально вписались в ландшафт, а ажурные высокие окна и витражи, наряду с богато декорированными башенками, шпилями и фронтонами придавали романтизм и сказочность.

Парк также не мог не понравиться: многочисленные лабиринты — располагавшиеся по обеим сторонам от центральной дорожки, ведущей прямиком к школе — из аккуратно постриженных кустов, в которых прячутся красочные клумбы и мифологические скульптуры, а центр всего этого великолепия увенчал фонтан древнегреческой богини Афины — покровительницы людей искусства и ремёсел, богини знаний и мудрости. Несмотря на то, что эти лабиринты занимают небольшую территорию, бродить по ним можно было довольно долго.

Школьников так и манит заблудиться в нем и не пойти на занятия. Мягкие, шелковистые на ощупь, пушистые стены, и возникающая — пусть всего лишь на мгновение, иллюзия одиночества, подкупала. Опять же: незамысловатые ловушки и тупики, в которых периодически сталкиваешься с такими же бродунами, приятно разнообразили развлечение, что так нравится подросткам.

Джейк часто любит оставаться там, читать книги, размышлять и просто быть в одиночестве. Вдали слышатся крики радостных учащихся, играющих в прятки — одного из самых интересных развлечений в парке. Ему это не мешает, так как он выбирал самые укромные и скрытые места, где его никто не найдёт.

Мальчик по имени Джейк Хэтчет, с острым умом, высоким IQ(айкью) и огромным багажом знаний, которые он не всегда стремится показать, разве что близким. Его жизнь структурирована, словно математическое уравнение. Он видит мир в цифрах, в последовательности, в порядке. Все должно быть точным и безупречным. И самая большая его страсть – решение сложных математических задач, за которыми он мог бы проводить часы, дни, недели, разгадывая их.

Его жизненный принцип: «Лучше не выделяться из толпы, и толпа ответит тебе так же монотонно». В этом кредо было что-то отталкивающе разумное. Джейк надеялся, что, слившись с серым фоном мира, сможет укрыться от его пристальных взглядов. И ему это почти удавалось, если не считать того, что человек с такой странностью, как у него, не мог остаться незамеченным. Джейк одевается соответственно своему принципу: аккуратно, но серо.

Порой кажется, что он не уживается не только с людьми, но и целыми городами. Городской пейзаж отталкивает его, как несовместимый элемент, не даря ни тепла, ни света. Кажется, что даже улицы, дома и мосты испытывают к нему какое-то глубинное, инстинктивное недоверие. Единственным исключением были кошки, существа, которых Джейк любит с истерической привязанностью. Заприметив бездомное животное, он всегда старается его накормить или, преодолев свои страхи, доставить в ближайший питомник.

Истерическая любовь, как сам Джейк её называет — квантовый парадоксер(2) истерической любви — заключается в том, что его безмерная привязанность к кошкам находится в противоречии с его навязчивым «синдромом чистюли» (о чем мы поговорим немного позже). Внутри его сознания бушует настоящая битва. Он обожает кошек, но мысль о том, чтобы их погладить, взять на руки или, убереги его матричный бог, некоторое время нести до питомника, вызывает у него мучительный внутренний конфликт. Его разум, как точный счётчик, начинает высчитывать все возможные риски и последствия.

2-2

Каждый свой день Джейк сражается со страхом заражения или загрязнения, поэтому его можно назвать «чистюлей», что правдиво лишь отчасти. Каждый раз, прежде чем и после того как он прикасается к различным предметам, которые ему кажутся «неопознанным загрязнением», он тщательно трижды вытирает руки. И какая досада, если в этот момент заканчивается гель для рук или влажные салфетки.

С детства Джейк живёт с обсессивно–компульсивным расстройством, которое проявляется в навязчивых идеях о «постоянной чистоте» и так называемом «симптоме мытья рук».

«Чистюля» — он часто слышит такие насмешки в свой адрес, и эти насмешки сами о себе нельзя назвать «чистыми», а скорее обидные дразнилки и даже ругательства, на что он не желает давать ответ, так как всегда держит свой «язык в чистоте» и не вступать в конфликты.

Если вы будете искать в школе человека правил, лучше чем Джейк вы не найдёте. Ни школьники, ни учителя, ни даже уборщики или охранники в школе, ни даже какой–нибудь армейский генерал не сможет потягаться с ним в умении составлять своды правил и следовать им. Джейк — живое воплощением дисциплины, его жизнь выстроена с точностью до мельчайших деталей, как если бы он был частью сложного механизма, где каждая шестерёнка вращается в строгом соответствии с алгоритмом.

Но если взглянуть глубже, за этой внешней маской идеального школьника скрывается нечто куда более сложное. Джейк страдает от обсессивно–компульсивного расстройства, и вся его жизнь подчинена жёсткому ритму повторяющихся действий, непрерывного счёта и бесконечных проверок. В его мире нет места случайности, всё должно было быть структурировано, организовано, идеально выверено до последнего штриха. Его стремление к совершенству настолько всеобъемлющее, что заполняет каждую клеточку его разума, оставляя мало места для спонтанности.

Однако, несмотря на свою одержимость контролем, Джейк осознаёт, что его действия — лишь иллюзия порядка. Идеальная гармония, которую он пытается достичь, недостижима, но это знание подталкивает его ещё сильнее углубляться в свою манию, ещё тщательнее высчитывать шаги, ещё больше проверять свои действия, надеясь, что однажды он найдёт тот самый ключ к совершенству.

Мир Джейка впервые дал трещину шесть лет назад, когда ему было всего семь лет. Это число было для него не просто цифрой, а символом целостности и завершённости. Семь — это число гармонии, спасительное убежище среди других, более непредсказуемых чисел. В этом возрасте Джейк обожал цифры, находил утешение в них, как в старых, надёжных друзьях. И какая же у него случилась досада, равная катастрофе, когда именно это число полноты оказалось глубоко осквернённым.

Это был один из тех моментов, когда внешне ничто не предвещает беды: серый день, стандартный школьный класс, тот же учитель, что уже давно превратился в фон, неприметный, как шелест страниц. Джейк, как и всегда, сидел за своей партой, погружённый в привычную рутину. Его рука уверенно выводила буквы в тетради, идеальные строчки, одна за другой, ложились с точностью, достойной инженерного чертежа. В его мире всё было на своих местах, до тех пор, пока не прозвучал вопрос.

Учитель спросил что–то простое, что–то, что Джейк мог бы решить с закрытыми глазами, и в обычный день он бы так и сделал. Но сегодня что–то пошло не так. Формула, которую он знал наизусть, вдруг расплылась в его сознании, словно кто–то стёр границы между цифрами. Логика, на которую он всегда полагался, вдруг предала его. Числа, такие привычные и послушные, начали путаться, как переплетённые корни в старом лесу. Впервые в жизни Джейк не смог найти правильный ответ.

Но тут учитель задал вопрос, связанный с решением задачи, и, к его ужасу, он не смог найти правильный ответ. Что–то пошло не так. Формула, которую он всегда использовал, казалась неправильной, цифры путались перед глазами, и логика, на которую он всегда полагался, дала сбой.

Этот мимолётный, казалось бы, момент стал для него катастрофой вселенского масштаба. Сердце заколотилось быстрее, руки начали дрожать, а разум – храм порядка, заполнился хаосом. Он попытался успокоиться, но ситуация быстро выходила из–под контроля. В голове начали мелькать мрачные предчувствия: что, если он ошибётся снова? Что, если его система, вся эта выстроенная структура, начнёт рушиться, как карточный домик?

Эта первая трещина в его привычном миропорядке вызвала настоящую панику. Джейк больше не контролирует свою жизнь. Он не мог позволить этому повториться. В панике и страхе перед хаосом, Джейк сбежал домой, стремясь найти хоть какое–то укрытие от этого всепоглощающего чувства потери контроля.

В ту же ночь, когда мир вокруг, кажется, снова обрёл стабильность, Джейк принял судьбоносное решение. Он не мог больше позволить себе зависеть от случайности, от непредсказуемости мира вокруг. Нужно было создать систему, которая оградила бы его от хаоса и неопределённости.

Так появились его правила. Они возникли из числа «24» — символ порядка и гармонии – «золотое число» для Джейка с его обсессивно–компульсивным расстройством. Двадцать четыре часа в сутках, каждая минута которых должна быть под контролем.

Число 24 было больше, чем просто цифра. Это была идеальная симметрия времени, естественный порядок, которым мир управляет сам. Лёгкость, с которой оно делилось на 1, 2, 3, 4, 6, 8 и 12, манила Джейка. Эти дробные части даровали ему логическую структуру и системность, как уверенность в завтрашнем дне. Эта систематика — возможность делить, упорядочивать и разлагать всё на составляющие — давала Джейку чувство контроля. Он стремился к планированию своего дня, разделению времени на равные интервалы для оптимизации своей продуктивности и эффективности.

Джейк всегда был влюблён точные науки. В математике число 24 привлекало его своей связью с различными концепциями и явлениями. Например, это число было факториалом числа 4(4!), что делало его особенно интересным в комбинаторике. Для Джейка число 24 оказалось идеальным — символ порядка и гармонии, который воплощал его стремления к совершенству. Его жизнь не могла допускать случайности или хаоса; каждая деталь должна была быть на своём месте, каждая минута — расписана с точностью до секунды.

3.

ГЛАВА 3

ФЛИТ СТРИТ, 26

Джейк спит.

Сны приходят к нему не часто. По правде говоря, он их не любит. Они приносят ему только кошмары. Чёрные и густые. Они обвивают его как змеи, так, что язык прилипает к нёбу и отказывается спускаться. Он не жалуется. Не кричит. Тихо просыпаясь в холодном поту, обходит свою комнату семь раз, после чего идёт в ванну и моет руки ровно три раза, а после берет учебник математики и может просидеть с ним всю оставшуюся ночь.

Он надеется, что сегодня ничего не присниться. Ему требуется хорошо отдохнуть. Не думать и не вспоминать прошедший день.

Сны не приходят.

Пока Джейк поднимался по лестнице, он перекинулся парочкой слов с домработницей миссис Харпер, ещё одним профессионалом своего дела. Профессионалы окружают Джейка повсюду. Они часто забывают обо всем, выпуская из памяти свои естественные человеческие эмоции — всё, кроме предмета их увлечения. И самое обидное, что родители Джейка, будучи профессионалами, просто потеряли его из виду.

Отец Джейка — Стив Хэтчет, зарабатывает очень много денег, он – крупный бизнесмен, акула, чья компания «ХэтчетЭйрКомпани» занимается продажей частных летательных аппаратов. Он начал свой путь как авиаинженер и смог создать успешный бизнес, привлекая многочисленных клиентов. Его успешность в этой сфере была поражающей, и он быстро набрал обороты.

Отец был человеком привычек, включая свою страсть к курению. Он выкуривает ни много ни мало: пару десятков сигарет в день. Те хранятся в золотом портсигаре. Доставая сигарету, он стучит ею по крышке, чиркает спичкой и кабинет наполняется резким запахом табака. Отец не кашляет, но у него жёсткая усмешка, жёсткая отпечатанная профессией усмешка, напоминающая мясницкий нож в лавках у мясника. Занимаясь крупным делом, он всегда заботился о мелочах, так как они экономят время и большие денежные суммы.

Отец Джейка мог бы позволить себе поселиться где–нибудь исключительно в престижном районе Манхеттена с видом на Эмпайер или Крайслер билдинг, как многие миллионеры и их капризные жены. Наперекор ожиданиям и требованиям этой элиты, он оказался неприхотливым и сделал взвешенное и мудрое решение, показав себя более своенравным, чем кто–либо мог подумать.

Ему хотелось жить в низкоэтажном районе, нежели небоскрёбы Манхеттена. Он мечтал о небольшом, незаметном городке, где мог бы жить в уютном домике, окружённом стриженными кустами и красиво цветущими деревьями, такими как глициния или рододендрон, у окна своего кабинета.

Как обычно, перелистывая ежедневные утренние газеты, его глаз, рыболовным крючком, с попеременным успехом вытаскивал нужную информацию, неожиданно зацепился за заголовок «Недвижимость».

Ниже расположены фотографии домов, под каждой из которой имелась следующая надпись: «Отличный выбор. Дом на природе. Шесть комнат. Дёшево: всего 32 000 долларов. Не упустите» или «Чудесный особняк в тихом районе Нью–Йорка. Отличный выбор для солидных людей».

Выбор был сделан.

Не откладывая в долгий ящик, Стив и его жена Мэй дозвонились до риелтора и понеслись на своём «Бьюике», к месту, где и располагалось их «гнездо счастья».

Особняк был величественным, двухэтажным со стройной башней, которая переходила в конусовидную крышу. Этот архитектурный шедевр украшали два эркера, гараж, колонны, которые венчали крыльцо, и полукруглая терраса.

Башня была особенной: высотой двадцать шесть футов, из камня, обвитой глицинией с фиолетово–махровыми цветками. Её ветви спускались к земле, создавая каскад из рыхлых листьев и цветков длиной в фут. Водопадом цветов она перетекала с башни на крышу террасы, мягко спускающейся по лестнице, создавала впечатление живого сада.

Садовники тщательно ухаживали за глицинией, придавая ей форму и плотность. Волшебное растение смотрелось, как непрерывно растущая шевелюра с длинными, спадающими локонами.

Глициния, которую так любили Стив и Мэй, была прекрасным дополнением к дому. Ни ошеломляющие красоты вздымающихся вверх небоскрёбов, ни такие шикарные мраморные улицы, ни такое богатство и великолепие арт–деко на Манхеттене не заменит красоту её цветения.

Дом, несмотря на свои огромные размеры, казался лёгким и воздушным благодаря окружающей зелени. Он будто бы дышал среди природы, словно его корни глубоко проникли в землю, и его присутствие было естественной частью окружающей среды, не требуя заботливых рук архитекторов и ландшафтных дизайнеров — он сам по себе был великолепен.

Путь к дому был вымощен декоративным камнем, дорожки, обрамленные аккуратными кустами и яркими клумбами. Они извивались, как реки, уводя внимание к небольшому пруду, окружённому плакучей ивой, и, наконец, вели к уютной террасе.

Как только они свернули на асфальтовую подъездную дорожку, Стив увидел, как сверкнули глаза жены, принялись ощупывать пустые окна, с большим удовольствием располагая в воображении за ними занавески, гардины и ещё Бог знает, что.

Стив не спеша прогуливался по участку, держа за руку Мэй, обворожительную рыжеволосую красотку, что было сложно. Руку прожигало насквозь, будто он держал раскалённую сталь: Мэй постоянно порывалась вперёд, её было не удержать. Ей непременно нужно скорее осмотреть дом, будто времени на это уже не осталось.

Пока Мэй под голос вечно тараторящего агента по недвижимости миссис Таруэл оценивала просторные гостиные и столовые комнаты, выражая своё восхищение вслух, Стив не мог позволить себе проигнорировать свой внутренний перфекционизм. Он двинулся выискивать скрытые глазу изъяны превосходного на вид дома. В его глазах ничто не могло остаться незамеченным, и он настаивал на том, чтобы ознакомиться с чертежами и сверить их с реальностью, прежде чем подписывать какие–либо документы. Ему было глубоко плевать на все заверения агента типа: «полный пакет документов и чертежей может быть предоставлен только после покупки недвижимости».

4.

ГЛАВА 4

ДЕНЬ БЛАГОДАРЕНИЯ!

Первый день каникул — настоящий шедевр в мире школьников.

Этот день можно воспринимать как сладкий десерт: сначала полюбоваться, помечтать, а затем наслаждаться им по полной. Нет смысла моментально бросаться за ложкой или пытаться схватить его немытыми руками. Первый день каникул — это возможность визуально насладиться этой сладостью, предвкусить удовольствие, которое он приносит, и только после этого наслаждаться каждой минутой.

Первый день каникул, ровно, как и последующие, внесли в жизнь Джейка некоторое разнообразие.

Постоянная тяга к знаниям не приносит мальчику ничего кроме обыденности серых дней. Но это ему нравится, придаёт особый смысл.

Он неутомимо читает, любит точные науки, в частности математику и физику, тяготеет к истории, посещает кружок по робототехнике. Его цель — стать учёным в области точных наук, особенно физики, и вписать своё имя в список Нобелевских лауреатов. Для этого он был готов учиться, учиться и ещё раз учиться, не покладая рук, и он неустанно двигается в этом направлении.

Он целенаправленно заточает себя в мраморную оболочку, гору, словно монах внутри кельи и видит её как свой храм знаний, святое место, где он будет жертвовать собой во имя науки. Понимал, что наука требует невероятного фанатизма, и он был рад идти на этот жертвенный костёр. Это была для него самая высшая форма монашества, преданности и самоотдачи.

С помощью умственного зубила и молота он намеревался выбить в неподатливой серой глыбе реальности не просто пещеру, а величественный храм своего разума. Там, в недрах камня, должны возникнуть залы, наполненные сиянием — светом разума и знаний, отблеском мраморных стен, испещренных золотыми прожилками. Полы будут выложены плитами, каждая из которых станет историей, а стены оживут барельефами, рассказывающими о великих свершениях науки.

Массивные коридоры, словно артерии, приведут к сердцу его сознания — библиотеке. В этой «Святой Святых» Джейк представит свои мысли в виде книг, тщательно расставленных, как звезды на небе, систематично и осмысленно. Тысячи томов будут свидетельствовать о его знаниях, жизни, победах и поражениях. Здесь он будет по–настоящему жив, настоящий он.

«Каждому — по силам. Каждому — по потребностям.».

Джейку это было по силам.

Но если так, почему же мир ускользает из его рук?

Но события последних дней, словно тяжелые звенья цепи, обвили его ноги и утянули в пучину.

День благодарения проходит мимо него, словно поезд на станции, где никто не садится и не выходит. Он даже не помнит, как это произошло — просто проснулся и понял, что праздник уже позади, унося с собой первый день каникул.

А может, он и не проспал вовсе? Может, время просто решило ускользнуть от него, как изворотлилая тень в осеннем закате?

Для того, чтобы проснуться, Джейку понадобились недюжинные усилия. Казалось, он провёл в летаргическом сне не меньше полугода. Вся его энергия иссякла, тело было вялым, а пошевелиться и сказать что–либо не было сил. Он словно камень, погребённый под толщей времени.

Миссис Харпер беспокойно заглядывает в его комнату каждые два часа. Она осторожно приоткрывает дверь, будто боится потревожить что–то священное. Каждый раз надеется увидеть признаки жизни, но всё тот же неподвижный силуэт на кровати напоминает о долгом сне. Она не будит его — нет, она понимает, что отдых ему необходим, но её тревога растёт, как сорняк.

Джейк вернулся вчера около часу дня. Прошёл мимо неё, будто призрак, поднялся в свою комнату, и больше никто его не видел. Просто лёг и исчез в глубинах сна.

— Миссис Мэй, как он? — спрашивает она сразу, когда приходит на работу утром. — Джейк проснулся?

— Нет, спит как убитый. Я пыталась его будить, все без толку.

Вместе с домработницей, Мэй поднимается в комнату в последний раз. Осторожно открывает дверь, и комната встречает их всё той же гробовой тишиной. Она ждёт у двери, затем подходит к сыну. Он лежит так неподвижно, что её сердце сжимается. Она поправляет одеяло, волосы, немного растрёпанные, кажутся ей мягкими и беззащитными. Присев на корточки, она касается его лба губами.

— Милый, милый мальчик мой,

Скоро встретимся с тобой,

Не пройдёт и третий час –

Ты откроешь Третий глаз.

Голос её тихий, почти шёпот, как ветер в старых стенах. Колыбельная, которую она постоянно напевала Джейку, сейчас звучит так странно. Она встаёт, быстро даёт миссис Харпер последние рекомендации и быстро уходит, оставляя за собой лёгкий запах духов и тяжесть тревоги.

Джейк в отключке. Но это не просто сон. Нет, это что–то другое. Порой кажется, что сон плавно перетекает в стадию мнимой смерти: сердцебиение замедляется, снижается температура тела, а дыхательные движения почти исчезают. Кататонический ступор.

Он слышит, как открывается дверь и в комнату попеременно входит, то мама, то миссис Харпер, слышит колыбельную, которая убаюкивает его с самого детства, но слова которой кажется ему полной чушью. Она всё повторяет про третий глаз, и это звучит так нелепо, что он хочет улыбнуться, но мышцы не подчиняются. Слышит переговоры за дверью, слышит, как мама просит, чтобы Джейк перезвонил сразу как проснётся.

Слышит и понимает, что хочет скинуть одеяло, что есть мочи догнать, обнять так крепко, как никогда раньше. Но тело словно залито свинцом. Ни один мускул не дрогнет.

Досадно. Слишком досадно.

События, предшествовавшие этому, нанесли огромный стресс, а сам мальчик, не осознавая того, находится на грани нервного и физического истощения из–за неведомых ему явлений. Возможно, какой–то неизвестный современной медицине вирус проник и атакует его головной мозг. Возможно, у него травма головы. Возможно, сотрясение. Однако самым пугающим было ощущение неведомой личности, которая разговаривала с ним вчера и помогала с экзаменом. Сердце бешено колотится, в унисон звуча барабанным боем: «Экзамен! Экзамен! Экзамен!»

4-2

4-2

Наконец, он спускается вниз. Аромат еды встречает его густым облаком, которое окутывает его, как тяжёлое плотное покрывало. Он морщится, чувствуя, как всё внутри него сопротивляется этому чувству уюта. «О нет, только не плотное покрывало, — думает он, — я и так непростительно утратил достаточно много временного ресурса в атмосфере дремучего сна».

Миссис Грета Харпер, с её вечно жужжащим вентилятором, готовит обед в ожидании его бодрствования. Поверхности из хрома и пластика отражают свет, создавая атмосферу холода и стерильности. На столе дымится горячий луковый суп, тарелка итальянских бутербродов с вялеными помидорами и Пармской ветчиной, а также шоколадные кексы с грушами.

В проёме дверей мелькает взъерошенный силуэт.

— Джейк, с вами все в порядке? Вы проспали почти сутки? Как вы себя чувствуете? — беспокойно расспрашивает его миссис Харпер, её тон говорит о том, что она включается в роль психотерапевта, внимательно следя за его реакцией, готового подхватить каждое его слово, как осколок разбитого стекла, помочь справится с тревожными чувствами.

— Благодарю вас, м–м–м–миссис Харпер…отключился. Не помню, как пришёл домой... — на лице Джейка мельтешит тревога. Пальцы нервно почесывают нос, а руки слегка подрагивают. Миссис Харпер замечает это, но не перебивает, давая ему пространство, чтобы собрать себя воедино.

Наконец, он собирается с духом и спрашивает:

— Что с результатами теста?

— Вы молодчина, мастер Джейк…— произносит миссис Харпер с искренней улыбкой.

— Я неоднократно просил воздерживаться от подобной номинации, — отвечает он, натянуто. — В этом нет никакого прагматического смысла.

— Прошу прощения, Джейк, я забыла. Не хотела вызвать дополнительное беспокойство. Но вы заслуживаете восхищения. Тест написан великолепно: всего сто баллов — это высший балл.

«Всего? Всего — это целый мир, это и есть всё!» — на сердце отлегло.

— Миссис Мэй просила вас позвонить ей, как только проснётесь. Она и мистер Стив очень рады вашему успеху. Наверное, они с нетерпением ждут вашего звонка, чтобы поздравить вас лично.

— Я перезвоню. Спасибо.

— Я так понимаю, мастер Джейк не в лучшем состоянии? Вы ещё не привели себя в порядок.

Джейк поднимает глаза: «ААААААА, снова этот «мастер»! Она меня когда–нибудь похоронит своим «мастер»!»

— Нет. Мой фокус внимания был монополизирован исключительно тестом. Остальное — шумовые помехи.

— Очень рада вашей целеустремлённости!

— Верно. Пойду осуществлять гигиенические процедуры. Природа требует питания.

— Очень вас жду, мастер Джейк, — улыбается миссис Харпер, поддерживая его решимость.

— Аааааа, — раздаётся крик из коридора. — Ну сколько можно?

— Три раза. Это наша традиция. — отвечает миссис Харпер, сохраняя спокойствие.

— Тупая графа глупой традиции! — мрачный взъерошенный силуэт ретируется в ванную.

— Не стоит тревожиться, мастер Джейк. Пока вы приводите себя в порядок я, как раз засервирую стол. Не беспокойтесь, я учла правило «А12». Я провела анализ каждого ингредиента по вашей бумажке, сравнила, пересчитала, подогнала их под оптимальное сочетание, и все эти ваши калории – они под контролем. Все по вашим ультимативным правилам, без вариантов. Я сделаю так, чтобы все было точно, как вы любите, мастер.

— Четыре! Пять! — раздаётся крик из ванной, и Джейк начинает свои обычные ритуалы, которые помогут ему справится с тревожностью.

Холодный душ оживляет, снимая усталость после сложной учёбы, приносит драгоценную бодрость, будя сонные мысли и восстанавливает ясность разума. На душе радость: каникулы начинаются обнадеживающе.

На мгновение сомнения уходят на задний план: «Раз, два, три, пыль уйди. Раз, два, три, четыре, оставшийся пазл соберу после позднего завтрака. Расслабляйся! Может быть, ничего из того, что я помню — не было. Или не помню. Вообще, мне неизвестно, что там вчера имело место быть. Ох, ну и головоломка…».

Становится легче. От взъерошенной тени не остаётся и следа, и Джейк отправляется к столу с приподнятым настроением. Прежде чем приступить к позднему завтраку, он решает позвонить маме. Длинные, тянущиеся гудки — те самые, которые всегда говорят больше слов, — разбивают эту надежду. Она занята. Опять.

Он кладёт телефон на стол, лицо напряжённо каменеет. Но ритуал остаётся ритуалом: он внимательно осматривает стол, проверяя, чтобы всё было идеально чистым, прежде чем сесть. Миссис Харпер несколько раз проводит тряпкой по гладкой поверхности, затем осторожно ставит перед ним тарелку с дымящимся супом.

— Миссис Мэй просила передать, что у них с мистером Стивом на этой неделе горячий график. Они сожалеют, но, к сожалению, не могут взять отпуск на эти каникулы. — произносит она осторожно, боясь, что каждое слово может быть воспринято как осколок стекла, ранящий его. — Мистер Стив улетел в Лондон, а миссис Мэй отправилась в Лос–Анджелес…

— Итак, если я правильно интерпретирую полученную информацию, мои родители, вместо того чтобы дождаться своего единственного ребёнка для празднования общепринятого семейного события, решили отдать предпочтение корпоративным обязанностям. А теперь я должен выразить благодарность за их так называемую «жертву»? Какое изящное применение иронии в реальной жизни. Просто апофеоз родительской любви.

— Ну что вы м… — Миссис Харпер спотыкается на слове. Она знает, что стоит избегать обращения «мастер», иначе он сорвётся. — Это связано с новой коллекцией мебели. Она намеревалась прилететь в понедельник и провести выходные с вами, но возникли некоторые вопросы, требующие её присутствия.

5.

ГЛАВА 5.

УМНЫЕ НА ПЕННИ, ГЛУПЫЕ НА ФУНТ

— А вот и Лакки! — шепчет домработница, её голос звучит медленно и настороженно.

В коридоре стоит кот — неподвижный, как окаменевший монолит. Растопыренными когтями он врастает в мраморную плитку. Взглядом, полным злобы, уставился, не узнавая ни Джейка, ни миссис Харпер. Шерсть, белая и пушистая, стоит дыбом, кот больше похож на взлохмаченное разъярённое чудовище, чем мирное домашнее животное. Глаза, как два полыхающих угля, сверкают в полумраке. Лакки шипит — резко, протяжно, как змея перед атакой. В гостиной попугай Бэнтли также замирает, учуяв надвигающийся кошмар. Лакки не узнаёт их. И Джейк не узнаёт Лакки.

— Лакки, Лакушка! — подзывает мальчик. — Иди сюда! — он встаёт со стула, делает шаг вперёд, но кот резко срывается с места, оставляя за собой белую полоску шерсти в воздухе, словно падающий пух.

— Эй, ты куда? — Джейк выскакивает за ним в коридор, осматривается по сторонам. Но коридор кажется бесконечным, растягивается с каждым его движением.

Он находит кота в гостиной. Лакки забрался на закрытый рояль «Blüthner» Мэй. Его лапы, кажется, плавят поверхность крышки. Рояль стоял здесь столько лет, что стал больше частью декора, чем музыкальным инструментом. Джейк же к музыке интереса не проявлял.

Но сейчас этот блестящий бело–золотой гигант кажется жертвой, а Лакки — хищником, готовым к нападению.

Джейк медленно приближается, шаги осторожны, будто он идёт по натянутому канату.

— Лакки, дружище, это я. — Он говорит это мягко, но голос всё равно звучит фальшиво. Сам он чувствует это.

Кот шипит, отодвигается, спрыгивает на пол, его шерсть встаёт дыбом, как у электризованного провода. Бэнтли, попугай в клетке в углу комнаты, обычно шумный и разговорчивый, сейчас притих. Его глаза закрыты, он делает вид, что его здесь нет — что для него чрезвычайно необычно, временами заткнуть эту птицу невозможно.

— Что с тобой? — шепчет Джейк, смотря, как Лакки пятится к телевизору. Но в коте что–то меняется. Похоже, он чует что–то странное и инородное, о чем Джейк не имеет понятия.

Напряжение между ними нарастает, и Джейк решает оставить кота в покое. Притихшую гостиную заливает звук из телевизора. Картинки сменяются, экран мигает, мальчик снова и снова нажимает на пульт.

«Избыточность, всего лишь избыточность! Подумать только — двести каналов и ничего достойного внимания!» — раздражённо думает он. Рука останавливается, и перед ним разворачивается море жизни в океане, тысячи рыб плывут между кораллами. Голос комментатора говорит что–то монотонное, но Джейк не слушает, просто пялится в экран. В голове как пьяный прохожий шатается только одна мысль: «Что со мной не так? Я схожу с ума?»

Он сидит неподвижно, погружённый в вязкое болото своего сознания, где мысли пульсируют, как неистовый барабан. Один, два, три. Снова. Один, два, три. Счёт — его единственная связь с реальностью, которая медленно тает, словно восковая свеча под жарким пламенем. Полчаса проходят, как мгновение. Или как вечность.

Всё вдруг кажется не на месте: рояль, который больше похож на алтарь; тишина попугая, как молчание перед бурей; экран, на котором рыбы начинают двигаться хаотично, как будто что–то их преследует.

Лакки все ближе приближается к телевизору, рыбы, стремительно мчащиеся по экрану, магнетически притягивают его взгляд.

Джейк вскакивает. Внутри всё обрывается. Он бросается к коту и хватает его за пушистое тело. Лакки извивается, упирается лапами, когти царапают руки Джейка, но тот держит крепко, даже когда боль простреливает запястья.

— Лакки, это я! Что с тобой? — его голос дрожит, почти срывается, но он продолжает. Кот вдруг обмякает и сворачивается на его коленях в плотный клубок, с ушами, прижатыми к голове. Мохнатое тело дышит часто, как у загнанного зверя. Джейк чувствует, как дрожь кота передаётся ему. Она проникает глубже, в самую сердцевину его беспокойного разума.

— Чу–чу! — раздаётся тонкий, пронизывающий свист в голове. — Моя станция! Остановите, я выхожу!

Лакки резко дёргается, визжит, как никогда раньше. Когти впиваются в руку, и Джейк почти вскрикивает от боли, но не успевает. Кот вырывается, падает на пол. Озлоблено и испуганно шипит, явно что–то чувствует, готов бросится на невидимого врага. Шерсть стоит дыбом, глаза — две полыхающие медные монеты, когти обнажены, он готов атаковать врага, которого никто не видит.

— Фу–фу! Это ещё что такое?! — голос в голове звучит с отвращением, сухой и саркастический. — Убери эту взбешённую волосатую тряпку от меня! Великий разум не намерен терпеть таких... эксцессов! Прикажи ему умолкнуть!

Джейк громко хлопает в ладоши, пытаясь спугнуть кота. К счастью, Лакки сам рад исчезнуть. Но Джейк чувствует, что кот всё ещё где–то рядом, наблюдает за ним из угла.

«П–п–подожди... р–раз, д–два, три...ТАК ЭТО ПРАВ–Д–ДА! Мне не показалось! Это происходит со мной?»

— Джейк, Джейк, Джейк. — раздаётся мягкий, почти утешающий голос в его сознании. —Ты разочаровываешь меня. Прекрати бредовую считалку. Но…Ave Мне, величайшему из великолепнейших, что я так быстро со всем смиряюсь.

Голос звучит одновременно насмешливо и язвительно, как будто издевается над ним, но сдерживает некую странную теплоту.

— Кстати, — продолжает Око, — я рассчитывал поселиться в чём–то более... достойном. Модерн, арт–деко, панорамные окна. А это... — голос тянет с отвращением. — Увы. Кино окончилось, а в Диснейленд мы не едем. Это три звезды. Захудалый отель для москитов. Хотя... если они здесь такие же ничтожные, как и ты, сойдёт.

Джейк обхватывает голову руками, стиснув зубы, чтобы не закричать. Тишина комнаты давит, экран телевизора продолжает мигать, а в клетке попугай снова издаёт короткий, нервный писк.

5-2

— Джейк, с вами все в порядке? Вы кричали.

— НАС ПОЦАРАПАЛИ!!! — не унимаясь верещит Око, словно стая чаек, кружащая над портово–городской свалкой. — Скажи ей, что нас оцарапали!

— Ничего страшного… — Джейк, прищурившись, пытается не терять самообладания, удерживая иллюзорную грань между хаосом и контролем. — Всего лишь поверхностное повреждение эпителия. Локальный инцидент. Не стоит паники.

— Вы посмотрите на него. Просто царапина?! Просто царапина!?

— О, возможно, у вас с мистером Лакмайстером произошёл пылкий спор. — добродушно замечает миссис Харпер. — На что вы спорили, если не секрет?

— Лакки оспаривает мои законные права на диван и, ко всему прочему, настаивает на просмотре «National Geographic». Мое объяснение может показаться абсурдным, но оно наиболее полно отражает действительность.

— Ярмарочный гусь! Колесовать предателя! — выкрикивает Око.

— Если ты не прекратишь этот бессмысленный монолог, я самостоятельно изобрету метод колесования для сущностей, лишенных физической формы. И да, я уже начинаю чертить схемы.

— Мистер Джейк, эта жалоба вполне обоснована. Я всегда включаю ему этот канал. Только не думайте, что я за него заступаюсь. — говорит миссис Харпер, пряча улыбку.

Джейк кивком прогоняет её слова, отмахивается от назойливой мухи. Его пальцы дрожат, и он быстро поднимает глаза, стараясь выглядеть уверенно.

— Все окей, это просто царапина. — Джейк всё–таки находит лазейку и быстро меняет тему. — Можно ещё кексов и чая с мятой. Сегодня я буду лежать тут.

Хорошо. Может, хотите что–нибудь на ужин? — спрашивает она, присматриваясь к нему чуть внимательнее, чем хотелось бы.

— Я бы съел пиццу, мою любимую: с пепперони, ветчиной и сыром.

— Прекрасно.

Джейк ждёт, пока она окончательно исчезнет из комнаты. Когда миссис Харпер наконец скрывается за дверью кухни, он позволяет себе облегчённо выдохнуть. Её шаги звучат всё тише, пока не растворяются. И только тогда Джейк осматривается по сторонам, проверяя, что остался один. Сердце дребезжит как после марафонской крысиной гонки. Все обошлось, но впритык. Он мастерски выпутывается из сложнейшей ситуации, где одно неправильно сказанное слово может разрушить всю идиллию. Это как ходить босыми ногами по стеклу или лежать на гвоздях — или ты йог, или ты труп. Он ложится на диван, но вместо покоя его накрывает странное оцепенение.

Он остаётся один. Желанный освежающий глоток свободы, и одиночества. Или нет? Миссис Харпер уходит на кухню, но незнакомец остаётся и поддерживает связь по неизученной всеми IT–специалистами в мире сети. Он молчит, но Джейк знает — он здесь. Этот голос, эта вещь внутри него поддерживает странное присутствие, будто наблюдает.

Джейк пролёживает остаток вечера на диване. Он глотает кексы, запивает мятным чаем, но они кажутся безвкусными. Каждый кусок тяжело опускается в желудок. Его мозг, измотанный, обессиленный, пытается рационализировать происходящее, но вместо ответов получает только нарастающий страх.

Время растворяется. Стрелки часов двигаются, но Джейк не замечает. Наконец, стряхнув с себя пыль забот рабочего дня, домработница уходит. Она не донимает парня расспросами, ей хватает нескольких фраз, чтобы понять — нервозность Джейка связана с тяжёлым бременем навалившихся экзаменов, которые оставили неизгладимый отпечаток усталости и измотанности. Она выполнила все дела по списку миссис Мэй, забивает едой блестящий хромом холодильник и уходит на заслуженный выходной.

И как только щёлкает замок входной двери, холод проходит по спине Джейка, будто открыли окно, и внутрь хлынул ледяной воздух. Он пытается встать, но ноги ватные. Он остаётся на диване, впившись в него, как якорь, который удерживает его от падения в пустоту. Его накрывает паника.

Время пролетает незаметно. В голове одна мысль: он больше не один. Он чувствует это. Голос молчит, но ощущение чужого присутствия становится невыносимым. «А если этот незнакомец захочет причинить вред? Или… взять контроль?»

«Может, он уже взял?»

Мальчик ёжится, втягивая голову в плечи. Хочется спрятаться под одеяло, как раньше, когда он боялся монстров под кроватью. Но сейчас монстр не под кроватью. Монстр внутри.

Джейк тщетно пытается успокоиться, уговаривая себя, что всё это — галлюцинация, вызванная стрессом и усталостью. Но пришелец в голове никак не реагирует на его мысленные призывы уйти. И заткнуться. Навсегда.Тишина в комнате давит. Джейк боится, что вот–вот сойдёт с ума от страха и неизвестности.

Джейк бросается в ванную, включает кран на полную мощность и начинает методично мыть руки. Пена забивается под ногти, скользит по пальцам, а он всё считает: «Раз, два, три. Раз, два, три.» Ему кажется, что это помогает. Или должно помогать. Но мыльная пена почему–то только усиливает ощущение грязи, словно пытается обнажить что–то под кожей. А голос… голос продолжает молчать. Это молчание хуже любых слов.

Вернувшись в гостиную, Джейк садится на диван. Сердце стучит, как маленький барабан. Ожидание делает страх почти невыносимым. Но он знает: это существо, кем бы оно ни было, не выдержит продолжительной тишины. Оно обязательно заговорит. Оно всегда говорит.

И оно говорит.

— Ну что у нас тут! — Око ломает молчание первым. — Чем займёмся? Нет, не отвечай, мой нетерпеливый друг. Я знаю — тебе невмоготу показать мне свою комнату.

— Нет!

— Нет? — в голосе звучит смесь удивления и притворного разочарования. — Ты сейчас серьёзно? «Нет»? Это всё, на что тебя хватило? Даже кот твой умеет выражать эмоции изысканнее.

— Сперва давай познакомимся. — парирует Джейк, цепляясь за каждое слово, как за спасательный круг. — Твоя явная приверженность провокационному поведению вводит в когнитивный диссонанс. Наслаждаться чьими–то страданиями — это, знаешь ли, довольно низкий уровень эмоциональной зрелости.

— Тебя зовут Джейк. Очень приятно. Хотя, если быть честным, я не особо впечатлён. Но раз ты такой любитель формальностей, спроси: «Как меня зовут?» Давай, я подыграю.

6.

ГЛАВА 6

УТРЕННЯЯ ПРОГУЛКА

или

ЛЁГКОГО ТЕБЕ ДНЯ, ПАРЕНЬ!

Милый, милый мальчик мой,

Скоро встретимся с тобой,

Не пройдёт и третий час —

Ты откроешь Третий глаз.

Милый, милый мальчик мой,

Скоро встретишься с судьбой...

Она сидит на полу в тёмной комнате, напевая странные строки. Воздух тяжёл, густой, пропитанный запахом воска, горького шалфея и тлена. Перед ней, на начерченном мелом круге, разложены странные предметы: древние амулеты, пучки трав, измятые страницы из книг на непонятном языке. Медный кинжал с рукоятью, украшенной выгравированными рунами, лежит точно в центре круга, точке, где пересекаются силы. Губы едва заметно шевелятся, напевая слова, которые могли бы сломить разум любого, кто рискнул бы их услышать.

Плавными, неторопливыми движениями она зажигает семь свечей, расставленных вокруг древнего зеркала, стоящего прямо на полу. Тусклый свет играет тенями на её лице, но кажется, что эти тени движутся сами по себе. Каждая свеча вспыхивает с тихим шипением, испуская едкий дым от трав, которые она заранее вплела в фитили.

Она смотрит в зеркало, и его тусклая гладь отражает не только её, но и что–то ещё — неуловимое, будто бы краешек иного мира. Её глаза блестят, но не светом свечей — в них отражается мрак, глубокий, как бездна. Взгляд наполнен ожиданием. Чего? Ответа? Знака? Или того, что она сама призвала?

Пламя свечей вдруг задрожало, затрепетало, как перед порывом ветра, которого здесь быть не могло. Женщина достаёт из складок чёрного плаща пучок шалфея, поджигает его и начинает медленно водить им над свечами. Дым становится гуще, заполняет комнату, обволакивает её, как живое существо. Три свечи гаснут разом, оставляя тонкие струйки дыма, поднимающиеся к потолку, где они превращаются в странные, почти живые узоры. Зловещий треск раздаётся из зеркала, словно оно готово треснуть.

Из глубин зеркала раздаётся голос. Он не просто звучит — он заполняет комнату, как раскат грома в замкнутом пространстве, с хриплой жестяной насмешкой.

— Знаешь, а он совсем не плох, — произносит голос, будто скребя гвоздём по стеклу. — Я доволен. Очень доволен. Смышлёный парень, умный, дерзкий. Упрям, как бык, но это лишь добавляет пикантности. Когда он станет моим, его упорство станет моим оружием. Он никогда не откажется от своих новых идей. О, он будет великолепен. Прекрасный материал. Сырой, непробиваемый. Но разве это преграда? Я превращу его в шедевр. Твёрдая порода под моими руками станет золотом. Наделю его знаниями, о которых никто не смеет даже думать. Как сказал христианский бог: «вселюсь в них и буду ходить в них; и буду их богом, и они будут моим народом»[1]. — Голос жутко хохотнул. — Буду жить в нем. Буду смотреть в нём. Творить чудеса.

Женщина медленно выдыхает, но её голос не дрожит, только взгляд становится ещё более пустым.

— Ты обещал, что исцелишь его.

— Исцеление? — голос наполняется странным весельем. — Исцеление — это лишь жалкая крошка того, что я собираюсь сделать. Ты даже не представляешь, какую силу я вложу в его сердце.

— Поступай как знаешь.

Тёмный силуэт в зеркале начинает двигаться. Он не уходит — он словно тает в глубине, оставляя за собой пугающий след, шрам, разрезающий само пространство. Зеркало дрожит, его поверхность покрывается рябью. На миг кажется, что из глубины вот–вот вырвется что–то, чего мир не должен был увидеть, но рябь постепенно исчезает, и зеркало возвращает безмолвную, зловещую неподвижность.

Комната замолкает. Тишина в ней тягуча, густая, как смола, прилипшая к коже. Эта тишина не пустая — живая, дышащая, нашёптывающая угрозы на грани слуха. Свечи больше не пляшут, их свет слабеет, боясь прорваться сквозь сгущающийся мрак.

С невозмутимым выражением лица женщина задувает свечи одну за другой. Её движения чёткие, уверенные, как у человека, давно принявшего свою роль в этом ритуале.

Последняя свеча гаснет, и комната погружается в абсолютный мрак. Но этот мрак — не пустота. Он давит, он вползает в кожу, забирается в лёгкие, заполняет разум тревожным, жгучим ужасом.

Женщина достаёт последний пучок шалфея, зажигает его и бросает в чашу с раскалёнными углями. Травы вспыхивают мгновенно, и густой, едкий дым поднимается вверх, клубится, словно живой, завиваясь вокруг её головы и тела. Дым становится непроглядным, скрывая её лицо, обволакивая её фигуру, пока не кажется, что она сама исчезла в его вихрях.

Когда дым оседает, тьма становится абсолютной. Её больше не побороть. Она живёт. Она видит. Она хочет.

И в этой живой бездне раздаётся шёпот. Едва слышный, но острый, как лезвие, и вонзающийся в сознание, как заноза, которую невозможно вытащить:

— Скоро встретимся, мальчик мой. Очень скоро...

Шёпот стихает, но за ним остаётся невыносимое эхо, которое, кажется, тянется в вечность, разбивая хрупкое спокойствие ночи. Тьма начинает медленно двигаться, заполняя каждый угол, каждый шов реальности, и кажется, что сам воздух больше не может вырваться из этой комнаты. И тут... где–то в глубине этого мрака раздаётся скрежет. Едва различимый, но болезненно реальный. Кто–то... или что–то... уже идёт.

[1] Какая совместность храма Божия с идолами? Ибо вы — храм Бога живого, как сказал Бог: «вселюсь в них и буду ходить в них; и буду их Богом, и они будут Моим народом». (2—е Коринфянам 6:16)

6-2.

Что наступает быстрее — сон или утро? Джейк не знает ответа. Он только успевает погрузиться в зыбкую пустоту сна, как мир вокруг взрывается:

— АХТУНГ! АХТУНГ! АХТУНГ! — кричит телевизор, раздаются выстрелы. Взрыв. Вой сирены.

Джейк спросонья вскидывает руку, вытаскивая её из–под одеяла, пытается нащупать пульт, но уже поздно …

— АХТУНГ! АХТУНГ! — мгновенно подхватывает и орёт попугай с такой яростью, будто хочет разбудить саму Вселенную.

— Бэнтли, заткнись! — стонет Джейк.

— Хэндэхох! Лакки, хэндэхох! — отвечает Бэнтли, ухмыляясь на свой птичий манер.

Иногда Джейк жалеет, что родители завели такую мозговитую птаху. Бэнтли подхватывает новые фразы быстрее, чем интернет мемы, и превращает каждое слово в вечный кошмар, удачно впихивая туда имя «Лакки». Это как раз тот случай.

Джейк с трудом поднимается с дивана, медвежьими движениями добирается и накрывает клетку.

«Этот телевизор с его гиперболическим уровнем громкости — чистая алгебраическая катастрофа! Почему он считает необходимым издавать звуки на уровне промышленного компрессора? Клянусь, если это повторится, я подвергну его экзистенциальной аннигиляции через окно. И если мой интеллектуально подкованный попугай Бэнтли решит сделать этот идиотский «Ахтунг» частью своего лексикона, то, безусловно, весь мой вклад в борьбу за тишину и покой можно считать математическим фиаско! Только бы этот шум не пробудил второго субъекта — тогда конец моей возможности восстановить хотя бы частичку сна.»

Убедившись, что попугай смолк, Джейк заваливается на диван и снова засыпает.

— АХТУНГ! АХТУНГ!

— Ох, — стонет Джейк, его голос звучит с научной точностью измеренной усталости, — ну почему ты, пернатое создание, демонстрируешь несоответствие любым стандартам разумного поведения? Твоя неспособность к социальной гармонии вызывает у меня почти антропологический интерес.

Неожиданный крик заставляет парня судорожно взрагивать. Задремавший Джейк запутывается в одеяле, которое становится его ловушкой, огромным удавом, сжимающим в смертельных объятиях свою жертву.

Он судорожно барахтается, но вот — бах! На этот раз голова встречается с ковром.

— АХТУНГ! ПЕХОТА ПОДЪЁМ! — взрывается в его черепной коробке, как будто кто–то бросает в шкаф с голосами бомбу.

«Мой зафейленный попугай демонстрирует удивительную приверженность к разрушению покоя. Возможно, в будущем я пожертвую его на биологическое исследование уличной фауны. Например, бездомные кошки могли бы оценить его… вокальный потенциал.»

Джейк рывком поднимается с пола и плюхается обратно на диван. Слишком много звуков. Слишком много голосов. Для обычного утра — явный перебор.

«О нет! Нет! Только не это! Как много нейронов я трачу впустую на эту ужасную ситуацию. Кто–нибудь, пожалуйста, вмешайтесь в мой когнитивный хаос!»

— Как ваше настроение, друзья? — бодро вещает Джорджи голосом ведущего утренних новостей. — Сегодня нас ждёт прекрасное утро, в Нью–Йорке ожидается солнце. Самое время для прогулки. Захватите чашечку кофе, выгуляйте вашего пса!

— Ты снова активен? Слушай, дай мне завершить хоть одну попытку квантификации сна, прежде чем мы начнём этот безумный монолог! — Джейк натягивает одеяло, как если бы это был изоляционный экран от ненужной информации.

— О, нет, дружище, это просто твой внутренний голос, напоминающий тебе, что ты тут один, как заплесневелый сыр в холодильнике холостяка. Сам себе компания, сам себе развлечение. Наслаждайся.

— Ну и что, если я в изоляции? Знаешь, иногда одиночество — это научный эксперимент, а не провал. Я скорее останусь в интеллектуальном вакууме, чем буду взаимодействовать с тем, кто пытается забивать мой разум дешёвыми тезисами. И, кстати, сейчас ещё слишком рано для дискуссий.

— Запомни мой друг, никогда не рано, никогда не поздно — все вовремя. Ты как будто ждёшь, что ковры из–под дивана сами поднимутся и начнут танцевать, чтобы развлечь твою дряблую задницу. Правильно, выбирай сам себе компанию — либо пыль и одиночество, либо новые приключения и яркий свет наружного мира. Или ты действительно думаешь, что твоя запутанная душа найдёт компанию в этой запылённой комнате?

— Миссис Харпер вчера проводила уборку! — резко откликается Джейк, выползая из–под одеяла.

— Но внутри тебя пыльно.

Щелк. Джейк садится. Одна фраза переворачивает все вокруг: он никогда не задумывался о себе в таком ракурсе.

— И что же ты можешь сообщить мне теперь? — Джейк произносит это с той усталой учтивостью, с которой учёные отвечают на глупые вопросы студентов. Он уже знает, что получит в ответ, но всё равно спрашивает.

— О, я продолжу, не сомневайся. Ты знаешь, что у тебя внутри? Примерно то же самое, что в подвале заброшенного дома после апокалипсиса: пыль, паутина и где–то под завалами застряла твоя самоуважуха, покрытая вековым слоем пренебрежения.

Джейк вскакивает. Наглость Ока выворачивает его наизнанку. В голове зудит.

«А может, и правда, я действительно обречён вечно валяться тут, как теоретически ненужный позитронный модулятор в шкафу. Мои генетические предки избавились от меня, социальные связи в виде друзей отсутствуют, как тёмная материя в школьной программе. И вот оно — Око. Этот воплощённый парадокс предлагает мне решение. Нужно всего лишь его послушать. Разочек. Теоретически допустимо, что стоит вооружиться тряпкой и микроскопом и проанализировать залежи артефактов в подвале. Если окажется бесперспективно — всегда можно отправить Око в интегральное небытие, сопровождая эпитафией “Проваленная гипотеза”. В конце концов, оно уже помогло мне в стрессовой экзаменационной ситуации. А теперь опять этот повторяющийся паттерн — я один. Что ж, эксперимент требует жертв.»

Обида как искусный манипулятор, подталкивает к действиям, которые раньше ты бы даже не рассматривал. Вирус внутри тебя — не просто микроб, а идея, которая зреет и выходит на свет задолго до того, как начнёшь «заболевать». То, что раньше, спавшее внутри, казалось бесформенным и аморфным, теперь трансформируются во вполне понятные мысли, вылупившиеся из кокона. Но это будут не мотыльки…и не бабочки в животе…

6-3.

Дверь открывается. В лицо, как вампир, сразу же впивается холодный ноябрьский воздух — ледяной, хлёсткий, кусачий. Он вгрызается в кожу, проникает в лёгкие, оставляя привкус сырости и мокрой земли. От неожиданности хочется хлопнуть дверью, как если бы это могло поставить обидчика на место, но Джейк лишь раздражённо щурится и делает шаг вперёд.

Двор пестрит. Живёт своей странной, осенней жизнью. К осени многие растения увядают, но некоторые, словно бунтари, вырываются и устраивают настоящий фейерверк цвета— это последний акт, пышный, яростный, взрыв красок перед неизбежным финалом. Трава, укушенная первыми заморозками, держится стойко, сверкая под слабым солнцем, словно хрустальная. Между голыми ветками ещё дерзко цепляются золотисто–алые клочки листвы, последняя оборона против серости.

Осень здесь не просто смена сезонов, а нечто большее — самая волшебная пора, игра теней, туманов, тайн. И если Джейку суждено встретить нечто потустороннее, то только сейчас, в это время года, когда границы между мирами истончаются.

Ива ещё не опала, а упавшие листики плавают по пруду изящно и грациозно, как гондолы по каналам Венеции.

— Какая красота. Я бы прослезился, но слеза на глаз не налазит.

— О, великолепно. Ты снова прибегаешь к своим малосодержательным остротам. Пожалуйста, наслаждайся моим присутствием, так как именно ради тебя я решился покинуть свою зону комфорта и выйти в этот хаотичный мир.

Джейк наслаждается картинкой, также как и его родители в первый день приезда сюда. Но он предпочитает не выдавать своих чувств.

Отворачивается, закрывает дверь. Пальцы машинально ищут замочную скважину, трижды проворачивает ключ в замке, считая про себя.

Но он видит. Не глазами, нет — затылком, кожей, каждой клеточкой тела. Он впитывает этот день, это утро, эту реальность, которая стала ярче, детальнее, глубже. Мир будто разворачивается в другую плоскость, становится объемнее, обострённее. Это пугает. Потому что теперь он видит даже то, что не должен.

Он спускается с террасы, весело позвякивая ключами в одной руке, а в другой крепко сжимает термокружку. Проходит по каменной дорожке на улицу.

На часах 10:08, указатели направляют его вперёд, а в голове три экрана транслируют полную картину происходящего. Это ошеломительно, словно смотришь кино в формате 5D. Для полного погружения ему не хватает лишь наушников, чтобы окончательно погрузится в тишину, расслабиться и полностью забыть о насущных вопросах. Или, наоборот, наушников, которые могли бы заглушить голоса.

Но, увы, тишины не будет.

Вместо неё в голове вновь гремит радио «Джорджи FM», частота — нестабильная, вещание — круглосуточное, ведущий — безумец. Настойтесь на мои волны»:

— Где бы мы были, если бы не это утро? — вещает Око тоном старого радиоведущего. — Да, да, сейчас мы в Нью–Йорке, этом бесконечном городе, который никогда не засыпает, городе одиночества и веселья, месте, где контрасты становятся банальностью. Да, да, это Нью–Йорк, детка! И специально для вас, мои любимые радиослушатели, — Око выдерживает драматическую паузу, — мы запустим прекрасную композицию, прилетевшую к нам из 1977 года. Думаю, вы догадались о какой песне я веду речь.

Голос Ока замирает на секунду.

— Это Фрэнк Синатра и его бессмертный «New York, New York»!

И в тот же миг, без предупреждения, музыка разливается у Джейка в голове — плавно, будто невидимый звукорежиссёр крутанул ручку на микшере, выравнивая звук.

«Пам—пам—па—ра—рам, Пам—пам—па—ра—рам…

Сообщайте об этом всем,

Я уезжаю сегодня.

Я хочу стать частью него,

Нью–Йорка, Нью–Йорка…»

— А теперь, пока музыка вас окрыляет, расскажите мне: какой этот город для вас? «Присылайте свои сообщения на номер …» — Око немного призадумывается и шёпотом спрашивает:

— Псс, псс…Джейк, какой у тебя номер? — шепчет Око, продолжая играть в радиоведущего.

И Джейк, сам не понимая зачем, тоже отвечает шёпотом:

— Секретная информация. Конфиденциальные данные.

— Ах, ну раз так... — Око театрально вздыхает. — Ладно, дорогие слушатели! Присылайте ваши сообщения на… ммм… ну, допустим, наш номер неважен, просто наслаждайтесь!

«Гипотетически, если бы Джорджи был человеком, моя мать, вероятно, сочла бы его музыкальные предпочтения достойными. Как минимум, они находились бы в диапазоне приемлемого эстетического восприятия.» — думает Джейк.

«Хочу проснуться в городе,

Который не спит

И узнать, что я король горы,

Ее вершина…»

Песня, кажется, знакома, но для Джейка она раскрывается иначе, сверкающая яркими красками. Он расслабляется, ощущает радость и эйфорию, словно открывает для себя нечто новое в своей жизни. Возможно, это даже небольшая доза счастья.

С музыкой у Джейка весьма скверные отношения. Он не интересуется ею, не слушает, не проявляет к ней никакого интереса. Бесцветен и абсолютно немузыкален, и ему хочется оставаться таким, лишь бы избежать встречи с фантастически глупыми песнями. Для него музыка — внешнее раздражение, мощное средство воздействия на человеческий мозг, и он честно не понимает, что можно найти в этом искусстве.

Возможно, в каком–то секретном уголке человеческого разума у него сломан механизм, блокирующий вибрации отобранных и организованных в систему звуков, известных как музыка. Они царапают, дразнят и ласкают внутренние стены, вызывая самые разные чувства — от грусти и радости до меланхолии и раздражения. Музыка — средство способное вызвать слезу, даже у самого непробиваемого «homo sapiens», цепляя куски самых различных уголков мыслей. До сих пор музыка никак не влияла на мальчика.

Он шагает молча по унылому серому тротуару, углубленный в рассмотрение мелких трещин между плитками, отсчитывая в уме количество шагов: «Три. Три. Три...» Правило «D8» — Поддерживать идеальное равновесие в количестве шагов, сделанных правой и левой ногой за день.

7.

ГЛАВА 7

ПРАКТИЧЕСКОЕ ЗАНЯТИЕ «У БЛИМПЕ»

— О, ты ещё не видел полного спектра развлечений! Я тебя ещё в цирк не водил! — отзывается Джейк.

— Так это и есть цирк! Шесть кошек в одном гробу под названием кафе могут держать только настоящие клоуны. Официант всемогущий, приди и спаси нас!

Джейк, остерегаясь людей, проходит в самый конец зала к столику у окна. Чужие взгляды тревожат его, липнут, словно комары к тёплой коже, но он старается не замечать их. Движения доведены до автоматизма: достать влажные салфетки, обработать кожаное сиденье, протереть стол, оглядеться.

Тем временем в кафе бурлит свой собственный мир. Пара стариков медленно завтракает. Девушка с телефоном забыла о существовании окружающих. Полицейский у стойки травит байки, время от времени касаясь своей кобуры, будто боится, что оружие вот-вот исчезнет.

«Ещё один невротик,» — ворчит Джейк. Даже в этой обесточенной галактике кофе и кошек, нормальности уже давно не существует.

— Привет, Джейк! — голос, тёплый, привычный, будто старый свитер, чуть потрёпанный, но всё ещё уютный.

Он поднимает глаза. Перед ним — пожилая женщина с зелёным тюрбаном, свернувшимся на её голове, словно боевое знамя кофейной революции.

— Давненько не заглядывал к нам. Ты сегодня один?

— Да, миссис Блимпе.

— Джейк, ты же знаешь, что я так не люблю. Называй меня Салли.

— О’кей, миссис Блимпе.

— Ты неисправим. — вздыхает она, но в глазах мелькает улыбка. — Кофейку для начала?

— А вы знаете, Салли, — начинает Джейк, откинувшись на спинку стула, словно только что вышел на сцену, — я много размышлял о кофе. Позвольте мне воспользоваться моментом и задать вам вопрос, имеющий не только культурологическую, но и химическую значимость. Как вы думаете, почему напиток с таким богатым культурным наследием так популярен в нашем обществе? Ведь кофе, если разобраться, представляет собой лишь водный экстракт из семян плодов кофейного дерева, которые прошли ряд химических изменений под воздействием высоких температур. Но этот процесс — просто кулинарный акт, это целая наука! Когда кофейные зерна подвергаются жарке, происходит так называемая реакция Майяра, где аминокислоты и сахара взаимодействуют, создавая сложные ароматы и вкусовые соединения, которые составляют основу кофейного профиля. И всё это варьируется в зависимости от температуры, времени обжарки, а также региона, в котором был выращен кофе. Вы когда–нибудь задумывались о том, что даже малая вариация в температуре воды может повлиять на экстракцию кофеина и его растворимость? Не говоря уже о том, что соотношение растворённых веществ влияет на кислотность и горечь напитка, что, конечно же, имеет прямое отношение к восприятию вкуса.

Салли, чьи глаза постепенно стекленели, словно Джейк описывал ей процесс затмения Солнца, качает головой, приподнимая кофейник:

— Джейк, я просто налью, ладно?

— Салли, прежде чем вы нальёте мне этот, казалось бы, безобидный напиток, позвольте спросить: а какая у вас вода? Я имею в виду, какой у неё pH? Вы ведь знаете, что уровень кислотности воды может кардинально изменить вкус кофе? Если вода слишком кислая или, наоборот, слишком щелочная, это неизбежно скажется на конечном результате. У вас вода фильтрованная или, может, бутилированная? А фильтры меняют регулярно?

Салли на мгновение замирает, будто Джейк вдруг превратился в детектива, а не в обычного посетителя кафе.

— А ещё, — продолжает он, не дождавшись ответа, — меня интересует обжарка вашего кофе. Сильная или средняя? Лёгкая? Вы осведомлены о том, что степень термообработки изменяет концентрацию хлорогеновой кислоты, что, в свою очередь, влияет на уровень горечи напитка? Как вы обжариваете зёрна? Собственными силами или закупаете уже готовый продукт? И какие у вас сорта? Арабика, робуста, или может быть, это какой–то уникальный бренд? Где выращен кофе — Эфиопия, Колумбия, Бразилия? Я бы хотел знать, ведь каждый регион вносит свою уникальную ноту во вкусовой профиль!

Салли смотрит на Джейка, будто перед ней живой кофейный справочник. Она уже не уверена, что хочет налить ему кофе, но Джейк, кажется, находится на своём собственном миссионерском пути.

— Ах да, и ещё один момент. Какова температура воды, которую вы используете для заваривания? Вы ведь знаете, что идеальная температура должна находиться в диапазоне от 90 до 96 градусов по Цельсию? Иначе либо не получится полностью раскрыть аромат, либо кофе станет слишком горьким. У вас есть соответствующие термометры? Вы проверяете их перед каждой заваркой? Вы не представляете, как важно соблюдать все эти параметры. Это ведь наука, Салли, и её нельзя игнорировать!

Салли, глаза которой к этому моменту становятся слегка стеклянными, слабо кивает, кажется, её дух уже покинул это кафе и отправился в более спокойное место.

— Джейк, я просто хотела налить тебе кофе, а не защитить диссертацию.

Тут же в голове Джейка раздаётся насмешливый голос Око:

— Если ты будешь так продолжать, скоро ни один бариста не выдержит и подаст тебе чай, просто чтобы ты замолчал!

Джейк всё осознает и тут же исправляется:

— Извините Салли... внесите в систему заказа: яичницу с ветчиной и салат. А пока позвольте мне привести уровень микробной активности на моих руках к социально приемлемому значению.

— О’кей.

Она наливает кофе и уходит, про себя надеясь, что Джейк не найдёт что–нибудь интересное в простом мытье рук и не решит углубиться в тонкости химии мыла. Уходя, Салли тихо вздыхает, пока Джейк направлялся к ванной комнате, размышляет, не включить ли ей завтра кофе в меню просто как «вода + зёрна», чтобы хоть как–то упростить этот процесс.

Джейк оглядывается по сторонам и не видит ни одной кошки в зале. Что–то в этом уравнении не сходимся. Пытается войти в комнату, где они живут, но дверь заперта.