Оковы фаворитки. Проданная.

Часть 1. Глава 1. Твое предательство

История самого главного предательства в моей жизни началось одним ранним утром. Это предательство не просто меня сломало. О нет. Оно меня уничтожило. Стерло с лица земли упоминание обо мне. А началось все с обычного утра. Идеального утра, которое у меня было всегда.

Я проснулась не от криков, и даже не от солнца. А от вибрации телефона. На столике мерцал экран. Я взяла его, не вставая, и пролистала уведомления. Оля:

«Нать, ты богиня! Эта вечеринка войдет в историю!».

Марина: «Где ты берешь этих диджеев? Я в трансе до сих пор!».

Письмо от Леры, моего стилиста: «Наташ, увидела новую коллекцию — там есть платье, которое кричит твоим именем. Выслала фото. Цену не смотри, оно твое».

Улыбнулась. Легко, без напряжения. Так и должно быть. Я потратила годы, чтобы выстроить эту жизнь, занятия, тренировки... Отец был строг, но знал, что именно он хочет из меня слепить. И теперь я пожинала плоды. Красиво, со вкусом, не спеша.

Сбросила одеяло и встала. Босиком прошла по теплому паркету к окну, прижала лоб к прохладному стеклу. Где-то там шла жизнь — серая, суетливая, чужая. А здесь, за стеклом, был мой мир. Идеально отлаженный механизм, где я была самой важной шестеренкой. Или, нет, даже не шестеренкой. Часовщиком.

Телефон завибрировал в руке. На экране — фото Игоря, моего мужа. Не самое удачное, смешное: он на рыбалке, в дурацкой панаме, держит щуку и корчит рожу. Я специально поставила его на быстрый набор. Чтобы всегда помнить, что мой грозный, влиятельный муж — где-то там внутри тот самый парень, который может надеть две разных носка и долго этого не замечать.

— Привет, красавица, — его голос, низкий, с привычной хрипотцой, разлился по комнате теплым кофе. — Ты как?

— Спит еще красавица, — пошутила я. — А ее хозяйка только что проснулась и думает, как бы прожить этот день еще прекраснее, чем вчерашний.

Он засмеялся.

— Значит, мой сюрприз придется как раз кстати. Освобождай вечер. Я приеду за тобой в семь. Одевайся… нет, знаешь что? Одевайся так, как будто ты — главный приз, который я сегодня заберу. И который достоин только самого лучшего.

В голосе его чувствовалось странное напряжение. Не нервозность, а… предвкушение. Будто он затеял что-то грандиозное.

— Игорь, что ты опять задумал? — спросила я, но в голосе уже звенело любопытство. — Опять вертолет на крышу ресторана? Или мы летим в Париж ужинать?

— Скучно, — отрезал он, и я представила, как он сейчас ухмыляется. — Это будет кое-что особенное. Поверь. В семь. Я люблю тебя.

— Я тебя тоже, — автоматически ответила я, и телефон отключился.

Я опустила руку с телефоном. Сердце странно и приятно защемило. Сюрприз. Игорь обожал их делать. И у него было безошибочное чутье — он всегда угадывал, чего мне хочется, даже если я сама еще не поняла.

Возможно, сегодня он подарит мне ту самую яхту, на которую я вскользь посмотрела месяц назад. Или ключи от виллы в Тоскане. А может, он… нет, не буду гадать. Пусть будет сюрпризом.

Повернулась от окна и поймала свое отражение в огромном зеркале на противоположной стене. Высокая, длинноногая, в одной шелковой рубашке мужа. Растрепанные волосы, утреннее лицо без косметики. И все равно картинка была со страницы глянца. Та самая «естественная красота в роскошных интерьерах».

Я подошла ближе, посмотрела себе в глаза. Карие, большие. Игорь говорил, что в них можно утонуть. Сегодня в них плавало только довольство. Глубокая, бездонная уверенность в том, что завтра будет таким же, как сегодня. И послезавтра. И всегда.

— Идеальная жизнь, — шепнула я отражению. — Спасибо, что ты моя.

И, напевая под нос вчерашний хит с той самой вечеринки, пошла в душ. Предвкушая вечер. Предвкушая сюрприз. Не зная, что через несколько часов мой идеальный мир разобьется о каменное лицо незнакомца, а отражение в зеркале навсегда перестанет быть моим.

Теплая вода душа смыла последние остатки сна. Я завернулась в пушистый халат — белый, конечно, — и босиком прошла по длинному коридору на кухню. Под ногами слегка пружинил дубовый пол с подогревом. Роскошь, к которой привыкаешь быстрее, чем кажется.

«Быть совершенством — это ежедневный выбор, — вспомнила я свою же фразу, которую когда-то сказала в интервью для глянцевого журнала. — И я свой выбор сделала».

Тогда это прозвучало как красивая, немного высокомерная фраза. Сейчас это была просто правда. Мой скучный, идеально отлаженный, прекрасный распорядок. Фундамент моей идеальной жизни.

Начался мой обычны день: завтрак, занятия с личным тренером, снова душ. И подготовка к встрече с Игорем.

Я поднялась наверх, в гардеробную. Вечерний сюрприз Игоря требовал соответствующего образа. Нужно было выбрать оружие. Или, вернее, оправу для главного приза. У меня было несколько часов, чтобы решить, какой же Наташей он увидит меня сегодня.

Я как раз раздумывала между черным коктейльным платьем с открытой спиной и темно-бордовым бархатным, когда телефон запел в моей руке. Мелодия была специальной — спокойный инструментальный трек. Только для одного человека.

Я поднесла трубку к уху, еще не успев ничего сказать.

— Наташа. Родная. — Его голос обволакивал, как тот самый кашемир — низкий, с привычной, чуть хрипловатой бархатистостью. В нем была усталость от перелета и то особое тепло, которое появлялось только когда он говорил со мной. — Я уже в городе. Вернулся раньше.

Часть 1. Глава 2

Время остановилось. Оно застряло где-то между толчком его руки и следующим ударом моего сердца. Я стояла, вросшая в этот безупречный паркет, как дерево в мерзлую землю. На моем плече, там, где его ладонь мягко и неумолимо отстранила меня, горел холод. Не тепло его прикосновения, а его отсутствие. Ледяное клеймо.

Трое мужчин не двигались. Они просто смотрели. Их взгляды были плоскими, как стекло. В них не было ни злобы, ни похоти, ни даже простого любопытства. Была только оценка.

Так смотрят на мебель, которую проверяют на предмет сколов перед покупкой. Мой шелковый силуэт, мои широко открытые от ужаса глаза, дрожь, которую я не могла остановить, — все это было для них просто набором характеристик. Вес, качество, состояние. Мне стало физически плохо от этого взгляда.

Я рванула глазами к Игорю. Не веря. Умоляя. В голове кричала мольба:

«Скажи, что это тест! Скажи, что они тебя шантажируют! Посмейся, обними меня, назови глупышкой!»

Но он не смотрел на меня. Его взгляд был направлен куда-то в пространство над моим правым плечом, в пустоту. Его поза… Боже, его поза. Он стоял расслабленно, одна рука в кармане брюк, слегка наклонив голову, будто слушая скучный доклад. Совершенная непринужденность. Как будто только что сдал в камеру хранения надоевший груз и теперь ждет, когда освободятся руки, чтобы пойти выпить кофе. Все его внимание было уже там, в будущем, где меня не существовало.

Воздух в роскошном пентхаусе стал густым, как сироп. Каждый вдох давался с усилием, будто я пыталась втянуть в легкие не кислород, а тяжелую, колючую вату. Этот странный, сладковато-металлический запах висел в нем теперь плотнее, обволакивая, пытаясь проникнуть внутрь.

И тишина. Не просто отсутствие звука, а абсолютная, давящая глухота. Звон в ушах, высокий и пронзительный, накрыл все. Он заглушал бы далекий гул города, если бы я могла его слышать. Но я слышала только его. И еще — бешеный, аритмичный стук собственного сердца.

Бум-бум-бум-бу-бум.

Он отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев. Это был звук загнанного зверя, бьющегося в клетке собственного тела. Единственное доказательство, что я еще жива, пока мой мир умирал в этой немой, безупречной комнате.

Эта тишина и этот взгляд длились, наверное, всего несколько секунд, но я успела в них прожить и похоронить все — нашу историю, наши смех, наше «навсегда».

Пока не двинулся он.

Тот, что был повыше, с лицом, изрезанным бледными, тонкими шрамами, словно кто-то когда-то небрежно стянул с него кожу, а потом пришил обратно. Он сделал один шаг. Не в мою сторону. К Игорю. Его движения были до жути спокойными, лишенными какого-либо напряжения или эмоций. Как у хирурга, моющего руки перед операцией. Рутинная процедура.

Он поднял правую руку. Ладонь была крупной, с короткими пальцами. И вдруг… она засветилась. Не ярко, не ослепительно. Тусклым, больным, фосфоресцирующим светом, будто под кожей кто-то водил фонариком. Свет был мертвенно-зеленоватым, как гнилушка в темном лесу.

Я застыла, уставившись на это свечение. Мозг, отчаянно цепляющийся за знакомый мир, закидывал меня спасительными, дурацкими версиями. Светодиоды. Вшитые в перчатку. Дорогая игрушка для какого-нибудь шоу. Гипноз. Массовый гипноз. Они все в сговоре, чтобы… чтобы что? Мысли бились, как мухи о стекло, не находя выхода.

Мужчина с шрамами приблизил светящуюся ладонь к лицу Игоря. Не коснулся. Провел в сантиметре от его кожи. И лицо моего мужа… поплыло.

Это не было похоже на грим или маску. Это было так, как если бы вы смотрели на чье-то отражение в абсолютно спокойной воде, а потом в эту воду бросали камень.

Волны пошли от центра. Его скулы, такой знакомый, чуть тяжеловатый подбородок, даже линия бровей — все заколебалось, потеряло четкость. Контуры поплыли, смешались, как акварель, на которую капнули водой. Под этой дрожащей, жидкой поверхностью угадывалось что-то другое. Другие кости, другая структура.

У меня перехватило дыхание. Воздух, и без того колючий, вырвался из легких коротким, хриплым всхлипом. Я хотела закричать. Крик, огромный, разрывающий, уже подкатил к самому горлу, собрав в себе весь ужас, все непонимание, всю боль предательства.

Но звук не вырвался. Он застрял где-то в грудине, сдавленный, обледеневший комом чистого, немого ужаса. Я не могла издать ни звука. Я могла только смотреть, как человек, которого я любила, растворяется у меня на глазах, превращаясь в незнакомца. И этот незнакомец даже не моргнул, принимая это превращение как нечто само собой разумеющееся.

Это длилось недолго. Может, десять секунд. Может, двадцать. Но для меня это была вечность, размазанная в жуткой, замедленной съемке.

Его лицо… оно таяло. Не как воск от сильного пламени, а как лед весной — медленно, неровно, кусками.

Знакомые скулы, которые я так любила целовать, поползли вниз, сгладились, а потом выстроились заново — выше, острее. Нос, его милый, с легкой горбинкой нос, будто втянулся внутрь, стал тоньше, прямее, бездушнее. Губы, всегда такие теплые и мягкие, истончились, стали холодной, жесткой складкой. Линия подбородка, которую я в шутку называла «бульдожьей» и такой надежной, заострилась, превратившись в колючий, агрессивный угол.

Но хуже всего были глаза.

Я смотрела в них, пытаясь найти там ЕГО. Тот омут, в котором я жила. Теплый карий цвет, в котором плавали золотистые искорки. Они померкли. Словно кто-то вылил в них стакан грязной воды.

Часть 1. Глава 3

Я рухнула.

Прямо на колени, а потом и на бок. Подо мной был не паркет, а холодный, шероховатый и влажный камень. Где-то за спиной, в пустом пространстве, раздался короткий, сухой щелчок, как будто захлопнулась крышка гигантского саркофага. Оглядываться не было сил. Да и смысла не было. Путь назад был отрезан. Намертво.

Я лежала, раскинувшись, как тряпичная кукла, и пыталась дышать. Воздух здесь был другим. Густым, тяжелым, как бульон. В нем висели запахи: древесного дыма, чьих-то далеких костров, чужих, резких специй… и все это было пронизано тем же металлическим, щекочущим заднюю стенку глотки привкусом, что и у портала. Только здесь он был старше. Въевшимся в камни.

Я медленно перевела взгляд с потрескавшейся каменной плиты подо мной на потолок. Он был низким, сводчатым, сложенным из темного, влажного камня. С какого-то стыка медленно, с интервалом в несколько секунд, капала вода.

Кап. Кап. Кап.

Подвал. Или катакомбы. Не пентхаус.

Все тело ныло странной, глубокой ломотой, будто меня прокатили через гигантскую стиральную машинку. В ушах все еще стоял тот низкий гул, но теперь он походил на отдаленный шум водопада.

Но все это было ничто. Пустяк. По сравнению с той пустотой, что зияла внутри. Это была не просто грусть или отчаяние. Это была настоящая, физическая дыра в груди.

Туда провалились три года любви, доверия, тысячи планов, все «завтра», все «навсегда». Осталось только холодное, онемевшее «сейчас». И это «сейчас» было здесь, на холодном камне в чужом подвале.

В поле моего тусклого зрения вплыли сапоги. Кожаные, грубые, в пыли и подтеках. Они остановились в сантиметре от моего лица. Потом кто-то присел на корточки, и над мной возникло незнакомое лицо, изрезанное шрамами.

Он смотрел на меня не с жестокостью, а с деловым интересом. Как ветеринар на новоприбывшее животное.

— Вста-вай, — просипел он. Его русский резал слух, слова коверкались об какой-то гортанный, чуждый акцент. Голос был низким, хриплым. — Осмо-трим тебя.

Я поняла каждое слово. Но они не звучали как человеческая речь. Это были звуки, которые издавал палач, проверяя остроту топора. Это был приговор моей старой жизни и инструкция к новой. К жизни товара.

Его рука, обхватившая меня выше локтя, была твердой и безжалостной, как тиски. Он рывком поднял меня, будто я весила не больше пустого платья. Я едва устояла, мои ноги, одетые в тонкие каблуки, предательски подкосились. Весь мир поплыл перед глазами, но его хватка не позволяла упасть обратно в грязь и каменную пыль.

Незнакомец что-то пробормотал на своем гортанном языке, и в воздухе вспыхнул свет. Не электрический, а холодный, бело-голубой и слишком яркий. Он исходил от камня, который он держал в другой руке. Свет ударил мне прямо в лицо, заставив резко зажмуриться. Слезы выступили на глазах — смешанные со светобоязнью и беспомощным стыдом.

Когда я смогла приоткрыть веки, незнакомец уже ходил вокруг. Медленно, неспешно. Его глаза скользили по моей фигуре, задерживаясь на линиях, изгибах, открытых участках кожи.

Я стояла посреди круга этого бездушного света, чувствуя, как его взгляд словно сдирает с меня шелк платья, оставляя голой и беззащитной. Это был не мужской взгляд. Это был взгляд специалиста. Так смотрят на породистого скакуна, оценивая длину ног, постав шеи, потенциал.

Мой взгляд непроизвольно упал на окно. Там была площадь. Я не могла увидеть всего с этого расстояния, однако я точно видела: площадь, и множество людей на коленях и с ошейниками. Рабы?

— Рост… хороший, — бубнил мужчина себе под нос, снова привлекая к себе мое внимание. Его русский ломался на каждом слове. — Кости… крепкие. Не хрупкая. Осанка… прямая. Не сгорбленная.

Каждое его слово было ударом маленького молотка, вбивающего клеймо. Я стояла, выпрямив спину так, как меня учили годы тренировок. Дышала мелко и часто, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

Внутри все дрожало — предательская дрожь в коленях, в животе, в голосе, который я боялась издать. Но снаружи я была просто статуей. Единственное, что я могла контролировать — это не сломаться внешне. Унижение жгло изнутри, как кислота, растекаясь по щекам алым стыдом.

Наконец он завершил круг и остановился передо мной, заслонив собой свет. Его глаза, маленькие и колючие, уставились прямо в мои.

— Имя? — выдохнул он, и в этом слове не было ни тени интереса к тому, что я могу ответить. Это был просто следующий пункт в списке. — Как звать?

Вопрос повис в сыром, холодном воздухе. Мое имя. Наташа. Оно было последним, что осталось от меня настоящей. И сейчас его требовали, чтобы вписать в какую-то гроссбух, в графу «товар».

— Наташа, — прошептала я. Голос мой прозвучал тонко и сдавленно, как у ребенка, которого застали за шалостью. Я тут же возненавидела эту слабость. Но в нем, в этом имени, была последняя крупица меня. Настоящей.

Он кивнул, безразлично, будто услышал не имя, а сорт товара.

— Наташа. Хорошо. Теперь… рот открой.

Я смотрела на него, не понимая. Мой мозг, все еще затуманенный шоком и гулом в ушах, отказывался обрабатывать эти слова. Что? Зачем?

Он нетерпеливо цыкнул и, не дожидаясь, впился пальцами мне в щеки. Грубо, с силой разжал мне челюсти. Его пальцы были шершавыми и пахли металлом, потом и чем-то чужим — возможно, местной махоркой.

Часть 1. Глава 4

Грубый смех работорговца оборвался на полуслове. Его брови, густые и сросшиеся, медленно поползли вверх, образуя на лбу глубокие складки удивления. Он не ожидал такого. Ожидал истерики, мольбы, может, молчаливой покорности. Но не этого. Не холодного, расчётливого предложения.

Мужчина молчал. Его маленькие, колючие глаза впивались в меня, сканируя, выискивая подвох, слабину, признак лжи или отчаяния.

Я не отводила взгляда. Позволила ему видеть всё, что было на поверхности: лёд. Спокойную, почти безжизненную решимость. Пустошь, на которой выжгли всё живое.

Внутри, конечно, всё ещё выло. Горечь поднималась к горлу едким комом, унижение жгло изнутри, как раскалённая кочерга. Но я взяла этот клубок боли, ярости и страха, сжала его в тугой, твёрдый шар и силой воли отодвинула. Затолкала в самый дальний, тёмный угол сознания и придавила тяжёлым камнем. Позже. Разберусь с этим позже. Если выживу.

Сейчас нельзя было показывать ничего. Ни капли. Одна предательская слеза, одна дрожь в голосе, один неуверенный взгляд — и всё. Я снова стану просто товаром. Товаром испорченным, «просроченным» слезами, который можно сбить в цене или отправить в самые тёмные углы этого мира, где о роскоши и влиянии даже не слышали.

В голове, сквозь туман шока, всплыла картинка: кабинет отца, запах старого дерева и сигары. Я, совсем юная, заглянувшая на его переговоры. Он проигрывал тогда, это было видно даже мне. А после сказал, попыхивая сигарой: «Запомни, дочка. Когда правила игры ведут тебя к провалу — не играй по ним. Меняй правила. Или сожги всё игровое поле». Тогда я не поняла. Теперь — поняла слишком хорошо.

Здесь я уже проиграла всё по их правилам. Жизнь, любовь, будущее. Оставалось одно — попытаться поменять правила. Хотя бы те, что касались моей «продажи».

Я стояла, чувствуя, как леденящий холод камня проникает сквозь тонкую подошву моих туфель, поднимается по ногам. Но это было хорошо. Этот физический холод помогал. Он удерживал меня в реальности, не давая провалиться обратно в пучину горя. Каждая его ледяная иголка вбивала в сознание одну простую мысль: Выжить. Во что бы то ни стало.

Пока Марат молчал и пялился, мой ум, отточенный годами стратегий и планирования, заработал. Не как у человека, а как у компьютера, запускающего программу выживания. Он отсек все эмоции и выдал холодную, безжалостную раскладку.

Активы. Мои фишки в этой партии в подпольном казино.

Красота. Та самая, которую только что оценили как «идеальную». Неоспоримый факт. Главный козырь. Я всегда была идеальной, и это тоже факт. Родители, да и я сама всегда старалась быть идеально красивой, так как это отличный вклад в будущее.

Ум. Умение анализировать, запоминать, просчитывать на несколько шагов вперед. Тот самый, что помогал Игорю — Рэю — заключать сделки. Теперь он будет работать на меня. Ум мне тоже оттачивали с детства. Папа брал на переговоры, мама давала различные задачи и нанимала людей, чтобы те меня обучили. И 2 высших образования, в моим 23 годам. Ум сейчас мне очень пригодится.

Тело. Не просто красивое. Выдрессированное. Дисциплинированное. Сильное. Оно выдерживало многочасовые тренировки. Выдержит и это. Пока что.

Прошлое. Знание роскоши, этикета, поведения в высшем обществе. В этом мире, судя по портрету Рэя, тоже должны быть свои «высшие».

А теперь пассивы. Долги, которые грозят смертью.

Чужой мир. Я не знала ни языка (кроме матерного русско-гортанного у Марата), ни законов, ни того, что здесь едят, как здороваются, чего боятся. Полная беспомощность.

Отсутствие всего. Ни прав. Ни связей. Ни денег. Ни даже паспорта. Абсолютный, оглушающий ноль. Пустота.

Клеймо. Я была рабыней. Товаром. Это значило, что любой человек здесь может сделать со мной что угодно, и никто не вступится.

Мои варианты действий (отклонены как самоубийственные):

Бежать. Куда? В неизвестный город или лес, босая, в вечернем платье, без знания местного языка? Меня найдут за час. Или съест местная фауна. Быстрая и глупая смерть.

Сопротивляться. Истерить, плеваться, драться. Результат: побои, цепи, темный сырой карцер. А потом — продажа самому жестокому и бедному хозяину, который выместит на мне всю свою злобу за потраченные деньги. Медленная и мучительная смерть.

Вывод. Единственный возможный ход.

Принять их правила. Полностью. Без возражений.

Но играть в их игру лучше, чем они. Использовать их жадность, их желание заработать, как рычаг. Стать для них не проблемой, а перспективой. Не товаром, который надо сбыть, а инвестицией, которая принесет рекордную прибыль.

Ирония ударила по мне, горькая и острая. Я мысленно, без тени улыбки, поблагодарила всех своих дорогих учителей: психологии, политологии, математики, даже этикета. Все те скучные лекции по переговорам, все изученные биографии великих авантюристов и интриганов.

Весь этот багаж, который казался просто признаком хорошего образования для жены олигарха. Сегодня он стоил дороже любого бриллианта в моей брошенной шкатулке. Это было единственное, что Рэй не смог у меня отнять. Потому что он не считал это ценным.

Но теперь это была моя единственная ценность. И я собиралась ею воспользоваться.

Часть 1. Глава 5

Марат коротко кивнул, не глядя на меня. Это был сигнал. Двое его людей, молчаливые как тени, снова взяли меня под руки. На этот раз не так грубо, а скорее деловито. Повели.

Мы вышли из того подвала, где меня осматривали, и углубились в лабиринт сырых, тёмных коридоров. Стены здесь были не из обработанного камня, а из грубой, влажной породы, сочащейся чем-то липким.

Я не сопротивлялась. Шагала ровно, помня о сделке. Но каждый мой шаг отдавался в пустом животе холодной, мелкой дрожью. Инстинкт кричал, что темнота впереди таит в себе нечто худшее, чем оценка скотовода. Куда? Зачем?

Воздух менялся. Запах плесени и пыли постепенно перебивался другими, более густыми и неприятными. Пахло сушёными травами, но не аптечными, а горькими, дурманящими. Чем-то кислым, как прокисшее вино. И поверх всего — тяжёлый, приторно-сладкий запах, напоминающий аромат увядающих лилий в закрытой комнате. Запах тления, прикрытого благовониями.

Мы остановились у двери. Вернее, у того, что когда-то было дверью, а теперь представляло собой почерневшие от времени и влаги доски, густо покрытые пушистой, ядовито-зелёной плесенью. Ни ручки, ни засова.

Марат подошёл и постучал костяшками пальцев. Не просто так, а особым ритмом: два коротких, один длинный, снова два коротких. Как пароль.

Дверь отворилась сама. Медленно, со скрипом, будто её открывали не петли, а кости старого скелета. За ней была непроглядная чернота, из которой на нас пахнуло волной того самого сладковато-гнилостного запаха, теперь вперемешку с дымом и чем-то ещё… животным.

И в этой черноте зажглись два глаза. Ярко-жёлтых, как у совы, но без её мудрой отстранённости. В них горел голодный, пронизывающий интерес. Я невольно отпрянула, наткнувшись на грудь одного из охранников.

Из темноты послышался звук, похожий на сухое шуршание листьев или… на смех.

— Не бойся, девонька, — проскрипел голос. Он был старческим, но не дряхлым, а острым и цепким, как коготь. — Страх портит кожу, сушит кости. Зайди. Покажись старой Зерни. Посмотрим, что за глину нам принесли для лепки.

Меня толкнули в спину, и я переступила порог. Комната была не такой, как я ожидала. Не тёмной пещерой, а чем-то вроде лаборатории-клоповника. Полки, грубо сколоченные из чёрного дерева, ломились от склянок и банок. В них плавало, шевелилось и переливалось что-то неопределённое.

Повсюду висели пучки сушёных трав и корешков, от которых здесь и стоял тот самый густой, дурманящий запах. На стенах, прямо по камню, были нацарапаны или намазаны чем-то тёмным странные символы — угловатые, непохожие ни на одну письменность, что я видела. Они словно пульсировали в полумраке, и на них было противно смотреть.

Но всё это меркло перед тем, что стояло в центре комнаты.

Кресло.

Массивное, из тёмного, почти чёрного металла. Оно напоминало стоматологическое, но в кошмарном сне. С высокой спинкой, с подставками для рук и ног, на которых туго вились толстые, потёртые ремни с тяжёлыми железными пряжками.

В нескольких местах на металле виднелись тёмные, почти чёрные пятна, въевшиеся в поверхность. Моё сердце не упало — оно просто остановилось на секунду, замерло в ледяном ужасе.

Хозяйка тех жёлтых глаз вышла на свет. Вернее, выплыла из тени.

Она была маленькой, сгорбленной, будто её годами давил невидимый груз. Кожа на лице и руках напоминала старый, потрескавшийся пергамент, стянутый над слишком острыми скулами. Волосы, редкие и седые, были собраны в неопрятный пучок. Но её глаза... эти жёлтые, пронзительные глаза, были молодыми. Полными хитрого, ненасытного любопытства.

Она заковыляла вокруг меня, её взгляд ползал по коже, словно сдирая её. Потом она протянула руку. Её пальцы были длинными, костлявыми, с кривыми ногтями землистого цвета. Они прикоснулись к моим волосам, потом схватили за плечо, прощупывая кость через ткань платья. Прикосновения были сухими и холодными, как прикосновение ящерицы. От них по коже побежали мурашки отвращения.

— Так-так-так... — проскрипела старуха, и её голос был похож на скрип несмазанных колёс. — Марат, старый жадюга, на этот раз привёз деликатес. Не подножный корм. Чувствуется... бриллиант.

Она хрипло рассмеялась, обнажив дёсны с несколькими тёмными, острыми обломками зубов.

— Но нынче покупатели, ох, какие изнеженные! Любят... молоденьких. Совсем юных. Самый цвет.

Её жёлтый взгляд уставился мне прямо в лицо, выискивая малейшую морщинку, след усталости.

— У тебя-то уже не первая весна, пташка. Видно. Примерно двадцать три отроду? Для элитного рынка... многовато.

Она указала своим кривым пальцем на то жуткое кресло.

— Ну, не грусти. Садись, красавица. Старая Зерни знает рецепты получше всяких зелий. Подарим тебе вторую весну. Самую настоящую. Прямо до шестнадцати, как конфетка. И... кое-что ещё вернём, что девушкам ценно. Чтоб всё как у людей. С чистого листа.

Она сказала это с такой простодушной жестокостью, будто предлагала чашку чая. Но в её глазах прыгали весёлые, немигающие огоньки. Она с нетерпением ждала начала. Ждала моей «второй весны», которая пахла металлом, ремнями и болью.

Как понимала, сейчас начнется еще одна запретная магия, за которую положен большой срок, если не смерть. И именно это я не должна видеть, слышать, и говорить об этом. Иначе мне придется пачкать кровью этот грязный пол.