Окурок - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Влада Юнусова (самиздат)

Примечания автора

Родившимся в понедельник

КОЕ-ЧТО ОБ ОРФОГРАФИИ, ПУНКТУАЦИИ И ИЗЛОЖЕНИИ

Название города, помеченного в атласах с русским текстом под названием «Фрейбург», переделано во «Фрайбург»; Оберстдорф, не обнаруженный там же, воспроизводит оригинал на русском побуквенно. Названия некоторых телеканалов и подавляющее большинство цитат приведены без кавычек, потому что в сознании главной героини слились с ней в одно целое. Переход повествования от третьего лица в повествование от первого можно объяснить либо желанием усиления
впечатления, либо… тем, что придёт в голову читающему.

...и об упоминаемых персонах

Свен Ха́ннавальд (Ханни, 09.11.1974) — немецкий прыгун с трамплина, олимпийский чемпион, двукратный чемпион мира. До января 2018 года был единственным спортсменом, которому удавалось победить на всех этапах Турне четырёх трамплинов в одном сезоне.

Го́ран Ивани́шевич (13.09.1971) — югославский и хорватский теннисист, победитель Уимблдонского турнира 2001 года в мужском одиночном разряде, бывшая вторая ракетка мира.

Роке Луис Санта Крус Кантеро (16.08.1981) — парагвайский и испанский футболист, нападающий клуба «Олимпия» и сборной Парагвая. Участник чемпионатов мира 2002, 2006 и 2010 годов.

Джанлука Гриньяни (Gianluca Grignani) (07.04.1972) - итальянский певец, автор песен и гитарист.

Ви́лле Хе́рманни Ва́ло (фин. Ville Hermanni Valo, 22 ноября, 1976, Хельсинки) — финский музыкант, певец, композитор, фронтмен группы HIM.

Итак, поехали!

ОТЪЕЗД. Глава 1

Шла машина чёрным лесом
За каким-то интересом.
Инте-, инте-, интерес,
Выходи на букву «эс».

Детская считалка

Джина стояла, прижавшись лбом к прохладной поверхности стекла, и смотрела, как за окном умирал ещё один зимний день. Сумерки сгущались, небо неслось вниз, окутывая мраком дома, словно стремясь растворить их в наступавшей тьме. Те защищались, зажигая последние окна и неоновую рекламу на крышах, призывали на помощь фары машин, спешивших довезти своих владельцев до уютных кресел перед горевшими каминами. Атака была сорвана; небо отступило, тьма была прогнана прочь от земли и в наказание за недавние притязания окрашена в ржавые отсветы того, что ехало, стояло или мигало на относительно твёрдой поверхности.

Джина смотрела на ржавевшее небо и тусклые, еле заметные звёзды, с трудом пробивавшие толщу зимнего воздуха. Соперничать со светом фонарей они не могли и казались отсюда беспомощными, крохотными и жалкими. Быть может, они знали, что на какой-то малюсенькой планете какая-то малюсенькая Джина стоит у окна и, отыскивая далёкие миры, не в состоянии отринуть от себя ни тьму ночи, ни свет суеты, хоронит очередной день, не принёсший и не могущий принести ничего нового, кроме обычной рутины. Быть может, им это было неведомо и абсолютно не занимало, проникнет ли их свет — сначала сквозь суматоху световых дней и лет, потом сквозь мерзость обыденщины — и, наконец, дойдёт до Джины, расколов купол мрака над её головой.

Возможно, эти мысли и пробегали в сознании, но Джина не придавала им никакого значения: всё это было давно известно. По старой, давно укоренившейся привычке она считала, считала, сколько дней прошло с конца последней недели и сколько осталось до очередного уикенда, сколько дней прошло с предыдущего этапа и сколько дней осталось до предстоящего, сколько недель ей ещё предстоит ждать до конца сезона, в котором уже не будет ничего, и сколько месяцев пройдёт до начала следующего, в котором будет, скорее всего, не намного больше. От этого счёта можно было сойти с ума, и, убегая от него в прошлое (в будущем уже более полугода не было смысла), Джина разгонялась и перескакивала сразу через несколько лет.

2006 год, третий, второй, первый… Да, 2001. Тогда ей было хуже, чем теперь. Она лежала в постели и точно знала, что не только не доживёт до зимы, но не переживёт и лето. Она точно это знала, и ей было безразлично всё остальное, уже рассыпавшееся, несбывшееся, проигранное… Ничто не имело значения, кроме одного: скорее бы конец.

Весна 2001. И потом две недели в июне–июле. Одна — в июне, другая — в июле. Две недели подряд — и всё изменилось. Повернулось на 180 градусов, когда никто уже не верил, никто не помнил, никто не представлял. Весна 2001. Ей было так плохо, что даже смутное ощущение, не оставлявшее её до этого, ощущение того, что она что-то не сделала, что-то не попыталась изменить, развернуть, уничтожить или преобразовать, от чего-то избавиться или очнуться, мимо чего-то пройти, это смутное ощущение долга или вины по отношению к себе самой ли, к жизни ли, к нему ли — даже оно растворилось во мраке угасшего рассудка. И две недели лета. 9 июля, 11 сентября и октябрь с уже полным освобождением и окончательной половой переориентацией. Все вопросы и вина за своё неудавшееся прошлое куда-то отвалились, как насосавшиеся пиявки, их не было, они не существовали более, и Джина первый раз в своей жизни могла просто жить, ни о чём не задумываясь, ничем себя не пытая: ни вчерашним поражением, ни завтрашним днём, ни отупляющей работой. Топор, занесённый над её головой, за несколько лет до этого маячивший где-то высоко, но неумолимо спускавшийся всё ниже и ниже, вошедший, наконец, в её шею и разрезавший её всё глубже и глубже, был отринут, когда только одна полоска кожи соединяла голову с остальным туловищем. Ткани срослись, кости соединились. Остался ли шрам? Но таким вопросом, такой мелочью можно было не задаваться. Произошло чудо. Его надо было принять, в него можно было верить, и если такое было возможно, то уже ничего более действительно не имело значения, ничего страшного более не существовало, и Джина жила, жила без вопросов, на которые не было ответов, без тревог, которые ещё полгода назад никуда не отступали, и, самое главное, без мерзкого чувства безысходности и вины перед самой собой и перед теми, кого она любила, за что-то упущенное, просмотренное, неоконченное.

Джина жила, каждый день погружавшись в бесконечное созерцание того, что было мило её сердцу, потому что это было красиво, и потому что созерцание, согласно её гороскопу, являлось основой её жизни. Она уходила всё глубже и глубже в безбрежный океан голосов, образов и мелодий и в этой вселенной красоты летела от одной звезды к другой, зная, что вселенная бесконечна и полёт не закончится никогда, если он волшебен. Где-то вдали остались длинная череда смертей и поражений, разрушенная страна, преданная и проданная Югославия… Да, это было, это осталось, она помнила, но с высоты своего полёта ей казалось, что она имеет право на эту передышку, на дни без смуты, если уж и не в мире, то, по крайней мере, в своём сознании.

Джина вспоминала тот день, когда она вышла на улицу после добровольного заточения, продолжавшегося несколько месяцев. Ей надо было оплатить спутниковое телевидение и пришлось проехать в центр города. Она шла по улицам, с недоумением смотря на людей, которые двигались рядом или стояли, собравшись в большие и маленькие кучки на перекрёстках или у входных дверей ВУЗов, магазинов и офисов. Она не понимала, как можно стоять здесь, на улице, и кого-то ждать, и что-то собираться делать, и о чём-то договариваться. Иметь какие-то интересы, отличные от её собственных, и заниматься какими-то делами (читай — ерундой). С кем-то знакомиться, чему-то учиться, где-то шляться или вот так стоять, поджидая одну (одного, несколько) дуру (дурака, дур, дураков). Это было настолько смешно, настолько нелепо, настолько мелочно и незначительно, что Джине оставалось только жалеть этих несчастных людей в их глупой бесцельности. Между ними и Джиной лежали тысячи лет и тысячи километров, и Джина, подивившись тому, как в недоступности познать прекрасное можно удовлетвориться куском тухлого мяса с помойки, вернулась домой и бросилась в постель, отдавшись ещё одному вечеру. Полёт, полёт и ещё один полёт. «МР-2», «May Day», non ci credo piu’ — полёт, Самуэле Берсани, «Cado giu’» — полёт, «Travis», «Side» — полёт, полёт…

ОТЪЕЗД. Глава 2

Мать смотрела на Джину. Свалявшиеся волосы, потухшие глаза, бескровные губы. Она всегда была бледна, но так… Джина, как и любая женщина, пусть она таковой себя не считала, была потрясающе хороша, когда была счастлива и беззаботна. Но она так давно не была счастлива!
«И всё это из-за того, что в один мерзкий день умудрилась включить телевизор на пять минут раньше, чем следовало, а ведь могла и совсем не включать: всё равно Горан уже проиграл. Эти ночные бдения», — проклинала Наталья Леонидовна воистину судьбоносный день, долго после ничем не отличавшийся от череды остальных, пока… в другой, поначалу такой же ординарный, не вспомнился и не начал скручивать Джину в такой же отвратительный, как и её свалявшиеся нынче волосы, жгут. Хуже всего было отсутствие просвета, надежды на изменение, сброса чувства…

А в метре от печальных размышлений, по другую сторону стола, в памяти Джины потихоньку вставал полукурортный, полупровинциальный город и его тихие улочки. Она может пройти по ним снова… Джина вяло копалась в тарелке.

— Что ты выискиваешь вилкой?

— Каштаны…

— Ты же их терпеть не могла…

— Я заблуждалась, — и взгляд Джины, ставший из потухшего томным, устремился в час, когда ей стало понятно жестокое заблуждение насчёт отвращения к каштанам и валянию в снегу, в то последнее воскресенье.

— И сколько насчитала?

— Пять этапов до конца зимней сессии, пять месяцев до начала летней.

— А сколько месяцев было от начала июля 2001 до начала декабря 2002?

Джина недоумевающе посмотрела на мать: подобным расчётам она не предавалась.

— Седьмой, двенадцатый. Семнадцать месяцев.

— А на что выйдешь, если отсчитаешь семнадцать от начала декабря?

— Двенадцатый, пятый. Май 2004…

— Палата №6. Давно не перечитывала Чехова? От свершения до крутого поворота столько же, сколько от поворота до потери… поворотов вообще…

— Ну знаешь, ну знаешь… Это я должна была, я должна была вспомнить! Я, я первая придумала считать. Это моя территория, это моя прерогатива, это мне должно было прийти в голову прежде, чем тебе, — Джина вскочила из-за стола и начала расхаживать по комнате в сильнейшем волнении: несправедливость всегда глубоко уязвляла её. — Мне, мне, а не тебе. Это просто наглость, — успокоилась Джина только через несколько минут, плюхнувшись в кресло перед уже включённым телевизором. — Считайте, ибо сроки ведомы только Господу.

Передёргивая цитаты, она становилась несносна. По «Radio Italia TV» кончилась реклама, началась «Laura» Нека.

— Hanni non c’e’,
Capisco che
E’ stupido cercar lo in te*.

------------------------------
* Намеренное искажение текста. В оригинале:
«Laura non c’e’,
Capisco che
E’ stupido cercar la in te».
-------------------------------

Джина орала, поглядывая на мать, словно призывая её поверить в величие провозглашаемых истин. Она всегда отходила на итальянской музыке — теперь же песни не отводили, а возвращали её к тому же. Дело действительно обстояло плохо.

— Да, о чём же я думала, — соображала Джина полчаса спустя, — о чём же? Лолита, Логинск, улицы. Я любила ходить по старым улицам. Выискивала на них заброшенные дома. На некоторых ещё оставались ржавые треугольники. Помнишь, около дверей. С жестяным колпаком наверху, под которым помещалась лампочка. Давно, когда они были живы. Лампочка горела по вечерам, освещая название улицы и номер дома, написанные в нижней части. Но это было так давно, что я не помню, я не видала. Я видела только пустые патроны, оборванные провода, выцветшие, неразличимые буквы. Они уже были несколько десятилетий мертвы, когда я на них смотрела. И поэтому были дороги. Я даже сложила что-то типа:

Холодно и страшно мокнуть под водой,
Ржавчина заела, провод обесточен.
Небоскрёбы грозной двинулись ордой —
Даже не поставить пыльных многоточий.

Они были дороги как прошлое. Я не признавала их смерть, но эти оборванные провода… Я хотела, чтобы они были живы, пусть даже в агонии. Всё лучше, чем смерть… Мне всё казалось, что провод кровоточит и капли крови падают мне на ладонь, — Джина повернула кисть ладонью вверх.
Она вспоминала, что казалось — сейчас ли, два ли года назад. Она верила в то, что казалось, хотя понимала, что это ложь. Она забыла, что и двадцать лет назад эти треугольники были мертвы, забыла, что давным-давно не сочиняла стихов… Она знала лишь то, что когда-то в проводах тёк ток и лампочка горела. Ей нужно было продолжение: кровоточащее, жалкое — не всё ли равно. Ржавый остов вызывал в ней боль, которую она считала не своей, но испытывала. Её боль была его жизнью. Или его боль была её. Болью, жизнью? Он же не может чувствовать, это кусок металла. Но если на нём часть её души… Ведь когда-то он был жив, он был красив и дарил людям свет, знание, истину и свою красоту. К проводу можно было подвести ток, лампочку можно было ввернуть, выцветшие буквы обвести свежей краской. Но это никому, кроме неё, не было нужно. Улицы переименованы, на новых домах вешают новые указатели. Регламент изменился, стиль изменился. Холодный кусок металла. Истинный ариец, характер — нордический, выдержанный… Но он никогда не тянул на истинного арийца, особенно по сравнению с Оливером Каном…

Наверное, последние фразы Джина произнесла вслух, потому что мать устало закрыла глаза и откинулась в кресле. Старые воспоминания о ещё более старых треугольниках, двадцатилетней давности мысли, где ему не было места, где его вообще не было, выводили Джину на сегодняшний день. Спасения не было нигде. Ладонь упала на стол, на ладонь упала голова. Тихонько стукнулась о дерево расчёска.

— Причешись наконец…

Джине было абсолютно всё равно, ехать или не ехать. За двухгодичной давности переезд в Москву в 2004 году она ухватилась с радостью, потому что уже давно испытывала стойкое предубеждение к небольшому дому в Логинске, где прожила почти что всю свою жизнь. Ей казалось, что в этом доме, не оставь она его, неприятности и горести будут продолжать сыпаться на её несчастную голову, как струились по её лицу слёзы, когда восьмилетней девчонкой она впервые переступила его порог. (За ним она оставила подружек по старому месту жительства и долго не могла привыкнуть к новым лицам. Причём это было лишь меньшее из зол. Как оказалось впоследствии, она оплакивала не столько потерянное, сколько предстоявшее.)
Но прошло два года, и ничего хорошего в столице с Джиной не случилось, наоборот, маячившие на горизонте беды предстали перед ней во всём сиянии летнего солнца. Август 2005. В тот сезон того года она была меньше всего готова к трагедиям. С тех пор ей стало безразлично, где она живёт: живущей она себя не ощущала.

ОТЪЕЗД. Глава 3

— Ты знаешь, а ведь я давно расписала календарь последних сорока лет, в 2003 году. Смотрела, в какой день родились Якопо Морини, Андреа Морини, Иванишевич, Рафтер, Гриньяни, Санта Крус. Он часто оставался открытым на письменном столе. И почему-то долго я не смотрела, в какой день недели родился Свен Ханнавальд. Я не знаю причину. Не смотрела — и всё. Я сделала это только в прошлом году. Он родился в понедельник.

— Так же, как Горан, так же, как ты. Что из этого следует?

— То, что из нас троих я самая жалкая. Пусть хоть это его устроит.

— Он же этого не знает.

— Но может смутно догадываться.

— Превосходство над тобой — единственная победа, которую ты ему оставляешь?

— Я просто не вижу других… ныне.

— Припереть тебе сейчас сюда твоего Ханни — и через десять минут ты будешь твёрдо убеждена в том, что Гриньяни намного прекраснее.

— Во-первых, не через десять, а через полчаса, когда меня откачают от обморока. Во-вторых, если ты настолько всемогуща, не забудь заодно прихватить Санта Круса, я свалю их в постель, а сама устроюсь в кресле с видеокамерой. В-третьих, я и сейчас убеждена в том, что Горан на восемь сантиметров выше, а Гриньяни в три раза красивее. Он тебе, кстати, всегда чертовски нравился. Ты помнишь, как я заорала «маленький Гринчик», когда его показывали перед «Sanremo Top», а ты сразу прибежала из кухни и не отошла от телевизора, пока передача не закончилась? А помнишь, как увидела его в первый раз? Пришла к десяти часам на программу «Время», завела часы и перевела их на две минуты вперёд, потому что они каждый день отставали на две минуты, и сказала: «Давай включай телевизор». А я говорю: «Ещё пять минут до десяти осталось, я тебе сейчас одну песню поставлю, она как раз пять минут идёт, а ты послушай и потом скажи, как тебе песня, как тебе голос и как тебе исполнитель». И поставила «La mia storia tra le dita». Тебе тогда ещё Рафтер нравился, потому что мне он уже разонравился, ну понятно, всё в мире уравновешено. Ты слушала песню, а я подзуживала: «Посмотри, как он глазками стреляет: не хуже, чем Рафтер, причём его глаза явно красивее, да и волосы, кстати, тоже. А зовут его Джанлука, а фамилия Гриньяни, а «mia storia» — это «моя история, а «tra le dita» — я ещё не знаю». Тебе было очень приятно, что я откопала такую красоту, которая уровню Иванишевича нисколько не уступает, тогда у тебя и зародилась мысль отвлечь меня от Горана с помощью Гриньяни. Но моя жадность двигалась быстрее, чем твои мысли, так как на другой кассете у меня уже были записаны «Le mie parole». А на самом деле в моей первой воображаемой жизни дело обстояло следующим образом: я сидела в своём замке и обедала с Гораном, ну, там ещё Рафтер со своей бабёнкой болтался для статистики. Я, естественно, занималась не обедом, а смотрела телевизор и высмотрела-таки Гриньяни. Как его увидела, сразу обалдела и говорю: «Ну и рожа — вылитый хам, настоящий подонок. Не успокоюсь, пока с ним не пересплю». И всю песню аккуратно записала, а потом побежала за Темпестом. Он тоже с нами жил, не как фон, а как друг детства. Стащила его вниз к видео и продемонстрировала Гриньяни. А он мне: «У тебя такая красота записана, вот это голос, вот это мордашка, давай выкладывай его ещё». И тоже вслед за мной безумно влюбился. С тех пор у него одно на уме и было, до Марио, конечно. А я поняла, что одного придворного музыканта недостаточно, мне уже нужна была целая капелла. И это называлось «destinazione paradisо», и всё было понятно, потому что у тупых англичан и в помине таких умных слов не было, пока Цезарь не принёс им культуру из Рима, а заодно и построил Лондиниум, который они потом переименовали в Лондон, убрали из итальянского один род, обкорнали его на два падежа, в общем, сделали из прекрасного итальянского свой мерзкий английский. Поставь перед обезьянами компьютер — и результат будет тот же, впрочем, насчёт обезьян — это я им польстила. Да, так вот, перевод и не требовался, всё было понятно по ассоциации. «Destinazione» — «destination», «paradisо» — «paradise», — и Джина разлеглась на ковре, как Гриньяни в райской песне, мотнула вперёд головой, чтобы для полного сходства уже причёсанные волосы волной рассыпались по плечам и отключилась от настоящего. Воспоминания уводили её всё дальше и дальше, всё веселее и веселее; она даже порозовела, занимаясь гимнастикой на ковре.

— А помнишь, как я во второй раз в Темпеста влюбилась? Это было в 1996 году, когда по «RTL» крутили между анонсами по девять песен, и «Final Countdown» шла после «Get Down», — Джина забылась до такой степени, что даже не потрудилась уточнить: то был польский «RTL» в аналоговом варианте, а не одноимённый немецкий в цифровом, с которого два месяца назад Джина записывала четырёхлетней давности торжество Ханни, — и я вспомнила, как слушала её десять лет назад, когда у нас видео ещё не было. Записала, конечно, а потом на Новый год по «ОРТ» «Europe» выдали первой в передаче «Лучшие из лучших», то есть Темпест был главным из первых в лучших из лучших, о чём я тебе, разумеется, поведала. И вариант песни был другой — они прилетели тогда на собственном самолёте для съёмок «Лестницы Якобса» в СССР. И это я записала, а потом надела свою самую красивую пижамку и завалилась в твою постель, а ты мне и говоришь: «Кого вы ждёте? Темпеста?» А я отвечаю: «Да», — и откровенничаю про то, как я в восемнадцать лет была в него дико влюблена. Кстати, тогда я ещё не соображала, насколько, вопреки смыслу текста, была велика эротическая составляющая в клипе, но где-то в глубине ощущала, — для доказательства Джина провела рукой по вновь торчавшим соскам, — и мне всё грезилось, что он в меня влюбится, сначала — так, походя, а я пойму, что шутя, и буду страдать, а потом уж он втрескается серьёзно. Так он у меня и отпечатался с восемнадцати лет, а затем приехал ко мне погостить, да так и остался в моих покоях. Ах нет, мы же с ним Хиллу какую-то каверзу устроили, когда он выиграл чемпионат «для Джорджии», а не «для Сенны», я и разозлилась, что о великих позабыли. Как я беззаветно была в него влюблена… в восемнадцать лет. И это припомнилось в двадцать восемь, когда я занималась репетиторством, представляя во время уроков, как Джой раскладывает меня на ковре, перед которым я сидела. Тогда я была извращенкой. Смотри, что получается: я горю желанием отомстить за Сенну и еду к Темпесту в Швецию, влюбляюсь в него, тут ещё и Канделоро несколько раз в год исправно подтапливает лёд великолепным торсом согласно своей фамилии, и в таком состоянии несусь к лету 1997 года, пока продолжаю держать в уме Сенну, выхожу на Женьку, который играет с Куэртеном в открытом чемпионате Франции, переключаюсь на Гугу, разбивающего Женьку по всем статьям, ищу его в последующих турнирах и натыкаюсь на Рафтера, отслеживаю матчи с его участием, попадаю на финал Иваниши с Кешкой и наконец узнаю, что такое лучшая подача. Наступает 1998 год, я влюбляюсь в Горана, он своей игрой доводит меня до дикой депрессии, а потом выигрывает Уимблдон, да так, как никто никогда ничего не выигрывал. Сумасшедшие зрители, как на футбольном матче, потому что до этого шёл дождь и в воскресенье доигрывали полуфинал, и холодным англичанам пришлось сдать свои билеты, которые попали в руки тех, кто любил и болел по-настоящему. Двести двенадцать эйсов и прочие мыслимые и немыслимые рекорды, лучший матч за всю историю… Из ада в рай за пятнадцать дней. Приключения продолжаются: талибы бомбят Нью-Йорк, я в прекрасном настроении болтаюсь по музыкальным каналам и оттягиваюсь на итальянцах, меняю ориентацию, перескакиваю в 2002 год, вижу Санта Круса, понимаю, что такое сверхъестественная красота, и останавливаюсь в месте, где свет, когда он возносит к небу свои голубые очи. Вот таким путём бог вёл меня, чтобы тормознуть на нём. Спрашивается «зачем?», а ответа не имеется, потому что le vie della provvidenza sono infinite, и я не знаю, остановка это или перевал. Вот таким путём, — правой рукой Джина чертила в воздухе зигзаг, пока её взгляд не упал на экран, где «Hanoi Rocks» исполнял «Boulevard Of Broken Dreams». Солист Джине понравился, и, отдавая должное его внешности, она закончила неисповедимый путь крайне неприличным жестом, — и к чему бы это, я не знаю. Мозгов у меня нет, но это неважно. Умом Россию не понять. Что-то мне надо почувствовать или доощутить.

ОТЪЕЗД. Глава 4

Джина рыдала и курила, курила и рыдала и печально удивлялась тому, что после всего, что было, у неё всё ещё оставалась любовь, и эта любовь спустя тридцать восемь месяцев после своего рождения не только не умалилась, не только не стала привычной, обиходной, но, наоборот, росла и выплёскивала на свою носительницу одну муку за другой. Сколько ужасов она насчитала? Четыре? Определённо, не все, слишком мало, надо выискивать оставшиеся, раз до рассвета несколько часов.
Ну да, как же она забыла, а провал её медитации? Она так хотела выйти на его сознание, на его чувства и мысли, стремление сопричастия к его судьбе гнало её душу туда, на запад. Феерия конца декабря не повторялась больше, на том эмоциональном подъёме она смогла, или ей казалось, что смогла, стать ближе и положить свою руку на его запястье, чтобы ощутить биение крови. Но дни бежали, декабрь уходил вдаль, пустота, тоска и безверие делали с Джиной что хотели, и над всем этим возвышалось НИКОГДА. Он больше никогда не будет, его больше никогда не будет. Бесполезно ждать, если не будет, бесполезно ждать смерти, если бог её не убивает. И старое чувство вины за что-то несделанное, чувство, наметившееся контуром, тонким штрихом, промелькнуло в сознании. Промелькнуло — и исчезло. Джина не придала этому значения и, подойдя к видео, поставила январь 2003 года, когда комментаторы сходили с ума вместе с ней. Он будет жить так, раз она ещё не сдохла. А когда сей прекрасный момент всё же наступит, она не улетит на небо — на что оно ей нужно, если там нет его, — она невидимым ангелом спустится и сядет у его изголовья. Она будет дуть ему в лобик, чтобы ему снились прекрасные сны, и печальные мысли и тяжёлые воспоминания о несбывшемся не терзали утром, а уступали место неизменно хорошему настроению. И то же она будет проделывать с Санта Крусом. Никто не может отнять у неё ни январь 2003 года, ни её помыслы. Крутилась плёнка, выкуривались сигареты, ночь проходила. Так она проживёт ещё один день и ещё много-много. В конце концов жизнь пройдёт. Не удалось здесь — удастся там.
Позапозапрошлогодний сезон закончился, Джина выключила видео и легла, теперь уже до очередных дневных спортивных новостей. Наступило предсонье, проблемы исчезли, Ханни подошёл к Марио. В августе 2004 года он был послан к Свену для того, чтобы помочь ему вернуться, год спустя — чтобы помочь забыться и меньше страдать. Они вели нескончаемый разговор о смысле жизни, и в словах собеседник Свен искал возможность спасения. Марио отвёл его от дум о самоубийстве, когда Ханни вбросил в диалог эту идею, как единственное средство побега.

— Я отрицаю его оправданность и необходимость в подавляющем большинстве случаев.

— Почему?

— По многим причинам. Во-первых, это…

— Грех, а ты ревностный католик.

— Я православный, но греховность не самое существенное. Ничто не может убедить меня в том, что, совершая попытку суицида, даже если она успешна, я грешу более, чем тот злодей, который насилует и убивает маленьких девочек или призывает народ к бунту, мятежу, революции — целой цепи насилий, грабежей и убийств. Есть люди, которые пытают и калечат других людей и животных и получают при этом жгучее наслаждение, — и тут я менее грешен. Мало ли преступлений по своей значимости и последствиям превосходят одну прекращённую жизнь, тем более, если это делается в отчаянии! Суицид стоит, сколько стоит — одну жизнь, которую её обладатель считает неудавшейся или в которой не находит выхода из сложившейся ситуации, плюс страдания, налагаемые его смертью на близких.

— Тогда надо зачесть в его пользу страдания, от которых он сам избавляется.

— Это сомнительно: вряд ли он может оценивать положение объективно.

— А если у него рак в последней стадии или что-нибудь подобное — он тоже не может оценивать положение объективно?

— Если у него неизлечимая болезнь, то он попадает в тот разряд, для которого самоубийство оправдано, потому что в данном случае он не причиняет боль, а, наоборот, облегчает и сокращает муки родных отсутствием долгой агонии, избавляет их от ненужного продолжительного попечительства с заведомо печальным концом. Если он обречён, естественно желать, чтобы это кончилось скорее, а не растягивалось на месяцы, изматывая и его, и свидетелей. Впрочем, вопрос разрешения эйтаназии решён положительно в нескольких странах, возможно, и церковь его скоро примет.

— И кого ты ещё относишь к категории с дозволенным самоубийством?

— Наркоманов, алкоголиков, если порок зашёл слишком далеко. Они, помимо всего прочего, ещё и разоряют семью. Одиноких людей: им некому причинить боль своим уходом.

— Кроме близких, остаются ещё друзья, знакомые, сослуживцы.

— Я имею в виду общественно пассивных, замкнутых, необщительных. Ну и, кроме того, такие случаи, когда на человека обрушиваются чересчур страшные, громадные, неожиданные несчастья — тогда он может сделать что угодно, его и винить за это нельзя, он абсолютно неадекватен. Вот вроде и все исключения.

— А если перед человеком простирается жизнь, в которой он больше не видит смысла и перспектив? Он не заблуждается — напротив, избавился от заблуждений.

— Он может вспомнить о том, что есть судьбы более несчастные, чем его собственная.

— Хорошенькое утешение — наличие чужих бед. Он должен радоваться, что не самый несчастный?

— Не радоваться, а попытаться смириться.

— Он может смириться, если по характеру пассивен. А если в его основе лежит агрессивное, активное начало, твой рецепт не сработает.

— Тогда он должен вспомнить еврейскую пословицу — никогда не бывает так плохо, чтобы потом не могло быть ещё хуже. Он воображает себя несчастным, бредёт куда глаза глядят, попадает под машину и теряет обе ноги. Так когда ему хуже — до аварии или после? Значит, вчерашнее не было пределом. А может, и сегодняшнее не предел? И один бог знает, где он находится.

ОТЪЕЗД. Глава 5

— Джина, давай поговорим серьёзно.

— Я получила четвёрку по химии?

— Ты получила двойку по сочинению. Мне угодно знать, когда это закончится.

— Что?

— Ты прекрасно знаешь, о чём я говорю. Когда ты перестанешь витать в облаках и спустишься на грешную землю?

— Его здесь нет — мне нечего делать на земле.

— А в облаках он присутствует?

— Там я с ним в мыслях — это единственное, что мне остаётся. И, так как это единственное, я вопьюсь в это зубами и ногтями, и никто меня оттуда не спустит.

— Ты понимаешь, что он о тебе ничего не знает?

— Да.

— Ты понимаешь, что ты для него просто-напросто не существуешь?

— Да.

— Ты понимаешь, что он тебя не то что презирает, он к тебе не то что безразличен — ты для него вообще ноль, пустая величина?

— Да.

— Ты понимаешь, что он живёт своей собственной жизнью, где тебе не было, нет и не будет места?

— Да. Можно закурить?

— Только отойди на пять метров. Он о тебе понятия не имеет. Ты для него настолько ничтожна, что, попирая тебя ногами, он даже не догадывается об этом.

— Быть попранной его ногами — великая честь. В Древнем Египте все падали на колени и целовали след сандалии фараона.

— Те, которые падали на колени, по крайней мере видели, ради кого они это делают, и он их видел, пусть и не различая отдельно. Ты понимаешь, что в твоём возрасте эта страсть глупа, смешна, неприлична и постыдна?

— Да.

— Ему нет до тебя никакого дела. Он живёт и спокойно занимается своими делами, и чувствует себя намного лучше, чем ты.

— Да.

— Мне не нужно твоё «да», я тебя сейчас ни о чём не спрашивала. Не надо подтверждать то, в чём и без тебя убеждены. Ты понимаешь, что твоя любовь вредна и пуста для тебя и бессмысленна и никчемна для него?

— Да.

— И абсолютно на него не действует.

— Это как сказать. Любовь, как чувство, в основе которого лежат желание и стремление, несёт в себе энергию, и эта энергия выплёскивается вон туда, — и Джина устремила к небу указательный и средний пальцы левой руки, сложив их вместе. — Она для него не имеет смысла, она ему ни к чему, она для меня яд и вакуум, но вред, пустота, бессмысленность и никчемность часто сопутствуют нам в жизни, причём сопровождают, главным образом, не любовь. Что же касается значения, то излучённая в космос энергия страсти меняет информационно-энергетическое пространство, по-своему формирует это поле. Мы переходим в другую реальность — в этом плане моя любовь влияет и на него, и на меня. Как раз о количественном и качественном изменениях я и размышляю.

— Так как твои мозги вчера были сожраны, я тебе помогу. Миллионы людей влюбляются в тысячи звёзд — и что это меняет?

— Я им не чета. Есть такие идиоты, которые слушают и любят «Eminem» и «Black-Eyed Peas». Это продолжается пару лет, потом на смену этим идиотам приходят другие, на смену одной дребедени — очередные бездари, второе наслаивается на первое, третье — на второе, в итоге всё слёживается, выдыхается и забывается навечно. Это же не искусство, а дерьмо. Что сожрано, то и высрано. Вся же выделившаяся энергия идёт в этом случае на промывку унитаза. Люди, которых я люблю, вершат в небе и на земле иное, моя любовь пропорциональна их величию и красоте.

— Ты же считаешь Санта Круса намного красивее…

— Сумма таланта и красоты одного равна сумме таланта и красоты другого.

— Тогда почему ты больше любишь Ханни?

— Потому что в дело вмешался burn out syndrome, множество причин порождает множество в квадрате последствий, это уже целый роман. Я его творю, и другие мои любимчики мне помогают. Non posso piu’ restare ferma ad aspettare…

— Творишь… Ты втиснула их обоих в свою вторую воображаемую жизнь. Интересно, чем, кроме секса, они там занимаются?

— Они обсуждают грандиозные философские проблемы.

— Это твои проблемы, можешь обсуждать их без Ханни и Санта Круса.

— Не могу, мне с ними веселее.

— Выкинь их из головы. Влюбилась бы в какого-нибудь смазливого дурака. Билана там или этого… какашку из «Милана».

— В Милане живёт Гриньяни, какашка до него не доросла. Что же касается Билана, то ни он, ни помоечная чавка Вильямса, ни волосатое брюхо Киркорова с его ремиксами меня не интересуют. No, amore, no, io non ci sto… Бог в меня это вложил и не забирает обратно. На всё его воля.

— У тебя же есть своя собственная.

— Она ничтожно мала по сравнению с провидением.

— Любовника бы завела, а не отсылала очередных претендентов к Лолите.

— Она же моложе и жопа у неё толще. Я предлагаю им лучшую участь. Мне же банальные гетеросексуалы и их внимание аппсолютно фиолетовы.

— Как же ты представляешь свой роман с Ханни?

— Я же не ставлю в конце кровать, разве что так — в перерывах между Марио и Санта Крусом, из жалости. Но это относится к моей первой воображаемой жизни, а меня больше занимает вторая.

— О ужас. Горбатого могила исправит.

— Точно — из неё я выйду мужчиной.

— Даже физиология не подавила агрессивное начало твоей планеты.

— Ага, она меня лишь ограничила — временно, здесь, на земле.

— Ты же сама не веришь в то, что он вернётся в каком бы то ни было качестве.

— Мама, если я не верю в то, что мне нравится, другие должны об этом умалчивать, хотя бы из вежливости.

— Но если в этом плане у тебя нет будущего, тебе надо заняться чем-то другим, а прежде это изыскать.

— Ничего мне не надо изыскивать, а без будущего я живу уже более полугода.

— И тебе это нравится?

— Нет, мне это не нравится, меня это не устраивает, но выходить на что-то другое по своей воле я не намерена. Помнишь 2001 год? Бог меня не спрашивал, он меня просто наткнул на это, так ему было угодно, хотя я не видела возможности появления других интересов.

ОТЪЕЗД. Глава 6

Небо изменилось. Поезд повернул. На этом небосводе уже никогда не взойдёт звезда по имени Ханни, а поезд вынес Марио к порогу его дома. Где-то далеко отсюда убивается несчастная Джина, у которой теперь нет даже призрачной надежды на возвращение и возможности рассказать об этом кому-либо, потому что его, Марио, тоже нет у неё, а ведь всего несколько дней прошло после 4 августа 2005 года. Ханни сидит напротив Марио и смотрит на него холодными, как северное небо, глазами. Холодное небо: там больше не будет его. Холодные глаза: его там больше не будет. Что ему нужно от Марио, Марио не знает, и сам Свен затруднился бы на это ответить: воспоминания последних дней метались между объявлением о своём уходе и неудавшейся поездкой в Италию, мысли — между невозможностью изменить создавшуюся ситуацию и необходимостью её изменить, чувства — между стремлением к Марио и желанием это стремление реализовать. Удивление от того, что и стремление, и желание появились, улеглось. Очарование красоты Марио безусловно располагало к нему всех без исключения, сверхъестественность красоты поражала, её занебесность манила высотой. Свен, принимавший в последнее время в штыки всё новое, привносимое в его жизнь, — были ли это обстоятельства или люди — поначалу поставил барьер, скорее инстинктивно, чем осознанно, но этот барьер был сметён и сном, приснившимся ему, и последовавшими разговорами, и совершенством, постоянно встававшим перед его глазами.

Сон вообще оказывает на человека странное влияние. Долгое, долгое время после тебя преследуют его настроение, не имеющее аналогов в жизни, и чувство раскрепощения от рутины реалий. Ты удивляешься власти мечты и наслаждению этой властью и тем полнее отдаёшься ей, чем яснее понимаешь: она неминуемо растворится в яви.

Марио, сошедший, казалось, с небес и лёгким взмахом руки снёсший отраву последних лет, топил во мраке сновидения сомнения и безысходность, в то время как пламя свечи на окне озаряло любовь к нему в сердце Ханни, и не было ничего естественнее и неудержимее признания в ней, и не было ничего необходимее и желаннее согласия на ответ. И не было ничего прекраснее этого ответа. Двойное очарование — любви и отсутствия боли — повело Свена утром прямиком к Марио, и на солнце ещё ярче алели губы, ещё выразительнее темнели глаза и ещё ослепительнее белела кожа. Сперва Ханни, сомлевший от ночных образов, близости Марио и августовской жары, подкалывал его, подшучивая над его незадачливостью и превратностями судьбы, уходил от сравнительных степеней в бессвязность малозначащих тем, затем выдавал жуткие прогнозы на будущее, но все его попытки возмутить спокойствие Марио были напрасны. К придиркам и подколам он относился с безразличием, которое Свен принимал за толстокожесть до тех пор, пока при упоминании возможности развития ситуации по худшему сценарию Марио не вскинул правую руку к небу.

— Мы предполагаем, там располагают.

— Ты так веришь в бога?

— Как в естественное: его же существование несомненно.

— Это что-то новое — вера всегда предусматривала убеждённость в возможности, но недоказательную.

— Для доказательства недоказательного вам придётся вернуться на две с половиной тысячи лет назад и уничтожить логику: именно логическим путём Платон установил существование бога, за что его и по сей день превыше всех остальных язычников почитает христианская церковь.

— По Платону и по-твоему выходит: необходимость в церкви вообще отпадает, если существование бога не требует дальнейшего подтверждения?

— Я не знаю, как выходит по Платону, у нас с ним общность по другим темам. А необходимость в церкви рано или поздно и так отпадёт, потому что вера сама по себе важнее, чем традиции и обрядность. Впрочем, это уже от Нострадамуса. На заре христианства её существование было необходимо, чтобы детально расписать единое положение и утроить власть высшей силы.

— Так, Троица. Святая. Ты что, её отрицаешь?

— Нет, зачем, мысль мне нравится. В мире много начал: материальное и духовное, худое и доброе, небесное и земное, научное и художественное. Для всего этого нужны и бог, и его сын, и высшая мудрость, и вечная любовь, и дьявол.

— Традиции пока тебя не оставили, несмотря на предсказания средневековья. А почему ты так уверен в наличии загробной жизни?

Свен не то что не верил в бога — он допускал наличие чего-то или кого-то, более умного и могущественного, чем все остальные, где-то, но в этом «где-то», разлитом над землёю, его интересовала прежде всего аэродинамика. Она его подвела и свергла на землю. Подниматься теперь придётся иным путём, но тут стоит Марио, и его небесная красота рождает абсолютно земные желания, уста же ведут на небо. Как во всём этом разобраться? В Марио, наверное, тоже много начал… Не была бы так ослепительна его кожа, было бы легче.

— Бессмертие души — первооснова любой религии. Без неё наша жизнь теряет всякий смысл, ибо ведёт в никуда.

— Почему же в никуда — сгодится на удобрения.

— Не надо забивать гвозди компьютером: это неудобно и, кроме того, для этого существует молоток. Люди, конечно, дрянь, но вы видите в них второстепенное, совсем несущественное, а ведь смерть многих может перевоспитать.

— У тебя на одно предложение приходится несколько мыслей. Почему ты считаешь людей дрянью?

— Это не я — это ещё Пушкин заметил. «Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей». Посчитайте тех, кто бомбил Югославию, и тех, кто её защищал. Посчитайте тех, кто советовал Иванишевичу уйти до Уимблдона 2001 года, и тех, кто в него верил. (Посчитай тех, кто с конца 2003 года долбил про конец твоей карьеры, и тех, кто надеялся на возвращение. Первых было больше, они оказались правы. А моё право — их не любить.) В магазине продаётся мясо, любой человек может его купить, но он предпочитает потратить в сто раз больше, достать ружьё, отправиться на охоту и убивать, убивать, убивать. Мало того: охота превращается в бизнес, на этом кормятся сотни других тварей. Находятся и ублюдки, которые этим восхищаются и живописуют прелесть убийства беззащитных созданий.

ОТЪЕЗД. Глава 7

— Ultima valigia — e poi tutto cambiera’…

— Проверь воду. Там же, наверное, стоит определённый артикль.

— Она закрыта. Тогда l’ultima…

— Я говорю про кран на трубе.

— Tra un minute me neandro’. Закрыла.

— Газ проверила?

— Да закрыт он. We’re leaving together…

— Оставь Темпеста Темпесту. Я не про вентиль, а про кран наверху.

— It’s the final countdown. Готово.

— Холодильник выключила?

— О боже, у меня уже цитат не осталось. Естественно, ещё час назад.

— Присядем на дорогу.

— Sono seduto на ultima valigia.

— Помолчи.

Минутная тишина.

— Ну поехали.

— Чемодан, вокзал, Израиль.

Спуск, машина, вокзал, платформа. Нет надобности описывать небольшую суматоху и посадку: кто их не знает? Оккупировав купе, Джина первым делом раздвинула занавески — созерцание прежде всего — и только потом вытащила кошелёк и упрятала чемоданы, чтобы наконец окончательно прилипнуть к окну. Жадным взглядом она поглощала всё то, что стояло за стеклом, пока поезд тоже стоял, и ещё более жадным — уходившее из поля зрения, появлявшееся в перспективе, нараставшее и исчезавшее вослед предыдущему под убыстрявшийся перестук колёс и чуть заметное покачивание состава. Джина часто думала не мыслями, а образами, для более эмоционального восприятия облекая их в любимые мелодии; в поездке же необходимость рисовать отпадала: картины вставали одна за одной, причём созданы были давно и чужой рукой, что для ленивой Джины было особенно ценно. Пусть творят другие, она будет лишь любоваться. И она любовалась, отстав от окна через полтора часа, когда мама уже две минуты стучала ложкой о стакан.

— Чай пить, бездельница. Вытащи бутерброды.

— Io e tu sul treno, che va*…

------------------------------
* Намеренное искажение текста. В оригинале:
«Chiudi le tende sul sole che scende tra noi,
E tu sul treno che va lassu’».
------------------------------

— Ты хоть здесь избавишься от своей мерзкой привычки?

Джина лукаво посмотрела на мать.

— Вагонные споры — последнее дело, когда больше нечего пить, — рассмеялась она ненадолго, потому что «Машина времени» навела её на грустные мысли: «Разговор в поезде» и остальной концерт были записаны на видеокассете между Ханни, поднимавшим к небу небесные же очи, и обзором Турне четырёх трамплинов 2001-02 годов.

— Бутерброды, бокал, студия, плац. Интересно, кто-нибудь подсчитал, из какого языка пришло в русский наибольшее количество слов?

— Во всяком случае, то был не Ханни, он вместо этого лопал колбасу.

— Худой намёк на жирное обстоятельство понят, — и, взяв кусок хлеба (всё-таки с сыром!), Джина поджала под себя ноги и вновь придвинулась к стеклу. Прямоугольник вообще оказывал на неё магическое действие, был ли он экраном телевизора, окном в квартире или тем же самым в поезде. Заветная ночь с белыми прожекторами ожидалась с особым нетерпением. Помимо удовольствия от созерцания, хотелось проверить, может ли прогнозируемая красивая реальность увести сознание от игры воображения, проецируемой только на внутреннее зрение.

— Интересно, а в Германии есть берёзки? Наверное, есть: есть же в Финляндии…

— Там карельские… При чём тут Финляндия? Это же не запад, а север.

— При Вилле Вало. Кусок Карелии мы оттяпали после войны, и Калевала осталась на нашей территории, являясь карело-финским эпосом и населённым пунктом одновременно. Злая старуха спрятала солнышко, то есть Ханни, в погреб. You’re my heart, you’re my soul. Надо его оттуда вызволить, — то ли Германия смешалась с Россией, то ли Ханни — с берёзкой, то ли «Modern Talking» — с «HIM», но Джина развернулась и протянула свои тонкие голени на противоположную полку, отпрянув от видов к воспоминаниям. — Ты помнишь, какие у Ханни мощные икры? Он их распрыгал на тренировках. У нас должны быть пряники. Те, маленькие и с джемом. Ой, смотри, к станции подъезжаем. Здорово, что темнеет пока рано.

Логика женщины — вещь относительная, но даже по сравнению с нею цепь рассуждений Джины была изуверством…

Пробуждения в ночи не последовало. Джина, верная своим привычкам, собиралась заснуть только на рассвете. Наталья Леонидовна мирно посапывала под одеялом. Приближалась полночь, отделявшая зиму от весны и соединявшая их на миг лёгким взмахом идеально лёгших одна на другую стрелок. Что это — воссоединение или раздел? Джина шаталась по проходу, беззлобно огрызавшись на заигрывания шедших навстречу мужчин, и останавливалась в тамбурах, чтобы выкурить очередную сигарету. То в одном, то в другом. Взад-вперёд по проходу. В этом должен быть какой-то смысл. Смысл — в более ярком сиянии звёзд и в слиянии живого с живым вдали от цивилизации и машин. А какая у Ханни машина? У него на стене висела фотография, что-то с картом, наверное, он любит машины, он же парень, а Джина их терпеть не может, она больше любит лошадей, если и глазеть на машины, то впереди у них должна быть опять-таки лошадь, тогда это «Феррари». Яркие звёзды, надо посмотреть расписание, оно должно висеть напротив купе проводников. Когда следующая станция? Ночные соревнования тоже ярко освещались прожекторами, тот чемпионат в Италии, на котором у тебя уже ничего не вышло. А я, дура, не догадалась смотреть это по ARD и ZDF, сколько интервью и сюжетов пропустила! Топай дальше, с незнакомыми мужчинами я разговариваю только в Германии. Сорок минут до остановки. Сорок минут созерцания с четырьмя сигаретами. Как вас зовут? Жаль, что не Вениамин, я бы переделала вас в Веника, сократила бы до Вена, а с Веном, то есть Свенам, позволено всё. Чёрт её дёрнул надеть мини. Не поняли? В следующий раз раньше возвращайтесь из вагона-ресторана. Указатели километров хорошо видны: не во всех купе погашен свет. Гудок, переходящий в почти что свист. Это, наверное, товарняк. Можно пересчитать вагоны. Сколько осталось до летней сессии?

ЧЁРНАЯ КОШКА В ТЁМНОЙ КОМНАТЕ, ЕСЛИ ТАМ ЕЁ НЕТ. Глава 1

— У вас один чемодан прибавился. Это ваши кассеты, Джина? Я уже забила такси, до выхода недалеко. В доме убралась, всё в порядке. А себе сняла такую хорошую квартиру, как-нибудь можете посмотреть. Прелесть, в деревенском стиле, горшки с цветами на подоконнике. Я не думала, что это такой большой город, представляла что-то маленькое, провинциальное. Ваш дом так удобно расположен, рынок под боком, супермаркет тоже. Погода потрясающая: тепло, сухо — настоящее лето, — тараторила Лолита, вертевшись на перроне.

— Шубушубушу, — проворчала в ответ Джина. Мало того, что ей пришлось подняться в такую рань, так и потом не доспать: возись с распаковкой чемоданов и проверкой аппаратуры, вызывай мастера, припоминай количество запущенных за два последних года каналов. Ещё и Марио с Ханни вчера перед сном куда-то сбежали, вместо них в голове вертелись обрывки воображаемой передачи, ужасающая малость оставшихся до конца сезона этапов и омерзительное чувство необходимости что-то делать. Надо его куда-то запихнуть и придавить подушкой — авось, и подохнет. Джина вытащила блокнот и ручку.

— Что ты там творишь?

— Вспоминаю ненастроенные каналы. У этого Лёни дурная привычка: назначит время, а потом опоздает на полтора часа. Надо всё скомпоновать и засунуть в первую сотню, чтобы нажимать две, а не три кнопки на пульте. Лолита, а ты чаем запаслась?

— Не только, я ещё и обед приготовила, и холодильник загрузила, и полки в кухне, и постель вытащила. У меня тут всё записано, сейчас покажу, — и Лолита полезла в сумку за своей бухгалтерией.

— Ой, только не сейчас. У меня здесь и адрес врача, и история болезни. Дома посмотрим, а то я всё перепутаю.

— Мам, накинь Лоле к зарплате за аврал.

Итак, аппаратура, мастер, каналы, обустройство, врач, история болезни. Всю эту дребедень надо облечь в высокие помыслы и переориентировать себя на земное. Несколько дней в этом режиме вполне можно протянуть. Но там закончится зима и не начнётся лето. Плохо.

Вечером, забыв о чемоданах, оставшихся внизу, в гостиной, Джина расхаживала по своей комнате. Она оставила её два года назад, когда он уже перестал выступать. Как выяснилось впоследствии, навсегда. Она вернулась сюда с тою же пустотой в сердце, которую и уносила. Безучастные к этому, в низинке перед её обителью поднялись новые дома. Одиннадцать лет назад она похоронила там свою собаку, теперь даже могилы не найти. С той зимы у матери начались проблемы с сердцем. Компенсированный порок оказался недостаточно хорошо скомпенсированным. Безучастные к собаке, матери и Ханни, росли деревья перед окном Джины. Скоро они закроют дорогу, на которую она смотрела двадцать лет назад. Иногда появлявшиеся на ней люди, хоть и шли с нормальной скоростью, виделись печально бредущими. Сколько метров отделяет дом от дороги? Полтысячи, километр? Всё застроено. Сектор асфальта метров в пятнадцать, открытый ранее для обзора, сузился втрое. Растущее зарево рдело над ней и значило что-то. Не осталось ныне даже яркого белого фонаря, подобного прожекторам из вчерашних картинок, ясно обозначавшего путь и его направление. Вместо него подвешен тусклый жёлтый. Растущее зарево… Издёвка прошлого. Тусклый фонарь, освещавший чужую дорогу, на которой уже ничего не разобрать, — вот что ей осталось. Двадцать лет назад она смотрела туда же. Яркий конус света вырисовывал ближайшую стену и прилегавший к ней кусок асфальтированного полотна, явно обозначал уклон дороги. По ней проезжала машина, несколько мгновений спустя её фары мелькали в другом просвете, гораздо правее. За этим просветом строились два многоэтажных дома. Стрелы кранов двигались весь день, очерчивали дуги, и в наступавшей синеве зимнего вечера их движения говорили ей что-то, она должна была это разобрать. Невозможно было, чтобы и эти дома, и эти краны, и этот фонарь бог воздвиг здесь просто так; Джина всматривалась часами, силившись понять, что же она должна была найти. Она была молода, у неё впереди было много времени, и она беззаботно тратила его на блаженство созерцания, думая то об очередной любви с экрана телевизора, то о прекрасном мальчике, встретившемся ей однажды на остановке. Она долго вспоминала о нём, долго-долго после того, когда поняла, что он был не из их района и, скорее всего, даже не из их города. Так, промелькнул перед ней, подарил свой прекрасный образ и исчез. Она не могла понять, хотя уже в четырнадцать лет нахватала кучу пятёрок и за Блока, и за исповедуемый им символизм, и за свои сочинения о силе и могуществе любви. Ей надо было связать символизм, любовь и дорогу в единое целое, тогда всё становилось понятным. Дорога была чужой, но драгоценной жизнью, которая её не касалась и проходила в отдалении. Фонарь освещал эту дорогу, светив и ей; у этой дороги было продолжение, у драгоценной жизни было будущее, оно угадывалось в последующих просветах. Но просветы закрыли дома, будущее уничтожили обстоятельства и люди, которые их возводили, и, конечно, бог, который это позволил. Свет иссяк. То ли лампа перегорела, то ли фонарь, не вписавшись в планы застройки, был снесён, то ли метко запущенный камень оборвал его жизнь. Его попытались заменить, но единственным результатом усилий стала эта жалкая слабая лампочка. Дорога превратилась в крошечную, никого не занимавшую тропку, и только Джина, верная прошлому, пьёт горечь воцарившихся мрака и безверия. Скоро деревья вырастут ещё выше и навеки разлучат её с далью неведомой судьбы.

Джина отошла от окна и тут же ощутила усталость прошедшего дня, навалившуюся на плечи. Надо принять ванну, но нету сил. Она пыталась воскресить прошлое, найти что-то, в чём не было места нынешним чувствам, в чём ему не было места, в чём намёка на него не было. Но это «что-то» разворачивалось и, как стрелка компаса, неуклонно выводило на него. Так же не должнобыть. Она смотрела на эту дорогу два десятка лет и ничего не могла понять. Стоило же отождествить его с этим путём — и всё становилось ясным, выкристаллизовывалось в суть. Старые указатели домов на старых улицах символизировали его же. Ни мгновения без него, ни мгновения, не относившегося к нему, не было в её жизни. И, чем менее его оставалось в реальности, тем более властно распоряжался он чужой жизнью, захватывая в ней всё более и более отдалённое, не оставляя ни клочка без себя. Умерший для всех, он жил в ней, изматывая её ежечасно — за всех, кого он уже не мог волновать. Он топил и переводил в символы прошлое, когда-то бывшее для Джины реальностью, он гнал от неё реальность нынешнюю, он перечёркивал её будущее и обращал всю её жизнь и всё её время в поклонение и служение призраку. Он избрал её и отыгрывался на ней. Неизвестно за что. Не зная, что творит. Она-то думала, что это не может продолжаться вечно. Она-то думала, что это закончится в прошлом году. Теперь она понимает, что это вообще не закончится. Вся её жизнь изначально предназначалась ему. Но осознание этого вносило только лишь бестолковщину. Зачем, во имя чего, кому это нужно? Ни ему, ни ей, это ясно. Бог творит что-то на небесах и за её родинки на левой щеке путает несчастную Джину в неисповедимости своих путей…