Олли. За закатом рассвет

Часть 1. Глава 1. Настоящее

Сквозь сон я ощутила холод. Рука сама потянулась искать одеяло, но пальцы только скользнули по простыне – пусто.

Пришлось открыть глаза.

Мое одеяло лежало на Кайле. Он спал на боку, подмял его под себя, зажал коленями, даже во сне не желая делиться. Муж, с которым мы живем десять лет, а знакомы и того больше – пятнадцать. Срок, чтобы изучить человека вдоль и поперек. Но только не Кайла.

Я улыбнулась. Нехорошо так. Зло. И губам стало больно – они пересохли.

«Как же ты меня бесишь».

Не из-за одеяла. А из-за того, что за пятнадцать лет он так и не запомнил простых вещей. Что я просыпаюсь от холода и не могу уснуть. Что летом пью чай без сахара, а зимой кладу две ложки. Что люблю тишину, а он вечно создает шум.

Что я… какого черта я думаю об этом в пять утра?

Я свесила ноги с кровати и просидела так несколько минут, глядя, как за окном едва начинают сереть крыши соседних домов. Потом посмотрела на Кайла. Его лицо во сне было спокойным, даже красивым – те же черты, что пятнадцать лет назад заставили мое сердце биться чаще. Сейчас оно молчало. Розовые очки давно слетели, разбились, и стекла кто-то вытоптал в пыль. Этот кто-то сладко спал, завернутый в мое одеяло.

Кайл не хороший и не плохой. Он просто такой, какой есть. И я такая, какая есть. Бабочки из живота улетели, и с ними исчезла охота на компромиссы. Наш дом стал нейтральной территорией, где каждый тихо ведет свою войну.

Я не хотела быть стервой. Но в какой-то момент стало невыносимо быть удобной. Просто захотелось стать собой. Но собой я не стала, а превратилась в ту, про которую говорят: «Сама виновата, вот поэтому муж и ушел». Мой не ушел. Но и со мной не был. Мы спали под одним одеялом, и все.

И самое интересное: мне было плевать, засматривается ли он на других женщин. Я на себя-то забила – что уж там про Кайла. Оправдываю? Вернее, говорю фактами.

Но я очень хорошо помню тот момент, когда что-то сдвинулось. Когда регулятор с отметки «хорошая жена» переполз на «женщину, которой все равно».

Моя первая беременность. Единственная. Несостоявшаяся.

Он сказал сделать аборт. Спокойно. Рассудительно. Глядя не на меня – в окно. Где-то внутри тогда щелкнуло. Но поняла я это поздно. Когда все было кончено. Когда я согласилась.

А ведь это должна была быть дочь. Ей было бы десять. Столько же, сколько лет нашему браку.

Я снова посмотрела на Кайла и вышла из комнаты. В груди что-то сжалось – то самое место, где должна была быть она. Пустота имела вес. Я тащила ее на кухню, как чемодан без ручки.

На кухне поставила чайник, уставилась в окно, где над серыми крышами поднималось бледное солнце. Пальцы машинально взяли банку с растворимым кофе. Потому что нет сил возиться с туркой. Все равно потом забегу в кофейню за нормальным.

На колени запрыгнул Наполеон – белый, пушистый, наглый. Он совсем не ручной и ластится, только когда миска пуста. Прямо как муж. От этого сравнения стало не по себе.

– Жди Кайла, – я скинула кота. – Он покормит.

– Мя-а-а, – возмутился он, глядя на меня с укором.

– Ладно. Сейчас что-нибудь соображу. Только не ори.

Как же меня раздражает этот противный голос. Не то чтобы я ненавижу животных – бесит конкретно этот кот. Потому что его принес Кайл.

Налила молока, накрошила колбасы. Он впился в миску, забыв про меня. Я смотрела на его урчащую спину и думала: вот и вся любовь – пока ты кормишь.

В ванной мельком глянула в зеркало и отвернулась. Темные круги под глазами, волосы, завязанные в небрежный хвост, никакого маникюра, никакого макияжа. Серая мышь. Меня это устраивало. Меньше внимания – меньше забот. Кайл давно потерял ко мне интерес как к женщине. Так же, как и я к нему.

Офис был в часе ходьбы. Я решила идти пешком – хотелось подумать. О жизни, о себе, о том, что ждет дальше. Надела наушники, спрятала под волосами. Волосы сегодня не завязывала – просто распустила и пошла. Оставила только резинку на запястье. Как напоминание об утре.

Очередной трек про любовь. Я в нее уже не верю, но слушаю. Это так на меня похоже – жить вразрез со своими принципами. Наверное, где-то в глубине души надежда еще тлела. Иначе зачем слушать?

Офис виднелся издалека – серая коробка с тонированными стеклами. Как же я ненавижу это место. Почему я здесь работаю? Платят много, начальство уважает – больше причин нет. Но этих, кажется, достаточно.

Есть еще одна причина – та, которую я не озвучиваю. Страх. Страх выйти из зоны комфорта, где все знакомо, где не надо ничего менять. Мне удобно быть такой, жить так. Если я поменяю хоть что-то, мой привычный мир даст трещину.

Перед офисом я свернула в знакомую кофейню. Маленькая зона комфорта – здесь я не изменяю себе. Надо же за что-то держаться.

– Шоколадный капучино, большой, пожалуйста, – я зевнула, прикрыв рот рукой.

Бариста взбивал молоко медленно, со сноровкой художника. Я смотрела, как поднимается пена, и думала: вот он, мой утренний ритуал. Единственный, который я себе позволила. Опоздаю? Ну и что. Черт возьми, мир подождет, пока я возьму себе кофе. И эта назойливая Джан – тоже.

С бумажным стаканом в руке, согревая ладони, я подошла к стеклянным дверям.

– Ола! – знакомый голос ударил со спины. – Ола!

Я обернулась. Мару стояла с недовольной гримасой, но глаза смеялись. Она выглядела сногсшибательно: красная юбка-солнце, черные шпильки, белая блузка с декольте. Легкий макияж, уложенные кудри. Мару – двадцать пять. Я до сих пор не понимаю, зачем ей в подруги такая, как я. Рядом с ней я всегда чувствую себя ущербно. Но молчу – чтобы не обидеть ее и себя заодно.

Вытащила наушники, стакан придерживая локтем.

– Привет, Мар. Музыку слушала, прости.

– Ты распустила этот свой хвост, – она приподняла мои волосы, и те упали на плечи. – Это хорошо. Теперь бы тебя накрасить… – сморщила носик, глядя на мой стакан. – И кофе опять из «Лаванды»? Там же очередь с утра!

Я пожала плечами. В лифте, среди накрашенных кукол, я чувствовала себя главной безвкусицей.

Глава 2. Прошлое

В этот день я отпросилась с работы пораньше. Сказала – голова болит. Врать не пришлось – от волнения кружилось все внутри и слегка подташнивало.

Забежала в кондитерский, взяла большой торт с кремовыми розами. Кайл такие любил. Я – нет. Но разве это важно?

Шампанское – хорошее, мы уже не студенты. И розовые стикеры зачем-то купила. Дурацкая идея – я знала. Но остановиться не могла.

По дороге домой я смотрела на этот розовый прямоугольник и думала: почему розовые? Срок был маленький, я не знала, кто там. Но была уверена – дочь. Почему-то розовый.

Дома зажгла свечи. Руки дрожали. Не только они, я вся. Поставила два бокала. Надела темно-синее платье – то самое, с вырезом, под которым он любил проводить пальцами. От этой мысли я улыбнулась. Волосы уложила, оставила распущенными. Подкрасилась. Стояла перед зеркалом и улыбалась своему отражению, как дура. Уже скулы болели от напряжения.

– Олли, ты будешь мамой.

Сказала вслух – и сама испугалась. А потом засмеялась. Страшно и сладко одновременно.

Кайл пришел в одиннадцатом часу. Хмурый, усталый. Пиджак даже не повесил – бросил на спинку стула, и я сразу поняла: у него проблемы. А я здесь с тортом, со своими дурацкими стикерами и радостью, которая сейчас явно не вовремя.

– Что празднуем? – спросил он, даже не глядя на стол.

– Есть повод.

– Повод?

Я отрезала кусок торта. Руки дрожали, нож ходил ходуном. Из крема торчал розовый стикер – я полчаса рисовала эту малышку. Голова кружочком, руки палочками. Смешно. Господи, как смешно. А мне ведь не восемнадцать.

– Олли, это что? – он наконец посмотрел на стикер.

– Открой.

Он развернул. Смотрел долго. Слишком долго. А потом поднял на меня глаза.

Сначала я ничего не поняла. Растерянность – это нормально, я и сама растерялась, когда тест показал. Но потом он понял. И в его глазах появилось что-то другое. Не радость. Не удивление. Что-то тяжелое, чужое.

Ужас.

Мы молчали. Слишком долго молчали. А я не могла больше ждать.

– Ты будешь папой, – выдохнула я.

Улыбалась. А внутри все оборвалось. Потому что он не улыбнулся в ответ.

Он встал. Медленно, будто под водой. Вышел из-за стола, подошел к двери и вышел. Не сказав ни слова.

Я осталась одна. Смотрела на его нетронутый бокал, на свечи, на торт, который начал оседать под собственной тяжестью. И ждала.

Минуты тянулись. Потом часы. Свечи догорели. Шампанское выдохлось. Я сидела в темноте, обняв колени, и смотрела в одну точку.

Потом взяла его бутылку. И выпила. С горла. До дна.

Он вернулся под утро.

Я услышала, как щелкнул замок. Этот звук врезался в тишину, как пощечина. Потом шаги в коридоре – тяжелые, пьяные. Он споткнулся о мои туфли, те самые, что я скинула вчера, когда прибежала счастливая и уставшая от собственной глупости. Выругался. Тихо, матом.

Я сидела на кухне. Все еще в том же темно-синем платье, которое выбирала специально для него. Волосы растрепались, тушь, наверное, потекла, но мне было плевать. В руке – пустая бутылка из-под его шампанского. Я допила ее часа три назад. Или четыре. Я сбилась со счета.

За окном серело небо. Город просыпался – где-то лаяли собаки, где-то хлопнула дверь машины. Нормальные люди начинали свой день. А я сидела в темноте и ждала, когда войдет муж.

Он вошел.

Я подняла глаза. И замерла.

Рубашка на нем была та же, в которой он ушел вчера. Белая. Дорогая. Я ее гладила позавчера, стоя у доски, и думала о том, как мы будем стареть вместе. Но сейчас на воротнике, у самой шеи, цвело пятно. Ярко-малиновое. Чужая помада.

Я смотрела на это пятно и чувствовала, как внутри что-то отмирает. Не с болью – тихо, беззвучно. Просто перестает быть.

Странно. Раньше думала: буду кричать, устраивать истерики. А я молчала и делала выводы, а еще размышляла. Будет ли он оправдываться, когда проснется? Изменит ли свое решение? Скажет ли «извини»?

Но он даже не посмотрел на меня. Даже не взглянул. Скинул туфли посреди коридора, прошел в спальню, рухнул на кровать. Через минуту я услышала храп.

Я перевела взгляд на стол. Там стоял бокал – тот самый, из которого я хотела с ним чокнуться. Я опрокинула его час назад, когда вставала за бутылкой. Он упал и разбился. Осколки валялись на полу – острые, прозрачные, красивые в своем равнодушии.

Я смотрела на них и думала: вот так и я. Острая. Прозрачная. И никому не нужная.

Потом перевела взгляд на окно. За стеклом серело утро. Город просыпался, люди пили кофе, слушали радио, строили планы. А я сидела в темноте, в том же платье, с пустой бутылкой в руке, и смотрела в одну точку.

Мир не рухнул. Он просто остановился.

Проснулся он поздно. Вышел на кухню бледный, с тяжелой головой. Налил воды. Пил медленно, глоток за глотком, стоя спиной ко мне.

– Кайл.

Не обернулся.

– Кайл. Поговори со мной. Пожалуйста.

Поставил стакан в раковину. Громко, но тот не разбился. Обернулся. Лицо – помятое после сна, слегка отекшее. Мне стало его жаль.

– О чем нам говорить, Олли?

Голос спокойный, равнодушный. Как будто я спросила, что на ужин. Это всего лишь чья-то жизнь.

– О ребенке! – закричала я. – О нашем ребенке! Ты ушел, ты всю ночь…

– Я был в шоке. Мне надо было подумать.

«А я не была?»

– Всю ночь думал? – голос дрожал. – С чужой помадой на воротнике?

Он промолчал. Даже не посмотрел на воротник. Просто стоял и молчал.

Потом его взгляд скользнул по моему животу. Быстро. Холодно. Как по мебели.

– Мы не готовы.

Я смотрела на него, как ребенок, которого обманули. Он не обещал. Я сама решила, что ему это нужно. Не нужно.

– Что?

– Денег нет. Квартиры нет. Ты карьеру начала. Я – тем более. Это… несвоевременно.

Каждое слово падало в тишину. Камень за камнем. А я ходила и собирала.

– Мы справимся, – сказала я. Сама не веря. Но пытаясь. – Люди справляются. Вместе.