Ольга. Огонь и вещая кровь

Огонь

Пролив Боспор Фракийский, Греческое царство

Громады облаков неподвижно стояли в небе. Ладейные носы взрезали зеленовато-голубую морскую гладь, осколки брызг взмётывались из-под тысяч вёсел. Ворсистым аксамитовым[1] покрывалом окутывала густая зелень обрамлявшие берега скалы.

Одиннадцатого числа летнего месяца июниуса — так греки называли кресень — ладейная рать князя Киевского достигла пролива Боспор Фракийский[2].

Знаменитый пролив — в обычную пору стремительный как река и, вместе с тем, по-морскому беспокойный, ныне был удивительно тих. Лишь встревоженные явлением нежданных пришельцев чайки с клёкотом носились вдоль берегов.

Летом на Боспоре обыкновенно дул северный ветер. Он наполнял паруса кораблей, идущих в сторону Царьграда. Однако в день, когда ладейная рать Игоря Рюриковича, сверяя направление с башней маяка на западном берегу пролива, вошла в устье, ветер улёгся. В другой раз это обстоятельство стало бы досадным, но сейчас не имело значения. Паруса невозможно было поднять, потому что в преддверии битвы мачты сняли почти на всех кораблях, кроме ладей тысяцких. Цветные стяги на них служили указателями войску.

В большинстве своём скреплённые не железными гвоздями, а сшитые вицей[3] русские ладьи и без парусов шли легко, без напряга. Теченье, направленное от Греческого моря[4] к Пропонтиде[5] плавно несло русское морское войско по кровеносной жиле Греческой земли к самому её сердцу — Царьграду-Константинополю.

Стоявший на носу ладьи Свенельд, щуря и прикрывая ладонью от солнца глаза, всматривался в берега, узнавал знакомые прежде места. В свою бытность дворцовым стражником ему случалось охранять греческих царедворцев, которых поручения василевса порой вынуждали отправляться в разные боспорские порты водным путём. Последний раз воевода был на Боспоре шесть лет назад — сопровождал сурожан на службу к грекам. И вот впервые он шёл в Царьград не как наёмник, а как завоеватель.

— Вода точно лазоревого шёлка отрез! — донёсся с кормы восхищённый возглас Кудряша. Для него этот морской поход был первым. Воевода решил натаскать сообразительного сотника в морском деле и поставил его помогать кормчему. — И такая лепота кругом! Будто в Ирии небесном!

— Тьфу на тебя! — ругнулся кормчий. — Накликаешь…

— С нами же воевода! А значит, Стрибог нам в помощь. Как в Пересечене! — беспечно отозвался Кудряш, но всё же сплюнул и постучал костяшками пальцев о борт.

— По лбу своему бестолковому постучи… — проворчал кормчий. Седовласый опытный варяг-варн Пчёла был кормчим у Свенельда с тех самых пор, когда будущий воевода, завершив службу в Царьграде, впервые возглавил собственную ладейную дружину. — Здесь тебе не Стрибога, а христианского бога царство. А прежде Христа иные боги правили… И довольно болтать и глазеть. До боя считаный миг. Греки уж, верно, узрели нас… из своего Ериона[6]. То самое узкое место на Суде, — пояснил кормчий, назвав Боспор на русский лад греческим словом, в переводе на славянскую молвь означавшее «ров», «канава»[7]. — Тамо, по всему, и встретят… — Пчёла бросил быстрый взгляд на каменную крепость, что возвышалась на скале над выступавшим в пролив мысом.

Желая получше рассмотреть вражеские корабли, Кудряш перешёл на нос ладьи и встал рядом со Свенельдом и Фролафом.

Русская ладейная рать шла ровными рядами. Возглавляли войско самые опытные мореходы — сурожане, приморская русь — с левого крыла — из Русии на Дону, с правого — из Русии на Куфисе[8] под предводительством яса-полукровки Фудри. Ладьи Фудри прикрывали дружины княжича Олега. Рядом с княжичем справа и сзади следовали дружины его дядек — Кареня и Турдва. Сводные братья князя Киевского самолично вели своих воинов в походе. На левом крыле, с восточной стороны пролива, вслед за сурожанами располагалась часть войска Червонной Руси. Собственные силы червонных князей находились на правом крыле в конце войска, вперёд же воевода Карша выставил отчаянных удальцов, нанятых за серебро князей Плеснеского и Стольского. Свенельд с дружиной и варягами шёл за ними. К ладейной рати воеводы примыкали: справа ладожане, сзади — касоги, плесковичи и затем, растянувшись почти на полверсты, киевляне, новгородцы и смоляне.

Корабли греков ждали ладьи в том самом месте, о котором сказал кормчий. У мыса с восточной стороны пролива. Здесь Боспор-Суд сужался, а из крепости Иерон, построенной на гребне скалы, хорошо просматривался вход в пролив.

Все хеландии[9], иначе называемые дромонами, за исключением трёх срединных, стояли к русской рати боком, насколько это было возможно, загораживая проход в среднюю часть Боспора.

— Ничего себе плавучие терема! — воскликнул Кудряш, присвистнув от удивления.

Греческие корабли впечатляли. У них было по пятьдесят вёсел с каждой стороны, расположенных двумя ярусами — на верхней и нижней палубе. Воины и гребцы действовали независимо друг от друга: гребцы сидели на вёслах — по двое на каждом, бойцы стояли на расположенных на носу и на корме площадках-башнях и на боковых галереях. Ладьи же имели до десяти вёсел с каждого борта и несли тридцать-сорок воинов-гребцов.

— Второго ряда дромонов вроде не видать… — задумчиво сказал Фролаф и покосился на Свенельда. Тот кивнул. Греческих кораблей было до смешного мало.

— Ты воевода сказывал, что у них сотня воёв и две сотни гребцов на каждом струге… — пробормотал Кудряш. — А стругов у греков… полтора десятка. Стало быть у нас… — Кудряш напрягся, пытаясь посчитать, — кратный перевес… — постановил он, не одолев быстрого подсчёта. — Они и впрямь думают осилить нас столь малым числом?

КАРТА

Отступление

Пролив Боспор, Греческое царство

Лишённая гребцов, влекомая лишь течением, ладья Сибьёрна двигалась в сторону Иерона. Несколько безжизненных человеческих тел, утыканных стрелами и копьями, висело на бортах. Хеладий с дальнего от Свенельдова струга бока дыхнул огнём. Пламя попало на воду и оттуда перекинулось на край ладьи Сибьёрна. Из-под носа зачадил дым. Огонь норовил разгореться.

На корме у руля стоял гридень. Одной рукой он прижимал к лицу завёрнутый край рубахи, закрывая нос и рот от дыма, второй, бросив кормило, отчаянно размахивал. Свенельд узнал Эгиля, исландского скальда.

— Сибьёрн?! — крикнул Свенельд.

Эгиль кивнул и указал рукой куда-то внутрь ладьи.

— Жив?! — Горло перехватило, и выкрик вышел хриплым. Свенельду вдруг показалось, что он опоздал. — Жив?! — повторил воевода на северном языке.

Эгиль бурно затряс головой. По взгляду исландца Свенельд понял, что тот улыбнулся. Воевода облегчённо выдохнул.

Обойдя горящие ладьи и пятна, они приблизились. Свенельд перешёл на нос и, забравшись на скамью, заглянул в ладью Сибьёрна. Молодой ладожанин лежал у кормы, а рядом с ним совершенно вымокший, вымазанный в крови, без кольчуги и шлема, с замотанной тряпкой нижней половиной лица, сидел Сигфрид. Хёвдинг привязывал ладожского наследника верёвкой к куску деревянной обшивки, вырубленной из борта ладьи. Глаза Сиби были закрыты, но он находился в сознании. Даже через накрывавшую его нос и рот тряпицу было понятно, что он, стиснув зубы, терпит боль, стараясь не стонать.

— Свенельд! — воскликнул Сигфрид, вскочив на ноги и устремив на воеводу вспыхнувший надеждой взгляд.

— А ты ждал валькирию? — не удержался Свенельд от неуместной колкости. Впрочем, может, и уместной — Сигфрид сорвал повязку и расплылся в улыбке неподдельного счастья.

— Что с Сиби? — озабоченно спросил Свенельд.

— Стрела попала в бедро и в руку. Я уже перевязал. Греки били сперва стрелами и камнями. Напоследок плюнули огнём. Отингир[1] не может идти, мы думали, что выберемся в море, если ладья загорится, и будем держаться на воде, сколь сумеем, — Сигфрид указал на кусок дерева.

— Ярл… Воевода… — простонал Сибьёрн, открыв глаза.

— Мы бросим сходни. Подни́мите на них Сиби. Потом перелезете сами.

Сибьёрна и прочих раненых переместили на ладью Волева. Затем туда же перебрались Сигфрид и Эгиль.

— С тобой-то что случилось? — Свенельд указал пальцем на сочащуюся по виску хёвдинга кровь.

— То — не беда! Камнем задело, когда я снял шлем, прежде чем прыгнуть в воду, — отмахнулся Сигфрид. — Моя ладья сгорела. Мой меч на дне морском! Я бросил своих раненых людей! То — беда! — с горечью воскликнул хёвдинг. — Проклятый огонь! Эгиль помог мне снять брони. Сам-то он железа не носит. Мы нырнули, доплыли, забрались… Только чтобы помочь Сиби, — мешая северную и славянскую молвь, объяснил Сигфрид и зашёлся кашлем. Свенельд впервые видел ладожского воеводу таким потерянным.

Отход на восток дружин Свенельда, касогов и плесковичей и разгром ладожан открыл хеландиям путь к ладейной рати киевлян. Пока правое крыло греческой флотилии жгло русские струги вдоль западного побережья, левое крыло, решив не преследовать, как и полагал Свенельд, отступавшие на восток дружины, устремилось по свободному участку моря к середине пролива. Греки явно затеяли взять в полукольцо хорошо видимый корабль князя Киевского и прикрывавшие его ладьи, отрезав им путь к отступлению на восток и на север. Пути же на юг и на запад были закрыты заслоном огня и пеленой чёрного дыма. Сейчас даже сами греки, пожелай они того, не смогли бы вернуться к Иерону. И потому они неотвратимо шли вперёд, осыпая стрелами и камнями, нанося огненные удары.

— Нацелились на киевское войско! — пробормотал Волев.

— Ветер поднимается, чуешь? — спросил Свенельд.

— Чую, — кивнул варяг. — С полудня[2] дует, чтоб его. Грекам в помощь.

— С межи полудня и заката[3], — уточнил Свенельд и налёг на рулевое весло. — Поворот направо! Идём вон к той ладье! — велел он гребцам, указав на ладью Асвера.

— Ещё чего-то затеял, воевода? — спросил варяг настороженно.

— Нагостился я у тебя, Волев. Пора и честь знать. На другом струге кататься стану, — хмыкнул Свенельд, убрав руку с рулевого весла. Любезным жестом он предложил варягу вернуться к кормилу. Волев сделал знак кормчему, и тот занял место у руля.

— Ты, воевода, того… Не серчай на меня… — пробурчал варяг. — Я ж не трус какой… Оторопел малость сперва… Но ты в разум привёл. Может, и дальше на что сгожусь? Я готов. Приказывай.

— Я не серчаю, — отмахнулся Свенельд. Взор воеводы задумчиво и оценивающе блуждал по водам пролива. На Волева он не смотрел. — Такая невидаль приключилась... Не ты один оторопел, вся рать побежала, — воевода качнул головой в сторону устья Боспора. Казавшиеся из-за удалённости щепочками среди волн, ладьи из крайних рядов войска — часть киевского войска, новгородцы, смоляне и дружина Червонной Руси, рассеявшись по проливу, уходили в сторону Греческого моря. Над некоторыми ладьями реяли паруса. — Трусом я тебя не считаю. Но со мной идти не надобно. Теперь твоя забота — Сиби сберечь. За него головой отвечаешь. Понял? — Свенельд удостоил варяга хмурым взглядом, и тот кивнул. — Чаль к берегу. Я нагоню. Сумеешь подойти к наволоку?

В монастыре

Восточное побережье Боспора, бухта между поселениями Иерон и Мокадион

Пчёла привёл дружины Свенельда, плесковичей Войгаста, касогов Гумзага и уцелевших наёмников червонных князей в маленькую бухту, лежащую между скал. Позже туда же причалил струг Волева с Сибьёрном, а потом ладьи с князем Киевским и Свенельдом.

Выслушав донесение о том, что было обнаружено в округе – более всего Свенельда волновали вражеские засады, и их к счастью обнаружено не было – воевода задумался о том, что делать дальше. Надо было посылать людей на побережье Греческого моря – разыскивать остальное войско – и на юг, в сторону Царьграда. Ведь где-то там находились сурожане. Свенельд размышлял, как отправить разведчиков – по морю или по суше.

Чёрный дым, поднимавшийся над Судом-Боспором, был хорошо виден с места их стоянки. Там всё ещё догорали попавшие под огненный шквал русские ладьи. Этот огненно-дымный заслон хеландии не станут преодолевать. Пройдёт время – обломки потонут или догорят или будут унесены течением в сторону Царьграда. И тогда греки, изгнав ладейную рать, вернутся.

Свенельд был уверен – греки займут прежнее местоположение – сужение пролива подле Иерона. Он при наличии малого числа кораблей так бы и поступил. Встал бы там, чтобы не впускать врага. Если и пытаться пройти узкое место – то делать это надо прямо сейчас. Да, огонь ещё пылал в проливе, а черный дым разъедал глаза, носы, глотки. Но двигаясь цепочкой вдоль берега, они бы сумели миновать опасные места. Плоскодонные ладьи в отличие от имевших глубокую осадку хеландий были способны идти по мелководью.

Этот замысел так и свербел в голове Свенельда. Он раздумывал над ним за миской ухи, сваренной гриднями из свежевыловленной рыбы, и ломтём хлеба, найденного в доме кого-то из местных.

Краюху принёс ему сынок Истра. Черноглазый мальчуган сидел поодаль, прямо на песке. Он вообще был удивительно молчалив и исполнен готовности услужить, чем напоминал Свенельду самого себя в его возрасте. Во время боя Дохша был на крайней из ладей Свенельдовой дружины. На берегу он почти не отходил от воеводы, хотя Свенельд и позволил ему быть рядом отцом.

Недалеко от наволока располагалась рыбацкая деревушка. Сейчас она обезлюдела. Жители, увидев приближение непрошенных гостей, поспешили скрыться. В скромных лачугах рыбаков удалось разжиться полезными вещами. Кто-то из гридней бросил клич – идти искать более богатую добычу, но Свенельд запретил покидать берег. Слишком зыбким было их нынешнее положение, слишком многое требовалось сперва обдумать.

Он бы дерзнул, непременно дерзнул пробраться за Иерон… Сам бы пошёл, не будь он в ответе за целое войско. Немного тревожило осознание того, что когда греки встанут дозором у Иерона, они не только не позволят зайти за заветную черту, открывавшую путь к Царьграду, но и сделают всё, чтобы не выпустить обратно тех, кто уже сумел её пересечь. С другой стороны, сурожанам всё равно придётся как-то возвращаться. Знать бы, скольким из них удалось уцелеть? Он, конечно, разыщет их и выяснит, но драгоценное время будет упущено.

И ведь имелся князь Киевский – настоящий, а не временный глава войска. Такие решения не пристало принимать без него. Вот только способен ли князь, мучимый болью и хворью, принимать решения?

Будто спеша ответить на этот его вопрос, к Свенельду подошёл Любояр. Всё время после схода на берег Любояр находился при князе. Игоря положили в одной из опустевших хижин. Все смыслящие в лечбе гридни собрались подле него. Там же – в других рыбацких лачугах разместили и прочих раненых – Сибьёрна и ладожан, Ивора и киевских гридней, воинов из наёмного войска червонных князей.

– Надобно поговорить, воевода. – Любояр остановился подле сидевшего на днище перевёрнутой греческой лодки Свенельда.

– Присаживайся, Любояр. Уху будешь? – предложил Свенельд, краем глаза заметив, как с готовностью вскинулся Дохша.

– Благодарствую, воевода. Поснедал уже, – Любояр опустился рядом. – Князя силились накормить… – добавил он со вздохом.

– Не ест?

– Нет, – ответил Любояр, вновь вздохнув. – Не принимает нутро пищи. Князь плох. Кроме ранения в руку и сотрясения головы, у него, похоже, сломана нога… И у него обожжена половина груди, плечо, лицо, ладони. Его терзает огневица. Ни масло из олив, ни греческая сметана из домов здешних смердов ему не помогут. Князю требуется иная лечба… – Князев соглядатай искоса посмотрел на воеводу.

Свенельд отправил полную ложку ухи в рот, закусил хлебом и, неспешно прожевав, спросил:

– От меня ты чего хочешь?

– Нужен местный лекарь с местными снадобьями. Греки умеют лечить.

– Где ж такового взять? – Свенельд вопросительно приподнял бровь.

– Неподалёку есть храм. Монастырь – так называют греки обиталище своих жрецов...

– Я знаю, что такое монастырь, – нетерпеливо перебил Свенельд. – Ты, верно, говоришь про тот, который на скале над берегом, к северу от нас?

– Да. Монастырь святого Михаила. До него одна-две версты. Я слыхал, что тамошние монахи – умелые лекари. Этот святой Михаил и сам великий целитель, бывало, снисходивший к смертным. Надобно отвезти князя туда.

– Ты веришь, что Христов святой исцелит язычника, пришедшего разорять землю христиан? – усмехнулся Свенельд. – Скорей уж покарает…

Архистратиг

Западное побережье Боспора

Миновав Иерон, ладьи под началом сурожского вождя Фудри пошли к первому удобному для причала берегу на западной стороне Боспора. Надо было пополнить припасы и отправить людей на разведку. К восточному берегу с теми же намерениями направилась вторая часть сурожан, под руководством двоюродного брата Фудри, Алвада.

Вновь спасённый сурожанами Олег находился на струге самого Фудри. Княжич был ранен стрелой в руку – легко, стрела прошла по касательной, содрав кожу; и мелким камнем в голову – шлем смягчил удар, камень лишь оглушил Олега. На сей раз княжич уже не так переживал ранения, как в первый раз. В нынешних обстоятельствах подобный урон можно было считать, если не удачей, то мелочью, не достойной внимания.

Пытаясь отвлечься от тошноты и головокружения, Олег рассматривал приближавшийся берег. Светло-жёлтые домики выглядывали из пышной зелени холмов. Посредине посёлка раскинулся дивный терем с узорчатыми черепичными куполами, увенчанными крестами. Олег видел христианские храмы ранее, но столь значительный – впервые.

– То лишь начало Суда. За Иероном прячется вся краса и богатство Греческого царства, – усмехнулся Фудри, заметив взгляд княжича. – И чем ближе к Царьграду, тем больше.

Внук Гудти имел весьма необычную внешность, явившуюся плодом смешения кровей его разноязыких предков – болгар, ясов, касогов, славян. Это впрочем, (так же как и его ясское имя) не мешало Фудри называть себя приморским русом. Славянская кровь проявилась в Фудри светлыми волосами, а степная – узковатым разрезом тёмных глаз и широкоскулым смуглым лицом. По обычаю присурожских народов Фудри носил длинные усы, серьгу в ухе, а его голова была обрита – одна лишь пышная прядь пшеничного цвета свисала с темени. Многие из сурожан верили в Христа, но Фудри оставался язычником, и почитал одновременно ясских и славянских богов. С недавнего времени он вроде как приходился киевскому княжичу роднёй. Олег, надолго расставшийся с княжной Аминат, взял себе в Сурожской Руси ещё одну жену, сводную сестру Фудри.

Ладьи причалили, соглядатаи разведали окрестности. Не обнаружив вражеских засад, сурожане сошли на берег и стали рассеиваться по посёлку. Те из них, кто исповедовал христианство, устремились в богатые дома. Подобные Фудри язычники отправились изымать храмовое добро. Христианских жрецов при этом не убивали и не калечили. Так, не мудрствуя лукаво, сурожане разрешали противоречия в вопросах веры и обогащения.

Три отряда Фудри намеревался послать в разведку: на юг – морем, на запад и север – сушей.

– Фудри, не гоняй пешцов вдоль берега. Дай мне ладью, я спущусь к Иерону и погляжу, что там да как, – попросил Олег.

– Я вытащил тебя из пекла, а ты хочешь назад? – хмыкнул Фудри.

– Я не полезу в пекло. Я бы и сам пошёл горой[1] да тяжко – голова трещит.

– Там всё в дыму. Ты не подойдёшь.

– Ветер поднялся, разве не чуешь?

– Ветер поднялся, – подтвердил Фудри насмешливо, всем своим видом показывая, что уж такой-то бывалый моряк, как он, не мог того не заметить. Он не хотел отпускать княжича, дело было лишь в том.

– Дым снесёт… Я только гляну… – Олег опустил глаза. – Вдруг кто из моих людей уцелел. Да и дядьки были на правом крыле…

Ушлый Фудри относился к нему не как к вождю или хотя бы к соратнику, а как к рождённому в рубашке баловню судьбы, вся ценность которого заключалась в его влиятельном отце. Дважды спасённому Фудри Олегу приходилось мириться с этим.

– Ладно. Пойдёшь на моей ладье. Вторую дам в сопутствие. Но приказывать парубкам не моги…

По мере удаления от посёлка берег плавно выгибался в море и повышался, превращаясь в каменную стену. Серая пелена впереди рассеивалась. Ветер клочьями сносил дым на северо-восток, в мглистых разрывах проступали остовы догорающих ладей. Людских голосов слышно не было. Лишь треск пожираемого огнём дерева. Куски обшивки, вёсла, щиты – всё, что могло удержаться на воде – плыло на юг, в сторону Царьграда. Корабельные останки продолжали гореть и чадить и на поверхности моря. Ладьи княжича осторожно обходили их.

Когда они поравнялись с Иероном – крепость на противоположной стороне Боспора видна была хорошо – скалы на западном берегу отступили, открыв песчаную заводь. Воздух почти очистился от дыма, и взорам ладейных ватаг предстало зрелище, заставившее кормчих остановить ход…

На пологом берегу у самой кромки воды стоял большой верхоконный отряд. В руках всадники держали луки, нацеленные в направлении моря, точнее в три ладьи, что в сей миг спешно удалялись от берега. С лихорадочной частотой взмётывались вёсла – гребцы прямо-таки рвали жилы…

– Наши! – воскликнул Олег радостно и осёкся.

Вражеские стрелы ливнем накрыли беглецов и знатно проредили их ряды. Движение ладей замедлилось.

– И греческая рать, – мрачно добавил кормчий Заваги.

– Греки привели войско. На случай, коли причалим... – пробормотал Олег внезапно охрипшим голосом. Отчего-то княжичу доселе не приходила мысль, что нынешний разгром на воде мог продолжиться бранью на суше.

– Вон в том граде, по всему, засели, бесы. – Заваги указал рукой вперёд и чуть вверх. На скале позади наволока виднелась каменная крепость – такая же застава как Иерон, только на западном берегу.

Полководец

Восточное побережье Боспора, монастырь Архангела Михаила, Мокадион

У порога княжеского покоя Свенельда встретил Любояр.

– Князь желает дать тебе руковожение войском, – шепнул Игорев соглядатай, пока воевода расстёгивал ремень с оружием. – Будь благоразумен и почтителен

Отдав перевязь стражнику, охранявшему келью, Свенельд склонил голову и шагнул в дверной проём. Тяжёлая дверь тихо затворилась за его спиной.

Князь, причёсанный и одетый в чистую рубаху, полулёжа сидел на застланном одеялом кресле, изъятом гриднями у игумена. Поломанная нога, обёрнутая лубками, покоилась на двух подушках. Замотанная тряпицами рука висела на перевязи.

Всё то время, пока Игорь боролся с хворью, Свенельд не навещал его. Воеводе было довольно дел в эти дни. И сейчас, посмотрев князю в лицо, он не сразу узнал Игоря. Князь исхудал, осунулся. Опалённая огнём борода была сбрита, ожоги на правой щеке и челюсти закрывал густой слой мази. А левая щека и лоб отливали влажной восковой бледностью. Трудно было поверить, что князь, следуя с войском из Киева в Царьград, целый месяц провёл на воздухе под лучами солнца. Морской огонь и лихорадка выжгли с лица Игоря краски и чувства, оставив лишь бледность на челе и муку в глазах – князь явно страдал от боли.

– Скажи мне, воевода, ты знал? – задал вопрос Игорь, после того, как они обменялись приветствиями. Голос его слегка хрипел, но Свенельд распознал в нём знакомые оттенки гнева. – Ты знал, что так будет?! Знал про огонь?! – Игорь возвысил голос и следом поморщился от приступа боли. – Ты и те, кто был рядом с тобой, не пострадали...

Свенельд почувствовал, как вспыхнул в нём ответный гнев. Игорь забылся, что он не у себя в Киеве, а во враждебной греческой земле, беспомощный и израненный. Не время и не место было являть власть. Войско союзников Игоря стояло за несколько вёрст. При князе была лишь горстка ближней дружины. Монастырский двор заняли гридни, подвластные Свенельду, а на берегу у наволока стояли касоги и плесковичи, люди Ольги. Случись чего, они тоже не вступятся за князя Киевского. Дружина Войслава не просто так оказалась в бою позади ладейной рати Свенельда. «Коли воевода желает быть мне полезен, пусть позволит моему братаничу идти в рати ему во след», – промолвила Ольгу Фролафу на прощанье в день, когда оружник привёз ей весной дань. Тот же самый наказ княгиня, вероятно, дала и своему родичу.

Свенельд про себя усмехнулся. Умела Ольга, восхотев того, пользоваться расположением неравнодушных к ней мужей. Воспоминание о княгине остудило его гнев.

– Я знал про огонь, знал об огненосных трубах, – спокойно сказал Свенельд. – Но какая то мощь, я не знал… А если б и знал… Прятаться от битвы – не в моих правилах... Надобно выпить утоляющий боль настой, – добавил воевода, заметив, что князь сжал зубы и смежил веки.

– Не время дурманить разум зельем! – огрызнулся Игорь.

– Боль – плохая пособница разумных поступков.

– Что ты знаешь о боли! – рыкнул князь. – Всю жизнь я слушал песнь о щите на вратах Царьграда! Всю жизнь грезил повторить подвиг Вещего! И вот я пришёл на Суд почти с тысячей ладей и был разбит в первый же день… – Игорь вжался в спинку кресла и стиснул кулак перевязанной руки.

– У каждого своя боль. У Вещего была своя, – напомнил Свенельд. – И я терпел полтора десятка лет, ожидая дня мести. Жил ожиданием и ненавистью.

– Ты же достиг, чего желал. Наказал обидчика, – нетерпеливо возразил Игорь.

– Наказал. Вот только я не испытал ни радости, ни облегчения. Мой враг был столь измучен думами и годами, что едва ли не возблагодарил меня, когда я пришёл его убивать… – Свенельд замолчал и, чуть повременив, добавил: – Отступить в одной битве не значит проиграть всю войну.

– Погибни я – княгиня стала бы вдовой… – внезапно вымолвил князь, и в келье повисла звенящая тишина – эти слова поразили обоих. – Прямота за прямоту, – Игорь попытался усмехнуться, но вновь скривился от боли.

Воспалённые глаза князя глядели испытующе. Какого ответа он ждал? Желал ли, чтобы Свенельд опроверг сердечные притязания к княгине, переименовав прошлогодний донос на него в оговор? Или хотя бы покаялся, повинился? Для того было самое время. Князь, может, и не поверил бы, но ему стало легче поручить воеводе важное дело. И ведь Свенельд умел лгать, не напрягаясь. Но отчего-то сейчас его язык не поворачивался соврать, чтобы там не говорил Любояр о благоразумии. Такова ли была сила его чувств, что он не мог отречься от них? Или наступил тот самый миг истины, когда горькая откровенность, могущая низвергнуть, оказывается сильней приторной лжи, способной вознести?

– Зачем мне тогда было спасать тебя? – спросил Свенельд, отведя взгляд в сторону.

– Если бы я знал, не вёл бы с тобой речи… – Князь откинулся в кресле, утомлённо закрыл глаза. – Я мыслил доверить тебе войско ещё год назад. Да ты сам отвратил меня от той мысли… Нынче выбор у меня невелик. Надобно продолжать войну, но я уже не смогу повести людей в бой…

И в своём незавидном положении Игорь пытался быть повелителем. Он не просил, он жаловал, оказывал честь, вслух, в лицо изъявляя сомнение – достоин ли ты, соискатель? А внутри – князь злился, ломал себя, смирял свою гордость, телесной мукой борол душевную, вручая власть над войском опальному воеводе.

Свенельд вдруг подумал, что князь сейчас ощущал досаду подобную той, которую ощутил он сам, принимая службу новгородца. Конечно, величина его досады была смешна по сравнению с размахом чувств, обуревавших князя. Но не одному князю приходилось смиряться ныне – прежде и Свенельд переломил себя, решившись помочь князю побороться за жизнь.