Он должен был меня убить

ГЛАВА 1. ЭВА. Ты забыла застегнуть шлем.

Конец рабочего дня. Часы на стене показывают 18:47. Глаза горят, будто в них насыпали песка. В голове — гул от десятка вкладок, бесконечных скриншотов и трёх банок энергетика за последние два часа. Слова на экране распадаются на пиксели, будто я смотрю не на расследование, а на помехи. Кабинет маленький, душный, пахнет вчерашним кофе, пылью из вентиляции и этой проклятой плесенью, которая въелась в стены ещё до моего прихода. Кондиционер давно умер — только старый вентилятор на шкафу хрипит, гоняя тёплый воздух по кругу. Клавиатура липнет к пальцам. Спина ноет между лопатками, как будто там кто-то воткнул тупой нож и медленно проворачивает. Я ловлю себя на том, что скриплю зубами. Сижу, уставившись в экран, пока буквы не начинают плыть. Я моргаю слишком редко. Глаза щиплет. Я даже не замечаю.

Дверь открывается без стука — резко, как будто кто-то пнул её ногой. Джон Адамс, мой начальник, вечно в одной и той же мятой голубой рубашке с пятном от кетчупа на манжете. На щеке — бородавка, из которой растёт жирный чёрный волос, торчит в сторону, как антенна. Я каждый раз ловлю себя на мысли, что хочу вырвать его ногтями. Вместе с бородавкой. Лицо у него такое, будто ему только что сообщили, что рейтинг упал на 0,3 %, а спонсор уходит к конкурентам. Он останавливается в проёме, скрещивает руки на груди, заполняя собой весь дверной проём.

— Ну что там с материалом, Эва? Ты обещала мне бомбу. Где она, чёрт возьми?

Я откидываюсь на спинку стула, потираю виски так сильно, что кажется, сейчас кожу сдеру.

— Всё будет, мистер Адамс. Я собираю доказательства. Уже почти всё на руках. Скоро наш канал выпустит репортаж, от которого у зрителей челюсти отвалятся. Я разнесу прайм-тайм к чёртовой матери.

Он хмыкает — коротко, скептически. Но в глазах мелькает что-то живое. Интерес? Страх? Жадность? Трудно разобрать, когда человек привык прятать всё за этой своей маской «я устал от жизни».

— Я верю в тебя. Иначе не выделил бы бюджет на эту хрень. Ты хоть понимаешь, во что влезла? Это не какая-то там коррупция в мэрии или подставные тендеры. Это люди, которые покупают и продают живых людей. Как мясо на рынке. И если ты ошибешься…

— Я не ошибусь, — обрываю я его. Голос спокойный, хотя внутри всё сжимается в комок. — Я понимаю, что делаю. Лучше, чем вы думаете.

Он делает шаг вперёд, опирается ладонями о мой стол. Пальцы оставляют влажные следы на стекле. Я смотрю на эти отпечатки дольше, чем на его лицо. Жирные, расплывчатые. Как клеймо. Он всегда так — метит территорию, даже если это всего лишь мой стол.

— Нам сейчас очень нужен рейтинг, Эва. Очень. Спонсоры нервничают, совет директоров дышит в затылок. Если это взлетит — мы все в шоколаде. Если нет… — он делает паузу, смотрит мне прямо в глаза, — тебя выкинут первой. И не просто уволят. Сожгут репутацию. Никто не возьмёт на работу журналистку, которая обвинила людей с деньгами, связями и охраной в торговле людьми и обосралась.

Я чувствую, как кровь приливает к щекам. Хочется врезать ему по этой самодовольной роже.

— Тогда не мешайте мне работать, Джон. И не дышите мне в лицо перегаром. Я закончу. И вы получите свою бомбу. А потом я свалю отсюда к чёртовой матери.

Он усмехается — криво, почти по-отечески.

— Смелая девочка. Ладно. Три дня. Максимум неделя. Потом я сам решу, выпускать это или нет. И не вздумай держать что-то в одиночку. Как только у тебя появится что-то, что можно выпустить в эфир, — тащи ко мне. Поняла?

— Поняла, — цежу я сквозь зубы.

Адамс кивает, разворачивается и выходит. Дверь хлопает чуть громче, чем нужно — как будто он специально напоминает, кто здесь главный.

Я выдыхаю так резко, что кажется, лёгкие сейчас вывернутся. Закрываю ноутбук, засовываю его в рюкзак вместе с зарядкой, флешками, диктофоном и пачкой распечаток, которые прячу в боковой карман — подальше от чужих глаз. Телефон — в задний карман джинсов. Куртка на плечи. Всё привычными движениями, почти на автомате.

В голове крутится одна мысль, как заезженная пластинка:

Старый мудак. Каждый день спрашивает про материал, будто я ему лично должна оргазм рейтинга. Терпение, блять… После этого репортажа я свалю на другой канал. Попрестижнее. С нормальным бюджетом. Без этого запаха плесени и без его потных ладоней на моём плече каждый раз, когда он «по-дружески» хлопает. А ещё лучше — свалю в другой город. Детройт меня прилично уже заебал. Хочу видеть небо, а не только серые крыши и дым из труб.

Я выхожу в коридор. Свет в офисе уже приглушённый — вечер, половина столов пустые, только пара ламп горит над столами ночных монтажёров. По дороге к лифту меня ловит Лиза. Она стоит у кофемашины, в руках картонный стаканчик, на губах ехидная улыбка, но глаза тревожные.

— Ну что, подруга, как расследование? Опять героиня-одиночка?

— Двигаюсь к финалу, — отвечаю я, не останавливаясь.

Она отрывается от стены и идёт рядом, цокая каблуками по линолеуму.

— Я не пойму. Ты готова раскрыть крупную сеть торговли людьми — и всё ещё жива. Тут два варианта: либо тебя убьют. Либо ты это всё придумала, чтобы не работать и выглядеть круто.

Сучка знает, как меня задеть. Знает идеально. Но я не сержусь по-настоящему. Это её способ заботиться — через яд и сарказм.

— Спасибо за поддержку, Лиза. Очень мотивирует. Может, ещё скажешь, что я зря трачу жизнь?

Она хохочет, но смех выходит нервный, надтреснутый.

— Серьёзно, Эв. Я видела твои скриншоты вчера, когда ты оставила экран включённым. Имена, даты, фото грузовиков с затемнёнными номерами, аудио из даркнета… Это не просто «подозрительные типы в дорогих машинах». Это люди, которые покупают и продают других людей, как мебель. Как… вещи. И ты всё ещё ходишь одна по вечерам? Без охраны? Без хотя бы перцовки нормальной?

Я пожимаю плечами, нажимаю кнопку лифта. Двери не открываются сразу — старый механизм скрипит, как будто издевается.

— Я осторожная. И у меня есть нож в ботинке.