Он вернет тебя

1

Алиса

— Алисон! С завершением испытательного, — сияя, напевает Надя. — Я только что от Алентова, он доволен тобой как слон. Так что, крошка, вечером с тебя простава!

— Не сегодня, — мотнув головой, просматриваю файл на наличие несостыковок, стараясь загнать обратно радость от Надиной новости, и сохраняю его в папку с отчетами.

— На выходных?

— На выходных, — киваю.

Попасть в компанию Алентова было не так-то просто. Меня отобрали из сотни кандидатов на должность младшего аудитора с возможностью карьерного роста в ближайший год. Испытательный я прошла, осталось дело за малым. Я не могу себе позволить спустить все в унитаз после того, как четыре года отпахала аналитиком в банке за абсолютно копеечную по меркам ниши зарплату.

— Кстати, Артем просил, чтобы ты лично к нему зашла.

— Поняла, — киваю, погружаю компьютер в сон и беру со стола папку с документами. Там отчет о маленьком консалтинговом агентстве, для которого мы проводили индивидуальный аудит.

Поправляю рубашку, плотнее заправляя ее в брюки, и, сунув папку под мышку, поднимаюсь этажом выше. Секретарь Артема Владленовича — Саша, приветственно мне кивает.

— У него человек, — шепчет, перегнувшись через стойку, и начинает мне торопливо рассказывать о том, какую машину Алентов подарил своей любовнице.

В офисе любят сплетничать; это отдельный вид тимбилдинга, так сказать. Вечный двигатель злословия, блин.

Выслушав Сашин рассказ, усаживаюсь на диван и, пока жду своей очереди в кабинет к начальству, звонит Юлька.

Когда вижу ее имя на экране смартфона, улыбка на губах вырисовывается по умолчанию.

— Ма-а-ам! Дашенька опять храпит! — вопит дочь, как только я принимаю вызов.

— Зайка моя, Дарье Ивановне семьдесят, ей простителен дневной сон, — поясняю со смешком.

На дворе разгар июля, у меня по горло работы и нет средств на няню. Поэтому приходится выкручиваться и оставлять свою почти шестилетнюю дочь с соседкой сверху.

Милейшая старушка, которая часто нас выручает.

— Мне скучно, — плаксиво жалуется дочь. — Ты скоро приедешь?

— Как и всегда, солнышко.

Внутри меня, конечно, передергивает. Вот этот разгон от «хорошей родительницы» до «ужасной матери» всегда случается за секунды. Сегодня не исключение.

Я воспитываю дочку одна. Работаю с первых месяцев ее жизни, просто чтобы нам было на что существовать. Поэтому не всегда могу уделить ей должного внимания, и это, конечно, гложет.

У нас с ней никого нет. Мы вдвоем против целого мира…

— Ну ладно, — Юля вздыхает. — А шоколадку купишь?

— Куплю. Слушайся Дарью Ивановну, ладно?

— Конечно, мамочка.

Юляша отключается, а пару минут спустя дверь в кабинет Алентова открывается. Артем пропускает впереди себя мужчину в черной рубашке. Они оба стоят спиной, поэтому лицо гостя я не вижу.

— Алиса! — замечает меня Артем Владленович. — Ты ко мне?

— Да. Надя сказала, вы звали.

— Звал. Две минуты, — показывает мне указательный палец и что-то гораздо тише говорит своему гостю.

Мужчина, стоящий ко мне спиной, кивает, делает шаг в сторону. Я поднимаюсь на ноги, потому что Артем указывает мне рукой на дверь, чтобы я зашла, и именно в этот момент его гость поворачивает голову и мажет по мне безразличным взглядом.

К горлу тут же подступает тошнота.

Только не Стеклов!

Глеб едва заметно кивает в никуда и отворачивается.

Не узнал?

Хотя, на что я надеялась?

Мы были знакомы в другой жизни. Я была молодой, глупой студенткой. Его очередным трофеем. Душной отличницей, на девственность которой он поспорил.

Поспорил, выиграл этот спор, а потом просто стер меня из памяти, как и десятки других.

Жадно хватаю губами воздух и понимаю, что стою, не шевелясь, уже больше минуты.

— Алиса?! — зовет Артем.

— Да. Простите, задумалась, — выдавливаю улыбку и захожу в кабинет.

Сердце при этом стучит так быстро и так громко, что я вот-вот с ума сойду.

Алентов что-то непрерывно говорит, я отвечаю, но сути толком даже не улавливаю.

Я сижу в его кабинете, но присутствую там лишь физически, потому что в эту самую секунду, меня откинуло в прошлое. В прошлое, где я влюбилась в Стеклова и оказалась для него обычным развлечением. А что еще можно было ждать от зажравшегося мажора?

Ничего.

Он выиграл спор. Лишил меня девственности. Влюбил в себя, а потом предал.

Я была раздавлена, унижена и видела для себя лишь один выход — сбежать.

Я и сбежала. Из Москвы в Питер, а через месяц узнала, что беременна.

2

— Что скажешь?

Артем смотрит на меня, а его вопрос повисает в воздухе.

Что скажу? Ох, я всё прослушала!

— Отлично, — растягиваю губы в улыбке.

— Значит, так себе и отмечу. Надя будет тебя курировать. Если по окончании работы у меня не будет к тебе вопросов — повышу тебя до старшего аудитора.

— Хорошо, — часто киваю. На языке вертится вопрос о том, какую именно работу мне придется выполнить. — Артем Владленович, я всё поняла. Спасибо за доверие.

— Не подведи, — шеф кивает и смотрит на дверь.

— Ушла, — быстро отдаю ему папку по консалтинговому агентству и спешу на выход.

Ладно, то, что я прослушала, — не страшно. Надя в любом случае введет в курс дела. Главное — у меня появился реальный шанс за короткие сроки занять ту должность, на которую я изначально претендовала. Меня тогда не взяли из-за жесткой иерархии в компании и сомнений, что у меня есть непосредственный опыт в аудите. Всё-таки я пришла из банковской сферы, хоть и работала в аналитике.

Прикрываю за собой дверь в кабинет Артема и, глянув на Сашу, решаю всё-таки спросить про Стеклова.

Понятия не имею, зачем он меня так интересует. Хотя нет — имею.

Я боюсь с ним столкнуться. Ничего хорошего наша встреча не принесёт. Поэтому я должна знать, что он тут делал и как часто вообще бывает.

— Сашуль, — облокачиваюсь на стойку, — что за гость был у Артема?

— Какой? — Сашка хмурится. Иногда мне кажется, что у неё память как у рыбки — если не считать сплетни. — А, Стеклов, что ли?

— Наверное, — жму плечами. — Мужчина, с которым Артем из кабинета вышел.

— Стеклов, ага, — Саша деловито кивает, а потом эмоционально выпаливает: — Ты что, не знаешь эту историю?

— Какую?

— Это он три года назад инвестировал в нашу фирму. Артем, — произносит губами без звука, — тогда был в долгах. Его кинул партнёр, а Стеклов вложился.

— Какой благодетель, — хмыкаю и чувствую, как сильно печет щёки.

— Ага, конечно. Он с Алентова до сих пор проценты за свою «помощь» выдирает. Так что нам нельзя плохо работать, Алиса, иначе Темочка без трусов останется. И мы тоже, между прочим!

— Мило, — поджимаю губы. — Значит, Стеклов инвестор?

— Ну, я бы так не сказала. Он у нас таковым не числится, — Саша качает головой и вытягивает губы трубочкой. — Он бизнесмен, вроде бы.

— Что значит «вроде бы»?

Саша быстро осматривает приёмную и, убедившись, что мы одни, снова переходит на шёпот:

— Он бандит.

— Кто? — не могу сдержать смешок. — Бандит?

— Тихо ты! Нет, у него, конечно, есть бизнес — автосалоны там и еще много всего... Но я лично слышала, как Артем просил его «жестко» решить вопрос с бывшим партнёром. Только ты — никому! — хватает меня за руку. — Если Артем узнает, что я подслушиваю...

— Я — молчок, — прикладываю палец к губам и выхожу из приёмной.

Бандит? Серьезно?

Саша, вероятно, что-то напутала. У Стеклова был очень богатый отец. Зачем ему ввязываться в криминал?

Пока думаю об этом, не замечаю, как возвращаюсь на своё рабочее место.

Тру щёки и бужу компьютер. Когда приходит Надя, прошу её ввести меня в курс дела по фирме о которой говори Артем.

— Для кого мы будем его делать? Прости, я у Артема в кабинете задумалась, — зажмуриваюсь от стыда.

— Боже, ура, ты тоже человек! — смеётся Надя. — Короче, пару дней назад мы заключили договор с сетью отелей. У них там какие-то проблемы. Намечается суд. Нужно всё проверить, плюс привести в порядок финансовые документы.

— А мы таким занимаемся?

— За отдельную плату, естественно. Поэтому дерзай, крошка. Если будут вопросы — вэлком к тёте Наде.

— Спасибо.

— А, учти — у них есть офис в Москве, и тебе придётся туда съездить в командировку.

— Конечно, — киваю, а потом вгрызаюсь зубами в нижнюю губу.

У меня есть проблемы с передвижением, просто потому, что мне не с кем оставить дочь больше чем на несколько часов. Придётся снова тащить её с собой.

Сразу вспоминаются времена, когда я приходила с коляской на экзамены...

Я училась заочно, на бюджете. Хваталась за любую удалённую работу. Писала дипломы, курсовики и параллельно зубрила сама. Юля была неспокойной — много плакала, плохо спала. А я засыпала на ходу. Было тяжело. Очень.

Сейчас я вспоминаю это без умиления, даже спустя столько лет.

Я была дёрганной, нервной, вечно невыспавшейся. Денег хватало лишь на оплату комнаты в коммуналке, еды и необходимых вещей для ребёнка. Я ненавидела себя за то, что не справляюсь. Что у других получается быть хорошими родителями, а у меня — нет.

Много плакала. Моё состояние передавалось Юльке, она тоже нервничала. Мы почти год жили в этом замкнутом круге.

3

Я машинально поворачиваюсь на звук, а потом снова смотрю на дочь, она балансирует на одной ноге, согнув вторую в колене и перехватив лодыжку у себя за спиной.

— Кто там? — спрашивает, склоняя голову на бок.

— Сейчас узнаем.

Растираю ладонями бедра, когда поднимаюсь со стула и направляюсь в прихожую. Обычно так поздно к нам приходит только один человек, да и случается это редко. Не те у нас отношения, чтобы инициировать ежедневные семейные посиделки за ужином.

Проплывая мимо зеркала, быстро поправляю укладку, которая за длинный рабочий день превратилась в обычные распущенные волосы, и открываю защелку.

— Привет, — улыбаюсь и пропускаю Максима в квартиру.

— Привет, — он быстро целует меня в щеку и вручает букет.

Это розы. Белые, крупные, ароматные.

— Прости, что без звонка. Ехал мимо, — поясняет, разуваясь.

— Мы как раз собирались ужинать. Присоединишься?

— Я думал, мы с тобой куда-нибудь сходим, — переходит на шепот, касаясь ладонью моей талии.

Обернувшись в сторону кухни и убедившись, что Юли на горизонте нет, торопливо прижимаюсь к Максу и, чмокнув его в губы, отстраняюсь.

— Прости, сегодня никак. Дарья Ивановна и так просидела с Юлькой весь день, просить ее остаться на ночь — верх наглости.

— Да понял уже.

Макс кивает, но я вижу, что расстроился. Мы встречаемся чуть больше года.

Никто из нас не претендует ни на что серьезное. Нам просто комфортно вместе, вот и все.

Мы приятно проводим время: ужинаем, занимаемся сексом, разговариваем, но ни в его, ни в мои планы уж точно не входит строить друг с другом семью.

Я вообще не уверена, что хочу строить с мужчинами эту самую семью. В этом плане мне достаточно Юли. Все остальное — просто чтобы хоть иногда чувствовать себя слабой женщиной, вот и все.

— Привет! — здоровается Юля.

— Привет, — Максим кивает. — Отпустишь маму со мной поужинать?

— Макс! — шикаю.

— Нет! — тут же с обидой в голосе отказывает Юля.

— Я просто спросил, — Максим вздыхает и расплывается в неловкой улыбке.

— Я же просила, — шиплю, едва себя слыша.

— Прости. Просто, — переходит на шепот, — давно тебя не видел.

Это правда. Последние три недели Максим был в командировке. Он кризис-менеджер. Помогает компаниям продержаться на плаву в не самый лучший период их жизни. В этот раз помогал не потонуть кому-то за Уралом.

— Давай спишемся завтра, — улыбаюсь, глядя на него с уверенностью, что он поймет.

— Ладно. Сладких снов, Юль.

— Ага, — дочь взмахивает рукой и, судя по взгляду, ждет, когда Макс уйдет.

— Пока, — шепчу, подойдя ближе к двери.

Максим мнется на пороге, между лестничной клеткой и нашей прихожей. Смотрит все это время на мои губы.

Мотаю головой.

У меня есть правило: Никаких телесных проявлений наших отношений при моей дочери!

— Пока, — повторяю.

— До завтра, — кивает, и я закрываю за ним дверь.

— Мам, — Юля подбегает ко мне и обнимает за ноги.

— М?

— Ты же не уйдешь сегодня больше?

— Конечно не уйду. Пойдем будить Дарью Ивановну, а потом сядем ужинать.

— Пошли.

Юля широко улыбается и бежит в гостиную.

Хотя назвать это гостиной — громко сказано.

У нас двухкомнатная квартира. Одна комната — Юлина, вторая — моя: та самая гостиная, в которой я каждый вечер разбираю для себя диван.

Мы живем тут почти два года. До этого мотались сначала по коммуналкам, потом по съемам. Ипотеку мне одобрили не с первого раза, поэтому своего собственного дома у нас не было весь Юлин малышковый период.

Правда, теперь, с наличием своей квартиры и огромного долга за нее, легче не стало. Даже сложнее. Проценты бешеные, платеж выдирает большую часть моей зарплаты. Денег всегда впритык, но мы справляемся.

Да, ремонт у нас сделан моими руками. Самые недорогие обои, линолеум, пластиковые панели в ванной, в общем, все то, что я смогла приклеить и прибить самостоятельно…

Мебель в общем-то тоже из разряда эконом, единственное, на что я сильно потратилась, — это детская кровать, ортопедический топпер, матрас, стиралка, холодильник и плита…

Мы не шикуем, но и не нуждаемся. У нас все есть, а будет еще лучше. Обязательно будет!

Новая, маячащая на горизонте должность сулит высокую зарплату, поэтому отчаиваться времени нет. Да и не было никогда, если честно.

Сначала беременность, куча работы, роды, снова куча работы (параллельно с учебой), потом первый год Юлькиной жизни с бессонными ночами и снова куча работы. Теперь, в общем-то, снова работа и все те же заботы, только уже о подросшем ребенке.

4

Глеб

Алиса?

Я узнал ее по голосу.

Это случилось в мгновение ока. Просто миг, за который я уверился, что за моей спиной стоит именно она.

Так бывает вообще?

Поворачиваю голову. Неосознанно, скорее рефлекторно.

Хватает секунды, чтобы удостовериться окончательно: это она.

Не узнать было невозможно — это Алиса.

На ней широкие серые брюки, бледно-розовая рубашка, волосы распущены. Касаюсь взглядом ее лица и сразу отворачиваюсь.

Все происходит за секунды, но я выхватываю каждую черточку, каждую изменившуюся в ней деталь.

Не видел ее целую вечность, но ощущение — словно все случилось вчера…

Она изменилась. Судя по растерянному взгляду, отдающему холодком, тоже меня узнала, но так и не перестала ненавидеть.

Значит, я во всем был тогда прав…

Киваю Артему, который никак не может заткнуться, снова и снова скуля о деньгах, которых ему вечно впритык. Хочется пристрелить его на месте, лишь бы он замолчал.

Зажмуриваюсь, чтобы хоть немного привести мысли в порядок. Мне нужна ясная голова.

Так, получается, она на него работает? Как давно? Нужно будет узнать. Или не стоит?

— Потом, — отмахиваюсь от Алентова, и, сунув руки в карманы, покидаю приемную.

Чувствую себя странно. Это знакомая странность. Так меня накрывало только рядом с ней. Там, в прошлом. Когда ты понимаешь, что не особо-то и достоин человека, но тебе на это плевать.

Мне было слишком плевать, иначе вряд ли бы я довел спор до конца…

Тогда я так сильно ее хотел и так поздно понял, что творю дичь. Мое эго не унималось: я не мог проиграть и не мог окончательно признать, что влюбился в нее настолько, что готов меняться.

Я был не готов. Иначе не дал бы Герману послушать видео, на котором Алиска подо мной стонет.

Спускаюсь во внутренний двор Артемкиного офиса и сажусь в тачку. Пару минут сижу за рулем, обездвиженный. Мозг подкидывает хаотичную вереницу воспоминаний.

Их мало. Нас не так много и связывало, но найти похожую потом так и не получилось.

А я искал?

Нет.

Ни ее, ни другую. Зачем?

Серьезные отношения не для меня. Ни тогда, ни сейчас. И тем не менее в груди печет.

Откидываюсь затылком на подголовник, закрываю глаза и отматываю время вспять. В тот самый день, когда Алиса узнала, что я на нее поспорил.

Прошлое

— Где она? — врываюсь в общагу, и девчонки рассыпаются в стороны.

Еще бы не разбежаться: у меня руки по локоть в крови, и это не метафора. Полчаса назад я избил Геру до такой степени, что вообще не уверен, жив ли он.

— Кто? — визжит Алинка.

— Сестра твоя где? — кричу, все еще в состоянии аффекта.

Герман приперся ко мне сам, сам рассказал, что просветил Алиску о споре. И на это мне было плевать; задело другое: он в подробностях рассказал, как ее лапал и как она его испугалась. Ему было весело, он ее хотел и даже не подозревал, что меня это не устроит.

Не помню, в какой момент его ударил; очухался лишь у тачки, зажатый своей же охраной.

Моргаю, впиваясь взглядом в Алискину сестру.

— Я не знаю. Не знаю!

— Я тебя убью сейчас!

— Она уехала, Глеб, — кричит Таня. — Уехала.

— Куда?

— Купила билет в Питер. Она тебя не простит.

Таня качает головой, и я понимаю: она права. Не простит. Забавно, что мне этого и не нужно.

Я просто хочу удостовериться, что с ней физически все в порядке и что этот урод…

— Какой вокзал?

— Не зна…

— Какой вокзал?! — кричу, и девки снова вжимаются в стены.

— Ленинградский…

Зажмуриваюсь и, хлопнув дверью со всей силы, выхожу из студенческого блока. Быстро сбегаю по лестнице и прыгаю в тачку. Еду на вокзал.

Мир сужается до одной точки. Руки дрожат. Сжимаю руль пальцами, будто хочу его сломать. Дальше снова все как в тумане.

Я стою на перроне и пытаюсь найти ее в толпе. Это нереально. Совсем.

Поезд еще не ушел.

Расталкиваю людей и как маньяк заглядываю в окна. Ее нет.

Поезд трогается и начинает медленно набирать скорость. Замираю, глядя, как удаляются вагоны. Руки обессиленно повисают вдоль тела. Внутри все обрывается в этот момент.

Чувствую тычок в плечо, но даже не поворачиваю голову. Просто смотрю на последний вагон и понимаю: все кончено.

5

Настоящее

Открываю глаза, завожу тачку и медленно выезжаю на дорогу. Две машины охраны едут следом.

Я прилетел в Питер на два дня. К Марьяне. Она решила провести это лето здесь и встряла в неприятности. Кто бы мог подумать?!

Заодно решил заскочить к Артемке. Просто для профилактики. Я отбил его у стайки местных разводил, с которыми его свел бывший партнер по бизнесу три года назад. Хотя бизнесом это можно было назвать с натяжкой. Они грозили ему физической расправой и умело поставили на бабки.

Понятия не имею, что мною в тот момент руководило, когда я в это впутался. Может, сочувствие?

Знал бы я тогда, что Тема, как та рыба-прилипала, прошел бы мимо.

А теперь его будто и послать жалко, потому что через месяц он окажется в какой-нибудь подворотне с бомжами. Тип притягивает к себе неприятности магнитом.

Хотя, если бы не заскочил в алентовский офис сегодня, не увидел бы Алису.

Получается… случайности не случайны?

С каких пор я вообще в такое верю?

Сворачиваю на Крестовский и пишу Марьяне, что подъезжаю.

Сестра не в восторге от моего появления в городе, но та задница, в которую она встряла, сама бы из себя не вытащила.

Оставляю машину прямо у подъезда и поднимаюсь на пятый этаж. Марьяна уже открыла все двери и ждет меня в прихожей.

— Привет, — киваю, переступив порог.

— Ага, — фыркает и, круто развернувшись на пятках, топает вглубь хаты.

— Это вместо спасибо? — иду за ней следом. — Пожалуйста.

— Ага, — падает на диван и вжимается в угол.

— Многословно, — сажусь в кресло, стоящее напротив оттоманки. — Какого, Марьяна? У тебя три жизни?

— Я просто переборщила с шампанским!

— Просто переборщить с шампанским — это уснуть за барной стойкой в клубе. А когда тебя притаскивают на какую-то хату два чувака, чтобы трахнуть, это уже не «просто переборщила», — неосознанно повышаю голос. — И все это случилось потому, что ты сбежала от охраны.

— Я тебе говорила, что мне не нужны эти верзилы!

— Эти верзилы ограждают тебя вот от таких ситуаций.

— Правда? — смеется. — Может, ты себя лучше вспомнишь, а?

— Не обо мне речь!

— А если я не хочу жить по этим твоим правилам? Я не хочу! Понял? — захлебывается злостью и вскакивает с дивана. — Ты мне не папа!

— Естественно. Его уже сожрали черви.

Марьяна замирает, а я замечаю, как у нее дрогнули плечи.

— Ты монстр! — выпаливает резко, едва сдерживая слезы.

— А ты дура, если до сих пор не можешь понять одну простую вещь: когда твоему отцу в башку стреляет снайпер, нужно засунуть свое мнение в зад и делать так, как тебе говорят. Я тебе говорю — езди с охраной. Ты мне чем отвечаешь?

Марьяна всплескивает руками и несется обратно в спальню. Судя по хлопкам, открывает шкаф, а по звуку разъезжающейся молнии — выковыряла чемодан.

— Если я здесь пленница, то вернусь обратно в Париж.

— А какого х*я ты вообще оттуда приперлась?

— Может, у меня любовь! — орет через стену. — Но тебе не понять. Ты бесчувственный монстр. Ты кроме себя никого не любишь и никогда не любил. Ты…

— Ну-ка, удиви, — подпирая плечом дверной проем, наблюдаю, как Мари раскидывает свое тряпье по чемоданам.

— Я тебя ненавижу! Ты?! Вот ты, будешь рассказываешь, как мне жить? Самому не смешно? Ты же по горло в крови!

— Каждый день ухахатываюсь.

— Если бы папа был жив…

— Он бы точно научил всех нас жить законопослушно? — смеюсь. — Все это, — обвожу руками воздух, имея в виду бизнес, связи, включая их темную сторону, — его наследство. На которое ты кутишь в Париже, Майами и еще черти где. В такие моменты тебя мало волнует, откуда берутся деньги, на которые ты отжигаешь.

— Ты меня деньгами попрекаешь?

— Я тебя сам убью сейчас, — бешусь просто потому, что больше не вывожу этот тупой разговор по кругу. — Вали обратно в свой Париж!

— А я, — прищуривается и отпихивает чемодан, — передумала. Хочу остаться здесь. У меня, между прочим, парень появился. Мы полгода переписывались, — выдает с гордостью.

— Поздравляю. Свалишь от охраны — я лично тебе шею сверну. Поняла? Никаких уродов не понадобится.

Марьяна шумно выдыхает, кивает, а потом спрашивает:

— А что с теми… двумя?

— Рыб в заливе кормят. Все, я уехал, — иду к двери и от души хлопаю ей напоследок.

Идиотка!

Спускаюсь на улицу, хватая ртом теплый вечерний июльский воздух, не спеша сажусь в тачку.

Хочется пройтись, если честно.

Мозг плавится.

Отца не стало три года назад. Он вписался в очень нездоровую тему, и его убрали.

6

Алиса

«В Санкт-Петербурге восемь часов утра. Солнечно», — звучит по телевизору.

— Вы бы хоть в окно смотрели, — вздыхаю, задергивая тюль. Еще с ночи льет, как из ведра.

— Мама, я готова!

Юля забегает на кухню в ярко-розовом купальнике. Сегодня суббота, и по плану у нас аквапарк.

— Солнышко, сначала завтрак, — накрываю кастрюльку с кашей крышкой.

— Не буду, — дочь морщит нос и крутится вокруг своей оси, наслаждаясь, как вместе с ней кружит юбочка, пришитая к трусикам.

— Юль, — делаю голос строже.

— Ну, мам…

— Давай хотя бы утром в тебя попадет нормальная еда. Ты ведь сто процентов захочешь пообедать мороженым.

— Ладно, — дочь обреченно вздыхает и забирается на стул, вооружившись ложкой.

Пока ставлю перед ней тарелку и варю себе кофе, на телефон «падает» сообщение от Нади.

«Алиса, форс-мажор, через час надо быть в офисе».

Несколько раз перечитываю сообщение и с опаской смотрю на дочку. Она грезила аквапарком последний месяц, за который я бесчисленное количество раз кормила ее «завтраками». И вот когда мы все-таки нашли время, все снова летит к чертям.

Написать Наде, что не могу, — не вариант. У меня только-только закончился испытательный. На собеседовании я всеми правдами и неправдами уверяла эйчара, что наличие у меня ребенка никак не повлияет на работу, которая часто бывает сверхурочной за доплату.

Зажмуриваюсь и крепко стискиваю в руках смартфон. Вот что теперь делать?

Юля весело болтает под столом ногами, и я без труда могу прочесть ее мысли. Она УЖЕ катится с очередной горки в аквапарке и плещется в бассейне.

Как я сейчас скажу ей, что все снова переносится?

Как?

— Мам, я доела, — показывает чистую тарелку. — Пойду рюкзак соберу. Нужно взять нарукавники и новые шлепки с пчелками.

Юля спрыгивает на пол и бежит к себе. Я же сползаю к полу, прислонившись к тумбе кухонного гарнитура, и чувствую, как дрожат руки. Хочется реветь навзрыд.

Я уделяю своему ребенку крайне мало времени просто потому, что хочу обеспечить нам достойную жизнь. Я так сильно стараюсь, но кажется, этого недостаточно.

Я ужасная мать.

Всхлипываю и зажимаю рот ладонью.

Нужно собраться. Нужно встать, взять себя в руки и попробовать все объяснить дочери. Только какие слова подобрать?

Я ей обещала. Обещала же!

Вытираю слезинки на щеках и, с шумом выпустив воздух из легких, поднимаюсь на ноги.

Когда заглядываю в детскую, Юля скачет на коврике в виде классиков. Заметив меня, поворачивает голову и машет рукой.

Прохожу вглубь детской и присаживаюсь на кровать, зажимая ладони коленями.

— Юль, — зову совсем тихо. — Юля, — делаю это уже громче. — Подойди, пожалуйста.

Юля заканчивает прыгать и бежит ко мне.

— Чего? — сдувает со лба челку.

— Доченька, мы с тобой обязательно сходим в аквапарк, но…

— Не сегодня? — спрашивает шепотом.

Качнув головой, сжимаю ее ручки в своих ладонях.

— Мне нужно срочно сходить на работу. Я понимаю, что обещала… но…

Юля всхлипывает и вырывает руки.

— Ты всегда только обещаешь! — ее голос дрожит от обиды, а глаза наливаются слезами.

В горле встает ком, и я не могу вдохнуть. Она права. Я действительно всегда только обещаю…

— Доченька… — пробую обнять ее, но Юля отшатывается от меня, как от огня.

— Я ненавижу твою работу и хочу, чтобы тебя уволили!

Хватаю ртом воздух и не знаю, что ей сказать.

Что? Что нам нужны деньги? Что если я потеряю эту работу, нам будет еще хуже? Она шестилетний ребенок. Она не должна думать о деньгах. Она должна думать о горках и бассейнах с шариками.

— Я… я постараюсь вернуться побыстрее, — шепчу, сама не веря в свои же слова.

— Ты всегда мне врешь, мамочка. Всегда!

7

Юля начинает рыдать, а мой телефон, лежащий на кухне, оживает.

Это сто процентов Надя.

Звонок звучит как приговор, усиливая чувство безысходности. Я нервно перевожу взгляд то на дочь, то на дверной проем. Юля замолкает.

Мы переглядываемся, и я вижу в ее глазах чистую детскую ненависть. Она злится на всех вокруг. На мою начальницу, которая выдергивает меня на работу, на меня, потому что я, в ее глазах, бросаю свою дочь…

— Мне нужно ответить, — шепчу и поднимаюсь на ноги. Колени подкашиваются.

Торопливо перемещаюсь на кухню и механически подношу телефон к уху.

— Алло? — хриплю в трубку.

— Алис, ты где? — кричит Надя. — Ты в курсе, что случилось? У строителей перенеслись сроки проверки, клиент орёт, нужно завершить все сегодня. Это срочно!

Дочь в это время выглядывает из детской, замирая в дверном проеме.

— Я выезжаю, — говорю глухо, видя, как Юля в этот момент разворачивается и бросается к своей кровати, зарываясь лицом в подушку. Ее плечики вздрагивают от тихих, надрывных всхлипов.

— Час? Алис, ты издеваешься? Тебе ехать минут тридцать! Жду через полчаса. Все!

— Постараюсь, — бормочу, слыша в ответ гудки.

Обессиленно опускаю руку, и телефон падает на пол — мои пальцы больше просто не в силах его держать.

Мне физически плохо. Голова кружится, тело кажется слишком тяжелым, и я едва нахожу в себе силы, чтобы сделать шаг.

Потом еще и еще один, пока не добираюсь до детской.

Юля лежит на кровати, свернувшись в комочек. Снова подавив в себе всхлип, ложусь рядом с дочкой и крепко ее обнимаю.

— Солнышко, прости меня, — шепчу и глажу ее по голове. Юля вздрагивает, но не отстраняется. — Я понимаю, что тебе обидно. Правда-правда. Мы обязательно сходим в аквапарк, я даю тебе слово. Слышишь? Если мама не будет работать, мы не сможем покупать тебе красивые платья, ходить в аквапарк…

— Мне не нужны красивые платья! И аквапарк не нужен! Я хочу быть дома с тобой! Вдвоем!

— Я знаю, — шепчу, и слезы наконец прорываются, скатываясь огромными каплями по щекам. — Я знаю, моя хорошая. Я постараюсь… я обязательно постараюсь исправиться. Мы… мы обязательно пойдем. Вдвоем. Обещаю. Честное мамино.

Юля медленно переворачивается и заглядывает мне в глаза.

Смотрит, конечно, с недоверием, но я вижу в ее глазах надежду и немного выдыхаю.

— Правда? — шепчет.

— Правда, — киваю, вытирая ее слезы и свои. — Честное-честное мамино. А сегодня… — глубоко вдыхаю. — С тобой остается Дарья Ивановна. Ладно? Она заберет тебя к себе, накормит обедом, поиграет. Я буду стараться приехать домой быстрее, ладно? А вечером мы с тобой сделаем пиццу. С ананасами. Ты же любишь?!

Юля все еще надувшись сопит, изучая мое лицо. Видимо, ищет подвох.

— Хорошо, — соглашается, едва заметно кивнув. — Только… только правда приходи быстро.

— Конечно, — улыбаюсь и целую Юлю в щеку, крепко прижимая к себе. — Я сейчас позвоню Дарье Ивановне.

Пока Юля, всхлипывая, слезая с кровати, я бегу на кухню и хватаю с пола телефон. Пальцы все еще дрожат, когда набираю номер соседки.

— Алло? Дарья Ивановна, это Алиса… Извините, что беспокою, но у меня жуткий форс-мажор на работе… Не могла бы вы снова посидеть с Юлей?

— Конечно, Алисочка.

— Спасибо вам. Спасибо, — тараторю и, положив трубку, выдыхаю.

Юля в этот момент заглядывает на кухню, и по ее щеке снова катится слезинка.

Крепко стискиваю зубы, чтобы снова не заплакать, и бросаю взгляд в окно, за которым хлещет дождь.

Холодные струи стекают по стеклу, как слезы. Иногда цена «достойной жизни» оказывается слишком высока, потому что расплачиваются за нее наши дети. Расплачиваются одиночеством, своими слезами и разбитыми надеждами.

Я снова чувствую себя предательницей, но еще отвратительнее я почувствую себя, когда вернусь домой…

8

Глеб

Два дня затягиваются на неделю.

По городу проходит слух, что я в Северной столице, поэтому избежать некоторых приятных и не очень встреч не получается.

В среду как бы случайно пересекаемся в кофейне у Казанского собора с Уваровым. Виктор Сергеевич вскользь упоминает о небольших сложностях с документацией в порту и необходимости заручиться поддержкой Валида.

Вечером на этой же теме «наслаждаемся» видами города с Невы уже втроем: я, Уваров и Асхадов. Разговор снова идет про особые условия прохождения наших грузовиков через терминал и благодарностях отдельным людям в портовой администрации.

Приходим к общему мнению, через кого можно почти в белую протащить груз, и, естественно, выпиваем за успешный исход дела.

В четверг встречаюсь с купленным чинушей в закрытом мужском клубе. Много пьем и говорим ни о чем. Только под конец касаемся порта и вскользь одобряем пару «серых схем».

Все это время я держу в голове информацию, которую моя служба безопасности нарыла на Алису. У нее и правда есть дочь. Есть дочь и нет мужика. Замужем она тоже не была, хотя разве в наше время — это что-то значит?

Ребенку пять лет и восемь месяцев. Если чуть ослабить контроль и позволить мысли о том, что она может быть моей дочкой, закрасться в голову, пальцы на руках начинают подрагивать.

Если она мой ребенок, это хорошо и плохо одновременно.

В пятницу с утра отходим на яхте в залив с Виктором Сергеевичем и Валидом на рыбалку.

Бухаем и снова обсуждаем висящую над нами проблему.

— Груз может застрять, — нервно дергается Асхадов и заливает в себя стопку водки.

— Каким образом? — откидываюсь на спинку дивана.

— А мало вариантов?

— Полно, — киваю в знак согласия.

Алкоголь не притупляет чувства. Не смягчает обстановку, наоборот, только накаляет. Все на нервах. Все трясутся за свое бабло и свободу. Я не исключение, естественно.

— Ты же понимаешь, Глеб, мы все в одной лодке, — мягко напоминает Виктор Сергеевич.

— С вами забудешь... Он сказал, что в случае чего все разрулит, — повторяюсь.

— Дай Бог, — вздыхает Уваров и наливает еще по рюмочке.

А уже утром в субботу мы с ним один на один встречаемся на набережной у Лахты и неспешно прогуливаемся вдоль залива. Говорим, как и всегда, о больших возможностях. Уваров проталкивает свое мнение о важности доверия, мол, мы все в связке.

Бегло обсуждаем конкретные шаги, когда груз пересечет границу: вплоть до номеров терминалов, подписей на бумажках и сумм, которые придется отстегивать направо и налево.

Все это время ветер и мелкий дождь бьют по роже. Зонты не спасают. А поговорить без людей требуется. Хотя по итогу нам остается тупо ждать. Ждать и надеяться, что все пройдет гладко.

После встречи с Уваровым возвращаюсь в отель, понимая, что задержусь в городе еще на сутки. Мысли о Алисе не покидают, поэтому я решаю наведаться к ней сам.

После душа и плотного завтрака брею морду, которая за неделю обросла щетиной, и еду по адресу, где она живет.

Обычный район со старым фондом. Не очень далеко от центра. Алиска взяла здесь двушку в ипотеку, и, судя по бумажкам из банка, платить ей ее еще лет двадцать.

Припарковываю машину во дворе и, прихватив с заднего сидения пакет, поднимаюсь в квартиру. Дверь в подъезде девятиэтажки открывается ключом-таблеткой, но замок старый, и ее достаточно лишь посильнее дернуть.

Второй этаж. Квартира пятьдесят три.

Замираю на черном коврике и вжимаю палец в кнопку звонка.

Неделя была настолько бешеной, что каких-то особых эмоций я не испытываю.

Дверь открывается не сразу, а когда это случается, слышу детский взволнованный голос:

— Дашенька, я не сбегала, я просто хотела взять куклу…

Девочка тараторит, распахнув дверь, и только потом поднимает взгляд.

— Здрасте, — хлопает глазами, прижимая к груди плюшевого ежа.

— Привет. Мама дома?

9

— Мама на работе.

— И не говорила, что чужим открывать дверь нельзя?

— Я не вам открывала, — вздыхает, начиная активно теребить пальцами кончик хвоста. — Я сижу у соседки, на третьем этаже, — поясняет, — но она постоянно спит и смотрит скучные передачи. Я… — переходит на шепот, — от нее сбежала, чтобы посмотреть мультик. Она даже не заметит.

— Понял, — киваю, уже более внимательно рассматривая девчонку.

Она похожа на Алису. Копия. Глаза, вздернутый нос и характер…

Под ребрами в этот момент начинает щемить. Такая тупая, непривычная и слишком назойливая боль.

— А как вас зовут? Я маме передам, что вы заходили, — спрашивает, нервно сжимая в руках плюшевого ежа. Еще немного, и у бедного зверя от этого давления глаза из орбит вылетят.

— Может, ты позволишь мне подождать маму внутри? — киваю девочке за спину, в прихожую. Там тесно, но чисто. Висят яркие детские куртки, стоят крошечные розовые кроссовки.

— Документы покажите.

Юля откладывает ежа на тумбу позади себя и по-деловому откидывает хвостики за плечи.

— Документы? — невольно усмехаюсь. Это что-то новенькое. Общаться с детьми мне не впервой, но Юля превосходит все мои ожидания. Бойкая. Как и ее мать в свое время. — Права подойдут?

— Да! — часто кивает, уже протягивая руку.

— Тогда держи, — отдаю пластиковую карточку.

Юля ловко хватает ее одной рукой, а другой тут же вынимает из кармана шортов смартфон.

Слышу отчетливый щелчок камеры. Она их фотографирует?

Приподнимаю бровь. Юля смотрит в экран телефона, а потом на меня. Выглядит очень серьезной.

— Нате, — возвращает обратно. — Я отправила маме, — поясняет, но буквально пару секунд спустя ее лицо становится озадаченным. — Не отвечает… — Закусывает губу, сильнее прежнего. — И не читает, — добавляет тише, снова упираясь в меня взглядом.

— Может, занята? — предполагаю, и Юля тут же часто кивает.

— Да, она на работе. Ее вызвали. Срочно. Мама много работает, — вздыхает. — И устает. Мне хочется, чтобы она чаще была дома, — всхлипывает и, схватив с тумбы ежа, прижимает его к лицу.

Пауза затягивается. Девочка продолжает шмыгать носом, будто вот-вот разрыдается и вот это самое ожидание вводит меня в ступор. Приходится стиснуть зубы, чтобы с бросить это тупое оцепенение.

— Ты плачешь? — спрашиваю, чувствуя себя идиотом.

Юля мотает головой, прижимая игрушку к лицу сильнее.

Шумно выдохнув, присаживаюсь перед девочкой на корточки.

— Слушай, — касаюсь тоненького детского запястья. — Уверен, что мама тоже хочет быть дома чаще, просто не может. Взрослая жизнь — сложная штука, я тебе скажу.

— Вы тоже редко бываете дома? — высовывает один глаз из-за ежа.

— Только спать прихожу.

— Ого.

Юля хлопает длинными и густыми ресницами, все еще шмыгая носом.

— Угу, — киваю и выпрямляюсь.

— А откуда вы знаете маму?

— Мы… — касаюсь ладонью затылка, — вместе учились. В университете.

Юля хмурится, словно вспоминает, что вообще такое этот университет.

— Я на следующий год пойду в школу, — сообщает между делом.

— Класс, — киваю, глядя поверх Юлиной головы в узкий коридор квартиры. Вижу край кухни и детский рисунок на холодильнике – желтое солнце с лучами-спиральками. — Твой рисунок? — киваю в глубь квартиры.

Юля оборачивается.

— Ага. Мой. Это я давно рисовала. В том году.

— Понятно, — улыбаюсь, сам того не осознавая.

Юля же замолкает. Смотрит на меня, как ребенок, который понимает, что накосячил, сбежав от соседки, и теперь не знает, что делать с незваным гостем, пока мама недоступна.

Она ждет, что я буду делать дальше. Уйду или зайду в дом без разрешения?!

— Как зовут соседку? — оглядываюсь на лестницу.

— Дашенька.

— И она спит?

— Да. Всегда спит. Или смотрит скучные передачи, — тяжело вздыхает.

В моменте я даже копирую этот ее вздох. Неделя адреналина, не кончающейся водки и нервотрепки вызывает именно такую эмоцию. Хотя то, что теперь я стою перед пятилеткой с плюшевым ежом, решая, нарушать ли неприкосновенность жилища или оставить ее тут одну, вызывает гораздо больше эмоций.

Только вот они сковывают. Я чувствую себя неуютно, кто бы мог подумать.

А еще мне впервые становится страшно. Если Юля окажется моим ребенком, получится, что меня в ее жизни не было почти шесть лет…

Алиса, твою мать!

— Я подожду твою маму внизу, в машине, — принимаю решение уйти. — Хорошо?

— Хорошо, — Юля быстро соглашается и тут же начинает прикрывать дверь.

10

То, что эта бабка в принципе до сих пор жива, уже чудо! На вид ей лет девяносто, не меньше.

Прощупываю пульс – он есть.

Слава богу, скорая приезжает быстро. У старушки подскочило давление до отключки, чем она до чертиков перепугала малявку. Видимо, передачи о маньяках, расчленяющих своих жертв, – не для шалящих бабкиных нервов. Именно такая и звучит фоном по телеку, пока я звоню в скорую, параллельно убеждая Юлю, что ее нянька не откинулась на тот свет, а просто прилегла отдохнуть.

Врач ловко делает бабке укол и, кивнув на старушку, просит:

— Мужик, помоги сгрузить на носилки. Осторожно только, кости хрупкие.

Беремся вдвоем с водителем, выносим носилки на лестничную клетку, и я замечаю, как Юля семенит за нами следом.

Когда двери «скорой» захлопываются и включается вой сирены, оглядываюсь. Юля стоит на крыльце подъезда в полнейшей растерянности и смотрит вслед отъезжающей карете скорой помощи.

— Слишком впечатлительная, твоя Дашенька, — улыбаюсь, пытаясь подбодрить девочку.

Моя охрана все это время сидит в тачках и молча наблюдает. Им отдан приказ не пугать ребенка и не вмешиваться. Думаю, для малой на сегодня уже хватит новых знакомств и потрясений.

— Она поправится? — Юля всхлипывает, глядя на меня снизу вверх огромными глазами. Они красные и заплаканные. В них столько страха, что даже у меня в горле встает ком.

— Конечно, — киваю и придерживаю дверь, чтобы малая зашмыгнула в подъезд.

Алиса до сих пор не ответила на Юлино сообщение. Трубку тоже не взяла, когда дочь ей звонила.

Малая не сразу сообразила, что я внизу в машине. А когда вспомнила, спустилась за помощью, потому что Дашенькина отключка ее сильно напугала.

Юля вытирает слезы тыльной стороной ладони и вяло шагает по ступенькам к себе в квартиру. В какой-то момент подлавливаю ее за шиворот футболки, потому что она запинается и начинает падать.

— Осторожно, — комментирую, продолжая держать ее за футболку, как котенка. — Смотри под ноги.

Юля кивает, не глядя на меня, и снова начинает карабкаться вверх, теперь держась за перила мертвой хваткой. Я иду следом и держу руку наготове, чтобы, если что, снова поймать малую. В голове при этом только одна мысль: где, бл*дь, Алиса?!

Юля тем временем достает ключ из кармана шорт и дрожащими пальцами вставляет в замок. Щелчок, и дверь открывается. Малая зашмыгивает внутрь. Я же остаюсь на пороге, словно не решаясь переступить черту без разрешения. Но и уйти сейчас не могу.

— Юль, — произношу негромко и слышу, как где-то внутри квартиры закрывается дверь, а потом начинает шуметь вода.

Похлопав себя по карманам, достаю пачку и прикуриваю сигарету прямо на площадке. Прикрываю дверь и, прислонившись к косяку, наблюдаю, как из-за повышенной влажности в воздухе клубится дым.

Докурив, тушу окурок и засовываю его обратно в пачку.

Когда захожу в квартиру, Юля как раз покидает ванну и замирает в прихожей почти напротив меня.

— У нас нет таких больших тапочек, — всхлипывает. — Ботинки можно поставить там, — тычет пальцем на полку справа от меня.

— Хорошо, — киваю и разуваюсь.

Юля переступает с ноги на ногу, а потом предлагает чай. Соглашаюсь.

Мы проходим на кухню. Малая встает на подставку, щелкает кнопку электрического чайника, открывает шкафчик и достает оттуда две кружки.

Спускается, бежит к холодильнику, вынимает оттуда какую-то закрытую тарелку и засовывает ее в микроволновку.

Пока чайник кипятится, кладет в кружки чайные пакетики.

— Это сырники, — объясняет, ставя на стол уже разогретую тарелку. — Мы с мамой вместе готовили. — Всхлипывает и возвращается на подставку. Берет чайник, воды в котором меньше половины, и разливает по кружкам.

Реагирую на кипяток тем, что привстаю со стула. Юля же виртуозно справляется с «чайной церемонией».

Забираю кружки и сам ставлю их на стол.

— Спасибо, — кивает и забирается на стул. — Мы с мамой любим делать сырники, и пиццу, а еще рулет. С орешками!

— Здорово, — киваю, а сам анализирую увиденное.

Судя по Юлькиной самостоятельности, Алисы часто нет дома…

Насколько я помню, моя младшая сестра в таком возрасте частенько ленилась самостоятельно одеться. А тут целый ритуал с чаем…

Делаю глоток, уже более детально осматривая кухню. Самая дешевая мебель, обои, покрытие на пол…

Все такое непривычное глазу, что ли.

Если Юля моя дочь, почему Алиса не сказала? Какого хр*на вообще?

— Вы с мамой давно тут живете?

— Нет. Мы раньше жили в другом месте, а еще раньше – тоже в другом. Когда я была меленькой, у нас были соседи в комнате, мы с ними на кухне пили чай.

— Понятно, — киваю.

Юля хлюпает чаем, а когда у нее начинает звонить телефон, расплывается в улыбке.

11

Алиса

Я так быстро бежала. Так быстро...

Думала, что с ума сойду . Корила себя. Ненавидела за то, что оставила Юлю с Дарьей Ивановной, ни разу не подумав, что старушке просто может стать плохо.

Боже, что я за мать такая?

Давлю пальцами на переносицу, пока Глеб не отрываясь на меня смотрит.

— Она моя…

Он произносит это без колебаний, и все внутри обрывается. Дышать становится невозможно, я медленно задыхаюсь, а слова застревают в горле колючим комом.

Он знает? Знает!

Мне хочется орать, о том, что он ошибается. О том, что это неправда, но я просто в ужасе на него пялюсь.

На секундочку зажмуриваюсь и чувствую, как начинают дрожать руки.

Ненавижу! Я так сильно его ненавижу...

Как он посмел? После всего? Кто дал ему право вот так заявляться в наш дом?!

Упираюсь ладонью в спинку стула, неотрывно глядя на Глеба, и снова спрашиваю:

— Зачем ты приехал?

Он шесть лет обо мне не вспоминал. Шесть лет!

Я никогда не была ему нужна!

Он просто меня использовал, поиграл и выбросил, как какую-то сломанную куклу.

Для него это было привычно — сделать ставки, втереться в доверие, соблазнить и выкинуть.

Самый обычный порядок вещей в его жизни, что тогда, что сейчас. И судя по тому, с какой наглостью он появился сегодня на пороге нашего дома, Глеб не изменился. Совсем. Он все такой же беспринципный и думающий только о себе.

— Увидел тебя в офисе Артема и не смог удержаться. Захотелось узнать, как ты…

Скрипя зубами, отвожу взгляд и, переступив с ноги на ногу, нервно убираю волосы за уши. Нервно приглаживаю пушок на висках, растираю предплечья ладонями, а потом… потом снова смотрю на Стеклова.

Это так странно видеть его вживую через столько лет, еще и так близко.

Когда Юля прислала мне фото его прав, я чуть с ума не сошла. Глеб в нашем доме! Я и представить такого не могла…

Он приехал, потому что узнал, что Юля его дочь?

Но как? Посчитал? Нашел врача? Наводил о нас справки?

Получается, тогда, в офисе, он меня узнал и просто сделал вид, что мы не знакомы? Зачем?

Хотя, видимо, снова решил поиграть и пощекотать всем нервишки. Свалиться снегом на голову – это в его стиле. Ему ведь все в этой жизни можно!

— И как? — вскидываю голову. — Узнал, как я?

— Узнал, — кивает и делает шаг вперед.

Инстинктивно отступаю, обнимая свои плечи, пока не упираюсь спиной в дверной косяк кухни.

Я хочу, чтобы он ушел. Мне трудно находиться рядом с ним физически, о моральном аспекте я вообще молчу. Меня воротит от одного вида его наглой рожи.

Меня воротит, а он подходит еще ближе и замирает на расстоянии двадцати сантиметров. Я чувствую запах его парфюма, сигарет и дождя. Такая легкая свежесть, с отголосками тоски. Перед глазами тут же встает картинка серого, хмурого неба.

— Почему сразу не рассказала? — шепчет, но каждое его слово режет меня без ножа.

Он звучит максимально отстраненно и холодно. Будто и не человек вовсе.

— Ей пять и восемь, — добавляет с ухмылкой и смотрит мимо меня, в сторону комнаты Юли. — Я имел право знать.

— Ты? — начинаю смеяться. Это нервное, конечно.

Мамочки, мой мир перевернулся тогда в одночасье. Жизнь разделилась на до и после, когда я узнала, что беременна. От него беременна, от человека, который просто поспорил на меня.

Ему было на меня плевать! Кому и что я должна была рассказывать?

Зачем? Чтобы он отправил меня на аборт? Бред!

Я думала о себе. О себе и о своем ребенке. Я должна была вытянуть нас со дна, как бы трудно не было это сделать в одиночку.

— Имел право? Ты, Стеклов? Самому не смешно? Ты меня, наверное, впервые за эти шесть лет вспомнил, — смеюсь.

Я смеюсь, Глеб хмурится, и между его бровей сразу появляется складка.

Угадала!

Атмосфера в кухне меняется. Я это ощущаю. Становится холодно и… страшно?!

Бросаю испуганный взгляд на дверь Юлиной комнаты, а потом смотрю на Глеба. В голове в этот момент проскальзывает мысль, что, если он ее у меня заберет? Что если купит суд?

Судя по машинам внизу, у Стеклова по-прежнему все в порядке с деньгами. Я по его меркам нищая…

— Я ее отец и имел право об этом знать, — продолжает гнуть свое, максимально спокойно. Он не повышает голос, но при этом все равно давит.

Мне хочется сжаться, закрыть глаза и раствориться в воздухе.

— Отец?! — издаю хриплый смешок, чувствуя, как к горлу поднимается горечь. — Ты чужой человек. Между нами пару раз был секс, только и всего. Ты мной попользовался. Поспорил и выиграл, — качаю головой. — Какой же ты ей отец? — пожимаю плечами, и Глеб вздрагивает, как от пощечины. — Ты опасен, — шиплю на него.

12

— Тогда, — хватаюсь за его последние слова, как за спасательный круг, — тогда уходи и не возвращайся. Если ты говоришь мне правду, то оставь нас в покое. Мы чужие, Глеб. Ты ей чужой, — перехожу на шепот, а Стеклов мрачнеет.

— Если бы ты рассказала мне все сразу, моей дочери не пришлось бы жить в этом клоповнике и таскаться по съемным норам.

Он меня упрекает. Упрекает с таким лицом, словно знает эту жизнь от и до. Будто имеет право вот так со мной говорить…

Клоповник? Наша квартира для него клоповник?

Квартира, взнос на которую я копила несколько лет, а теперь готова работать сутками, чтобы поскорей выбраться из ипотечной кабалы?

Мои труды для него просто мусор?

Ёжусь и впиваюсь в него взглядом. Смотрю в наглые Стекловские глаза и начинаю тихонечко хихикать. Нервы сдают, черт возьми!

По его мнению, это я во всем виновата? Как мило и как удобно.

Ему было плевать на меня, но я все равно должна была приползти и упасть к его ногам?! Молить о помощи, так что ли?

Козел!

— С чего ты вообще взял, что она твоя? — приподнимаю бровь. — ДНК-теста у тебя нет.

Я понимаю, что для него это дело пары суток от силы, но пока документов у него нет, пусть катится!

Глеб прищуривается, бегло сканирует меня взглядом, и уголок его губ едва заметно подергивается. Это такой едкий намек на улыбку.

— Будет, — кивает, снова глядя на дверь Юлиной комнаты.

— Но пока его нет, пошел вон из моей квартиры!

— С кем оставишь Юлю в понедельник? — убирает руки в карманы брюк и подходит ко мне еще ближе.

Теперь мы стоим почти вплотную. Слишком близко. И эта близость давит. Мне хочется исчезнуть, хочется, чтобы Стеклов наконец свалил. Еще немного — и меня начнет трясти от злости. Я его ненавижу. Так сильно ненавижу, что готова вцепиться ногтями в его наглую морду прямо сейчас и разодрать всё в кровь!

— Она сказала, что в садике ремонт и поэтому она сидела с «Дашенькой».

Юля! Болтушка маленькая, что еще она успела ему порассказать? Чужому дядьке, блин!

— Не твое дело, — упираюсь ладонью Глебу в грудь и резко отталкиваю его от себя.

Он поддается. Отступает и позволяет мне отскочить в сторону.

— Оставишь одну или потащишь с собой на работу? Как я понял, на постоянную няньку денег у тебя нет, — проговаривает монотонно.

— Уходи, — показываю на дверь, но он и бровью не ведет.

— Я могу оплатить няню.

— Нам ничего от тебя не нужно! — упрямо стою на своем.

Это глупо, боже, как это глупо отказываться от материальной помощи, когда на самом деле она очень и очень тебе нужна. Но я так на него зла, обида прошлых лет все еще рядом. Она во мне. Именно поэтому я не могу переступить через свою гордость, именно поэтому…

— Тебе. А Юле бы явно пригодилась нянька, которой меньше восьмидесяти, — ухмыляется.

Сжимаю ладони в кулаки, чувствуя, как закипаю. Еще немного — и я не смогу себя сдерживать. Устрою настоящий скандал, изобью его, и все это увидит моя дочь…

— Нам отлично живется в нашем клоповнике без твоих денег!

Стеклов улыбается шире.

— Я не хотел тебя обижать, Алиса, — произносит ровно. — Но ты и сама понимаешь, что я могу обеспечить вам лучшие условия. Подумай над моим предложением, — тянется к внутреннему карману пиджака. — Вот. Мой личный номер, — протягивает визитку. — Найди няню, тебе видней, какой она должна быть, и скинь мне контакты. Я все оплачу.

— Если я соглашусь, ты уйдешь? — смотрю на карточку в его руке.

Глеб кивает, и я замечаю в его глазах искорку.

— Ладно, — забираю визитку. — Я напишу.

— Надеюсь, что ты мне не врешь.

— Уходи. Ты обещал! — перехожу на ультразвук.

Стеклов кивает, делает шаг в сторону, а его взгляд скользит сначала по моему лицу, а потом снова по двери, за которой сидит смысл моей жизни.

— Не прощаюсь, — бросает напоследок и, обувшись, закрывает за собой входную дверь.

Сминаю его визитку в кулаке, а потом бегу на кухню и выбрасываю ее в ведро. Я ему не напишу и не позвоню. Я не хочу иметь с ним никаких дел. И деньги его нам не нужны. Мы отлично справляемся сами.

Я всё вынесу ради дочери, без него!

Всхлипываю и, быстро утерев слезы, делаю глубокий вдох.

Юля в этот момент высовывает голову из детской.

— А Глеб уже ушел?

— У него дела, — выдавливаю улыбку.

— Жалко, — Юля вздыхает. — Мы тебя ждали. Я так сильно тебя ждала, — переходит на шепот. — Ты больше не уйдешь?

Я открываю объятия, и дочь бросается ко мне, прижимаясь всем телом. Крепко ее обнимаю, вдыхая запах детских волос, изо всех сил сдерживая слезы.

13

Сердце резко дергается, ударяясь о ребра изнутри.

Как он...

Влажная ладонь соскальзывает с экрана, оставляя мутный след. Быстро перечитываю сообщение.

Вода бьет по плечу, и я делаю шаг в сторону, стискивая зубы от злости.

Получается, он догадался, что я выброшу его чертову визитку? Какая самоуверенность!

Хочется швырнуть телефон о кафель от бешенства, но я просто стою. Дрожь, начавшаяся в коленях, поднимается выше, сковывая спину, и я снова начинаю плакать. Конечно, вода быстро смывает мои слезы, но не смывает ощущение грязи, в которой Стеклов умело меня извалял. Снова.

Я до сих пор чувствую на себе его презрительный взгляд. Слышу его обесценивающие слова. Вижу его насмехающиеся губы…

Резко выключаю воду, хватаю с крючка полотенце и быстро заворачиваюсь в него, переступая бортик ванной.

Обрушившаяся тишина кажется оглушительной, а стук сердца — невыносимо громким.

Остервенело натягиваю халат на влажное тело, грубо вытираю лицо полотенцем, отчего на щеках остаются красные следы. Глянув на себя в зеркало, улыбаюсь через силу.

Я не могу выйти к Юле в состоянии амебы.

Провожу указательными пальцами по коже под глазами, похлопываю щеки ладонями и снова кошусь на телефон. Экран давно погас, но сообщение от Стеклова будто выжжено на сетчатке.

Шмыгаю носом, хватаю мобильник, открываю это идиотское послание, а потом… потом удаляю его. Бесследно.

Я же уже сказала ему, что справлюсь сама!

***

Воскресенье начинается с похода в батутный центр. Юля скачет как кузнечик и соглашается уйти оттуда лишь тогда, когда выдыхается в ноль.

Мы прогуливаемся по торговому центру, заходим на фуд-корт, едим мороженое, а потом, уставшие, но счастливые, возвращаемся домой. На часах к тому моменту почти четыре часа дня.

В квартире Юля нехотя моет руки, а потом как угорелая несется в детскую. Рассаживает игрушки на кровать и начинает преподавать им английский, которым сама занимается с четырех лет.

С улыбкой подслушиваю, как мой ребенок максимально деловым тоном выдает плюшевому ежу базу из алфавита. Собираю волосы в хвост и неторопливо навожу порядок на кухне, параллельно готовя ужин, который завтра будет еще и моим обедом на работе.

Несмотря на то что я прорыдала добрую половину ночи, сейчас чувствую себя отлично. Гадкие мысли о Стеклове меня больше не посещают, а грудь от каждого вдоха не сдавливает.

Нет, его появление, конечно, пошатнуло мою картину мира, но я стараюсь больше на этом не зацикливаться.

Он ни капли не изменился. Все такой же надменный урод, думающий только о себе.

Я не хочу, чтобы он даже приближался к Юле, но головой, конечно, понимаю: если он сделает ДНК-тест, то любой суд позволит ему с ней видеться…

Понимаю, но признавать эту простую истину пока не хочу. Слишком больно. Слишком!

Это удобно — появиться, когда ребенок совсем взрослый. Удобно быть хорошим родителем-праздником. Удобно…

А что, если Юле больше понравится с ним? Что если ее очарует та жизнь, которую он может ей позволить? Что, если она захочет с ним жить?

Замираю и снова чувствую слезы. Они еще не катятся по щекам, только подступают, но меня и без них мелко потряхивает.

Моя девочка. Только моя…

До боли вгрызаюсь в нижнюю губу. И когда звонит телефон, не сразу соображаю, что это за звук вообще. Спохватившись, принимаю звонок. Это сын Дарьи Ивановны. Он лет тридцать живет где-то на Севере, маму не навещает, звонит редко…

— Здравствуйте, — выдыхаю в трубку.

— Здрасте. Как там мать моя? Не могу до нее дозвониться.

— Увезли на скорой с давлением вчера.

— Живую?

— Живую, — качаю головой.

— Понял. Ну ты там звони, Алис, если что…

— Конечно, — бормочу и скидываю звонок.

Под «если что» имеется в виду Дашенькина смерть. Он давно хочет продать ее квартиру, а ее определить в дом престарелых, правда Дарья Ивановна не соглашается.

Крепко зажмуриваюсь и невольно вспоминаю свою мать. Мы шесть лет не общаемся. С того самого дня, когда она увидела меня с животом. Был скандал. Я услышала о себе так много «лестных» слов, некоторые на подкорку въелись.

Она с чего-то решила, что я сяду им на шею, что повешу на них ребенка…

Конечно, обвиняли в том, что подаю младшей сестре плохой пример.

Собственно, когда Алинка выскочила замуж за мужика на двадцать лет старше себя, зато с особняком на Лазурном побережье, родительские убеждения естественно оправдались. Я снова оказалась виноватой.

Так, шаг за шагом, наше общение сошло на нет. Мама если и звонила, то лишь для того, чтобы меня унизить и «научить» жизни, по ее же словам. Я психовала, плакала; один раз после такого разговора даже вызывала себе скорую, и меня положили на сохранение.

14

Чуть сильней сжимаю пальцами дверную ручку, продолжая не моргая смотреть на эту… Ольгу Вячеславовну.

Сердце буквально на секундочку снова уходит в пятки, а потом резко распирает грудную клетку. Голова кружится от ярости и беспомощности. Я чувствую себя гадко.

Если хотите проораться, он ждет вас внизу…

Он же просто смеется надо мной. Смеется и упивается своим всемогуществом…

Глеб не изменился. Ни капельки. Он все такой же наглый, хамоватый, зажравшийся мажор, который понятия не имеет, что такое обычная жизнь. Все мы для него пыль под ногами, только и всего…

— Мам, кто там? — кричит Юля из детской.

— Это… соседка, — бормочу через плечо, пытаясь вдохнуть и выдавить из себя что-то внятное.

Сглатываю, а взгляд устремляется вниз, на темнеющий пролет. Я так внимательно смотрю туда, словно смогу увидеть Стеклова через все эти бетонные перекрытия.

Переступив с ноги на ногу, зажмуриваюсь. Мой внутренний голос орет блажью о том, что я сама найду выход. Сама со всем справлюсь! О том, что никакая помощь от Глеба мне не нужна, ни сейчас, ни когда-либо еще!

Сильная женщина внутри меня яростно хочет захлопнуть дверь перед носом этой няни и отправить ее обратно к Стеклову с отказом, но реальность придавливает холодной бетонной плитой.

Отказ от няни – это безответственность по отношению к дочери. В нашей с ней ситуации это просто лелеяние моего эго, только и всего.

Стеклов, черт бы его побрал, все равно сделает ДНК, все равно появится в нашей жизни, потому что он уже так решил. Сейчас я просто оттягиваю неизбежное. Хватаюсь за свою израненную гордость, не больше….

К сожалению, пока у меня нет возможности ему противостоять. Пока… но, если она появится, даже самая крошечная, когда-нибудь, я обязательно ей воспользуюсь.

Воспользуюсь просто потому, что Глеб Стеклов — это воплощение всего самого плохого, что есть в этой жизни. Он непременно разочарует Юлю, тут даже думать долго не надо. Он непременно сделает ей больно, раня в самое сердечко, просто потому, что иначе он не умеет и никогда не умел.

— Мам ты долго? — спрашивает Юля, стоя уже рядом со мной. — Кто это? — шепчет, рассматривая нашу гостью из-под полуопущенных ресниц.

— Здравствуй, Юля. Меня зовут Ольга. Я пришла с тобой познакомиться, — звучит максимально мило.

Юля же настороженно смотрит на меня, и я отчетливо вижу в ее глазах легкую тревогу.

Мое сердце в этот момент снова разрывается. Принять помощь от Стеклова — значит признать его право вторгаться в нашу жизнь. Это риск. Огромный риск, и тем не менее…

Делаю глубокий вдох и произношу:

– Заходите... Ольга Вячеславовна. Юля, это твоя няня. Она будет сидеть с тобой, пока закрыт садик.

Каждое слово дается с трудом. Язык моментами просто прилипает к небу, и мне приходится поднапрячься, чтобы выдавливать из себя звуки.

— Няня? — дочка морщит нос, с интересом разглядывая эту самую няню.

— Уверена, мы с тобой подружимся, — заверяет Ольга с улыбкой. — Это мои документы, рекомендации... — начинает перечислять уже для меня и снова протягивает папку.

– Я посмотрю позже, – отмахиваюсь, понимая, что ни о каких документах и думать сейчас не могу.

Все мои мысли занимает Стеклов. Он же ждет меня там, внизу. Как паук, приветливо распахнув объятия своей гадкой паутины.

Он понимает, что я буду вынуждена принять его подачку, и это сводит с ума.

В том, что он навел справки, и возможно в курсе даже о том, сколько денег лежит у меня на карте, я не сомневаюсь.

— Юляша, я на минутку спущусь вниз, хорошо? — говорю, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Как только я вернусь, мы с тобой поиграем.

— Хорошо, — Юля колеблется, но послушно топает в детскую.

Быстро набрасываю на плечи первый попавшийся кардиган поверх домашней футболки и, сунув телефон в карман, направляюсь к двери.

— Я... на минуту, — говорю Ольге Вячеславовне, которая стоит у вешалки. — Пожалуйста, подождите здесь.

Она понимающе кивает, и, судя по тому, как смотрит, наверное, не первый раз уже видит подобное в семьях, куда ее направляют: такие «отцы», как Стеклов.

— Спасибо, — бормочу и выхожу на лестничную клетку.

Прикрыв за собой дверь, быстро спускаюсь по ступенькам, слыша, как бешено колотится сердце.

Как только выхожу на улицу и вижу машину Глеба, задыхаюсь от порыва холодного, пробирающего до костей ветра. Плотнее запахиваю кардиган на груди, впиваясь взглядом в знакомый профиль.

Стеклов сидит за рулем черного внедорожника, расслабленно откинувшись на спинку кресла и лениво постукивая пальцем по рулю.

Заметив меня, поворачивает голову и кивает. Это такое приветствие, видимо.

Поджимаю губы и замираю в метре от его машины.

Стою, обхватив свои плечи ладонями, подрагивая то ли от злости, то ли от холода, то ли от всего сразу.

15

Глеб

— Простите, — Ольга передергивает плечами и, поджав губы, идет к машине охраны.

Киваю парням, чтобы отвезли ее, куда она попросит, и бросаю недобрый взгляд на окна Алискиной квартиры. Шторка на кухне в этот момент дергается, выдавая скупой интерес Ростовецкой к моей персоне.

Отказалась, значит?

Решила показать характер, окей. Не я это начал…

Еще раз окинув взглядом двор, сажусь в тачку и выезжаю из Алискиного двора. Нервы уже неделю натянуты как стальные канаты, и мать моей дочери только усугубила ситуацию сейчас.

Я же искренне хотел как лучше. Естественно, навел справки. Ростовецкая живет на реальные копейки. Большая часть ее зарплаты уходит на ипотеку, остатки тратятся на еду, Юлин английский, коммуналку, да и все в принципе. Не в ее ситуации раскидываться нормальными вариантами нянь! Ну реально!

Выкручиваю руль, а на телефон падает сообщение:

«Груз прибыл. Все прошло ровно».

Выдыхаю. Минус одна проблема, для решения которой, фактически, я должен вернуться в Москву. В итоге так и поступаю — возвращаюсь домой.

Разумнее дать и себе, и Алисе передышку. То, что она еще долго, если не всю жизнь, будет воспринимать меня в штыки, — факт. Конечно, я могу ее игнорировать. Могу не считаться с ее мнением, но, если быть честным с самим собой, у нее есть право считать меня уродом. Я его заслужил, это право…

Выезжаю на Дворцовый мост и набираю свою помощницу:

— Лесь, билеты мне купи на ближайший рейс. Я возвращаюсь в Москву.

— Конечно, Глеб Маркович. Все сейчас оформлю и скину вам билеты.

— Отлично.

Завершаю звонок и притормаживаю, попадая в небольшую пробку. Дождь продолжает барабанить по стеклам. Еще чуть-чуть — и дворники перестанут справляться.

Выбиваю из пачки сигарету, тяну носом запах табака и убираю ее обратно.

Машины не двигаются. Мы просто стоим. Время замедляется, а мысли лишают даже мнимого покоя.

Взгляд сам падает на пакет. Он лежит на соседнем кресле. Там Юлькины волосы, слюни — в общем, весь биоматериал, который нужен для проведения ДНК-теста. Ольга собрала его за те минуты, пока Алиска была внизу со мной.

Законно ли это? Вроде нет. Но этическая сторона вопроса меня сейчас мало интересует.

По прилете в Москву этот пакет поедет в лабораторию. Сразу же.

Я, конечно, и так уже уверен, что она моя дочь, — хватило реакции Алисы, — но установить это официально точно не помешает. В конечном счете, я хочу признать ее своей дочкой, а для этого понадобятся все эти бумажки из лаборатории.

Это странно, даже просто думать о том, что у меня есть дочь. Очень странно.

Мой отец был тем еще козлом. Он любил развлекаться и очень праздно жил эту жизнь. Я видел его нечасто, у нас не было какой-то особой связи.

Шесть лет. Даже больше…

Она скрывала от меня мою дочь все это время, лелея свои обиды.

С другой стороны, я всегда мог найти ее сам, но разве мы спустя годы ищем всех, с кем когда-либо спали? Даже если в моменте были уверены, что влюблены? Нет! Конечно нет.

Вот и я не искал.

Шесть лет…

Эта мысль обжигает изнутри, и я словно наяву вижу животный страх в Алискиных глазах. Она боялась. Она реально думала, что я хочу забрать у нее дочь… свою дочь.

Как только думаю об этом, чувство собственности вспыхивает мгновенно, ярко и неоспоримо. Да, я имел право знать о том, что у меня есть дочь. Имел!

Она обиделась, до сих пор обижается. Я знаю. Она ненавидит меня из-за того спора, но сейчас он ничего не значит. Есть ребенок. Он реален. Он вытесняет все.

Когда Алиска кричала, что не отдаст мне дочь, я сдерживал себя, чтобы не улыбнуться.

Кто в здравом уме вот так, наскоком, будет отбирать у матери ребенка? Ростовецкая сильно себя накрутила и не учла, что для начала мне нужно установить с Юлей контакт, а уже потом двигаться на своих условиях. Разобраться с Алисой. Окончательно и бесповоротно, потому что я отец ее ребенка — и точка. Все остальное — детали, которые будут улажены. Методично. Привычно. Холодно.

Юля — моя дочь, да, пока совсем чужая девочка, которую я не знаю и почти ничего к ней не чувствую. Разве что ответственность и желание помочь им наладить свою жизнь. Выбраться из долгов, побывать на море, пойти в хорошую школу… Не знаю…

Я не хочу, чтобы мой ребенок нуждался, не хочу, чтобы он жил там, где сейчас живут они. Это дикость. Этот двор, дом, квартира… дешевые обои в нелепый цветок на кухне. Моя дочка достойна лучшего, разве не так?

И хоть головой я и понимаю, что Алиса старается, проникнуться происходящим до конца не могу…

***

Первые сутки по возвращении в Москву решаю рабочие вопросы, которые накопились за время моего отсутствия.

На второй день вечером пересекаюсь с Ледневым в баре. Ярик — мой близкий друг, и завтра у него самолет в горячую точку. Он подписал очередной контракт.

16

Алиса

Утро воскресенья начинается для меня в шесть утра, несмотря на то, что ночь была практически бессонной. Это все, конечно, результат общения со Стекловым. Он снова выбил почву из-под ног.

Мне пришлось занять денег у сестры, а спустя два часа получить гневное сообщение от мамы в соцсетях. Она, конечно же, не упустила возможности осведомить меня, что была права, когда говорила, что я не вывезу в одиночку…

Растираю ладонями лицо, проверяю сообщения и закрываюсь в ванной. Пока Юля спит, у меня есть пара часов на себя. Мне необходимо побыть одной. Постоять под горячим душем, может быть, снова поплакать. Сегодня в девять приедет няня, будем собеседоваться. Времени до понедельника почти не осталось, и я искренне надеюсь найти за этот короткий срок хорошего человека…

Пока Юля спит, закидываю стирку, прибираюсь на кухне, готовлю завтрак, составляю небольшой список вопросов для няни и снова перечитываю ее резюме. Исключительно по документам, все очень прилично, а как будет на деле, я узнаю через пару часов.

Юля встает в половине девятого.

Шлепает босыми ступнями по полу, прижимая к груди своего любимого плюшевого ежа. Это ее первая мягкая игрушка, они вместе почти с Юлькиного рождения. Она любит его какой-то неземной любовью. Спит только с ним, в садик носит, на улице гуляет.

— Мам, — трет глазки, замирая на пороге кухни, — а сделаешь мне какао?

— Конечно.

Юля забирается на стул, зевает и упирается локтями в крышку стола.

— Юль, к нам сегодня приедет няня, возможно, тебе завтра придется остаться с ней, пока я на работе.

— Оля?

— Нет, не Оля, — мотаю головой, наливая в кружку молоко.

— А кто?

— Ее зовут Ирина, — размешиваю сахар и ставлю какао на стол.

— А почему не Оля? Мне она понравилась.

Юля подпирает ладошкой щеку и, поболтав ногами в воздухе, делает маленький глоточек из кружки.

— Так вышло, — сажусь напротив дочки. — Я уверена, что Ирина тебе тоже понравится.

— Ну ладно, — Юля вздыхает и обхватывает кружку уже двумя руками.

— Сырничек будешь? Я пожарила.

— Не-а. Потом, — морщит нос и тянется к пульту.

Юля нажимает на кнопку, и кухня заполняется громкими криками героев мультфильма из динамиков телевизора.

— Мам, — Юля переводит взгляд с экрана на меня.

— М?

— А Глеб плохой человек? — отодвигает от себя кружку.

Я слышу ее вопрос прекрасно, но подвисаю при этом мгновенно, просто потому, что понятия не имею, что отвечать.

Плохой ли он человек? Бесспорно. Но имею ли я право говорить о нем так Юле?

Поджав губы, нервно приглаживаю пушок на висках и спрашиваю:

— Почему ты так решила?

— Ты на него кричала, — шепчет, — я слышала.

— Я просто волновалась за тебя. Ты открыла ему дверь, а он нам… чужой, — произношу так быстро, что до конца даже не понимаю, слетело это слово с моих губ или нет.

— Я думала, это Дашенька пришла, — Юля снова вздыхает и спрыгивает со стула на пол. Правда, уже через секунду забирается ко мне на колени. — Мамочка, — шепчет, — я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, — крепко-крепко прижимаю Юлю к себе и чувствую, как по моей щеке катится слеза.

— Мам, а Глеб случайно не знает моего папу?

Юля запрокидывает голову, чтобы заглянуть мне в глаза. Сглатываю, разлепляя губы, абсолютно не зная, что ответить, а в дверь звонят.

Я вздрагиваю, быстро смахиваю слезы, ставлю Юлю на пол и бегу открывать, чувствуя спасение.

Это Ирина. Мы разговариваем с ней чуть больше часа, половина из которого проходит в присутствии Юли. Не сказать, что коннект устанавливается с первых секунд, но вроде всех все устраивает.

В итоге мы с Ириной договариваемся, что она приедет завтра к восьми утра.

***

— Не переживайте, Алиса Игоревна. Все будет хорошо. В течение дня буду скидывать вам отчеты.

— Ладно, — тяну носом воздух, стоя у дверей в красных туфлях. — Если что, звоните, я всегда на связи.

— Конечно, — Ирина кивает, улыбается и касается моего запястья. — Все хорошо будет, мы с Юлей подружимся.

— Ладно, — поправляю сумку на плече и присаживаюсь перед дочкой на корточки. — Я поехала, — касаюсь Юлиного личика ладошкой, — не плачь, слушайся Ирину и звони мне в любой момент. Поняла?

— Поняла.

Юля кивает и крепко обнимает меня за шею. Чувствую себя в этот момент предательницей. Снова. Мне до трясучки хочется остаться дома со своим ребенком, но я не могу.

Быстро чмокаю Юляшу в щечку и выхожу из квартиры. Пока спускаюсь по ступенькам, изо всех сил перебарываю свою дрожь. Она охватывает все тело.

17

Секунда. Всего одна секунда, когда мир сжимается до ревущего мотора, слепящих фар и холодного ужаса, впивающегося в позвоночник.
Я зажмуриваюсь инстинктивно, а тело напряжено в ожидании удара, который размажет меня по асфальту.

В голове тут же появляется образ Юли.

«Я очень-очень тебя люблю, моя девочка. Так сильно люблю».

Всхлипываю, стискиваю пальцы в кулаки и понимаю, что удара до сих пор нет.

Вместо него я чувствую запах горелой резины, слышу пронзительный визг тормозов и оглушительный гудок, который бьет по барабанным перепонкам.

Растерянно открываю глаза и вижу черный внедорожник, передние колеса которого заехали на тротуар сбоку от меня.

Ноги подкашиваются, я падаю на колени прямо посреди "зебры" и начинаю задыхаться.

Пока прижимаю ладонь к груди, дверь машины распахивается. Из-за руля на улицу выскакивает огромный, высоченный мужчина в черной футболке.

— Тебе жить надоело? — орет на всю улицу.

Смотрю на него и чувствую острую боль в районе солнечного сплетения.

Слезы текут по щекам ручьем. Я реву не от боли, а от дикого, животного страха и осознания, что я могла лишить своего ребенка мамы. Самой ужасной на свете мамы…

– Эй! Ты меня слышишь?

Мужчина подбегает ближе, но, увидев мое состояние, замолкает. Его взгляд скользит по моему лицу, и он спрашивает:

– Ты в порядке? Ударилась?

Я качаю головой.

Он оглядывается по сторонам, а собравшиеся на переходе люди смотрят на нас с осуждением и любопытством.

– Может, скорую? Выглядишь... не очень.

– Нет! – вырывается у меня резче, чем хотелось, и я начинаю быстро подниматься.

Подбираю с асфальта сумку и понимаю, что на фоне случившегося сейчас мое увольнение кажется мелким недоразумением.

Осознав это окончательно и бесповоротно, я начинаю смеяться. Выплескиваю в этот смех весь свой страх, ужас и злость.

Мужик, видя мою истерику, вздыхает и начинает помогать подняться. Вцепляется мне в локоть и тянет на тротуар.

– Ну, раз жива… — сует мне в руки несколько купюр и направляется к своей машине. – Береги себя.

Шмыгаю носом, смотрю на смятые в ладони бумажки, а потом на отъезжающий внедорожник.

Шок медленно отступает, уступая место новой волне отчаяния.

Стеклов.

Это он попросил Артема меня уволить.

Это он снова решил поиграть в Бога…

Всхлипываю и с трудом достаю из сумочки телефон. На экране — уведомление от Ирины.

Фото: Юля, смущенно улыбаясь, держит за руку плюшевого ежа.

Подпись: "Все хорошо! Завтракаем, потом пойдем в парк. Не волнуйтесь, Алиса Игоревна :)"

На глаза в эту же секунду снова наворачиваются слезы, все от того же страха и жгучего стыда. Я должна быть аккуратнее, я должна беречь не только дочку, но и себя.

Вытираю слезы, разглядываю Юлино фото. Она точно в порядке, в отличие от меня.

Я же стою посреди улицы, грязная, безработная, чуть не ставшая кровавым пятном на асфальте неудачница.

Как я до этого докатилась? Я была лучшей на курсе. Я была такой перспективной, такой пробивной. Я мечтала о блестящей карьере, хотела до двадцати шести побывать не менее чем в десяти странах, стать ведущим специалистом к этому возрасту, а на деле я самая обыкновенная неудачница.

Сминаю сунутые мужиком из внедорожника купюры в кулак, а потом отправляю их в карман пиджака.

Меня цинично вышвырнули с работы, за которую я держалась мертвой хваткой.

Я снова у разбитого корыта. Снова в отчаянии…

Но теперь оно стало еще глубже, потому что Стеклов вернулся.

Он взял мою жизнь под контроль и начал методично ее ломать.

Лишил работы, чувства безопасности, чувства собственного достоинства…

Поднимаю голову. Серое небо давит, а люди спешат по своим делам, не замечая моей катастрофы.

Мне даже позвонить некому. Обсудить происходящее, получить хоть какую-то поддержку…

Я уже шесть лет живу с мыслью, что все это ради Юли. Все мои усилия и старания — ради нее. Самой мне, словно, ничего уже больше и не надо. Руки с каждым годом опускаются все больше и больше…

Смотрю на свое отражение в окнах проезжающего мимо автобуса и вижу там измученное лицо женщины, которая знает, что пока ее дочь в ней нуждается, сдаваться нельзя!

Даже когда кажется, что выхода совсем нет.

Автобус набирает скорость, а я наконец-то перехожу дорогу. В этот раз удачно.

Оказавшись на другой стороне, направляюсь к метро и слышу громкий машинный гудок позади. Оборачиваюсь от неожиданности и снова вижу тот черный внедорожник. Он притормаживает рядом со мной, прижимаясь колесами к бордюру.

— Девушка, — говорит мужчина в открытое окно, — давайте я вас подвезу. Может, вам к врачу лучше?

18

— Посмотрим, — пожимаю плечами и выскальзываю из машины.

Павел не уезжает, пока я не захожу в подъезд. Только хлопнув дверью, я слышу, как машина трогается с места, и улыбаюсь.

Это так глупо, конечно. Но все равно немножко отогревает.

Поднимаюсь по ступенькам к себе в квартиру, а когда попадаю внутрь, слышу громкие рыдания Юли и не менее громкий крик няни:

— Ты сейчас у меня получишь, гадина!

Застываю буквально на секунду, пока тело омывает ледяной шок, а потом срываюсь с места.

Вбегаю на кухню, и слышу свой хриплый, режущий как нож воздух, голос.

— Что здесь происходит?! — кричу и вижу заливающуюся слезами Юлю.

Моя дочка вжалась в угол. Ее любимый плюшевый еж валяется на полу рядом, а Ирина стоит над ней, красная от ярости, и, судя по всему, хочет отвесить моему ребенку подзатыльник.

— Алиса Игоревна! Наконец-то! — начинает тараторить няня. — Вы только посмотрите! Посмотрите, — сует мне в руки свой телефон с разбитым экраном. — Посмотрите, что сделала ваша дочь. Она специально уронила мой телефон на плитку!

— Я не специально! — кричит Юля, продолжая рыдать, и пытается броситься ко мне.

Ирина резко преграждает ей путь со словами:

— Стоять! Никуда ты не пойдешь!

Смотрю на весь этот кошмар и чувствую свирепую ярость.

— Отойди от нее. Сейчас же, — произношу тихо, но так, что Ирина непроизвольно делает шаг назад. Я прохожу мимо нее, словно не замечая, опускаюсь на колени перед Юлей и крепко обнимаю ее дрожащее тельце. Она вцепляется в меня, как в спасительный круг.

— Она... она... врет... — лепечет Юля сквозь рыдания в мою шею. — Я не трогала телефон. Я играла, это она кинулась в меня игрушкой, но попала в телефон и он упал со стола.

— Врешь, гадина! — шипит Ирина.

Поднимаю голову, несколько долгих секунд смотрю на няньку и холодно произношу:

— Пошла отсюда вон.

— Что? Что вы сказали? Я этого так не оставлю. Поняла?

Я медленно поднимаюсь, пряча Юлю себе за спину.

— Я сейчас вызову полицию и…

Ирина прищуривается и схватив телефон, выскакивает из квартиры, громко хлопнув дверью напоследок.

По-хорошему, я должна была ее задержать. Вызвать полицию. Наказать. Но я так растерялась…

— Она тебя ударила? — спрашиваю у Юли, снова присаживаясь перед ней на корточки.

— Нет, только кричала, — Юля всхлипывает.

— Все хорошо, моя маленькая. Все хорошо. Прости меня, — крепко прижимаю дочку к себе. — Прости.

Мысль, что Юля все утро провела с этой тварью, сжигает изнутри. Чувство вины накрывает с новой силой. Я оставила ее. Опять.

— Прости... — шепчу я ей в макушку. — Прости меня…

***

Следующие сутки я не отхожу от Юли ни на шаг. Моментами мне даже кажется, что я испытываю радость от того, что меня уволили и я без зазрения совести могу быть рядом со своим ребенком. В итоге решаю, что начну искать новую работу лишь тогда, когда откроют садик.

Все утро мы играем в настолку, а я продолжаю приглядываться к Юле, боясь, что эпизод с няней гораздо глубже пошатнул ее психику, чем могло показаться на первый взгляд.

В обед Юля с удовольствием съедает суп и снова тянет меня играть.

— Нужно вымыть тарелки, — целую дочку в лоб. — Подождешь немного?

— Ага.

Юля кивает, а в дверь звонят.

— Кто это, мам?

— Сейчас узнаем, — улыбаюсь и иду открывать. — Кто? — спрашиваю в домофонную трубку.

— Участковый.

— Открываю, — щелкаю на кнопку, испытывая легкое волнение. Что от нас могло понадобиться участковому?

Когда звонок в дверь повторяется, и я ее открываю, то вижу перед собой не только участкового, но и двух женщин лет сорока пяти.

— Ростовецкая Алиса Игоревна? — спрашивает та, что повыше.

— Да… Это я… — киваю.

— Мы из органов опеки и попечительства. К нам поступила информация, вызывающая серьезную обеспокоенность условиями содержания и воспитания несовершеннолетней Юлии Ростовецкой. Разрешите войти?!

Завтра продолжим 🩷