Он - власть. Я - случайность.

Глава 1.

Катя выключила лампу и ещё раз проверила конспекты. Завтра — ключевой экзамен, от которого зависела её стипендия. Без неё не получится оплачивать общежитие и помогать маме. Она легла, но сон не шёл. В голове крутились формулы, даты, имена. За стеной слышались голоса соседок — они собирались в клуб, смеялись, обсуждали парней. Катя улыбнулась: в её жизни не было места легкомысленным развлечениям. Ранним утром её разбудил настойчивый стук в дверь. На пороге стояли двое мужчин в чёрных костюмах.
— Екатерина Волкова? — сухо спросил один.
— Да… — она инстинктивно запахнула халат.
— Что случилось?
— Твой отец, Александр Волков, задолжал крупную сумму. Срок погашения — сегодня. Внутри всё оборвалось. Она знала: отец снова взялся за старое.
— У меня нет таких денег, — прошептала Катя. — И у мамы тоже. Мужчины переглянулись.
— Есть другой вариант. Поедешь с нами. Разговор с кредитором. Через час она сидела в кабинете, отделанном тёмным деревом. За массивным столом — мужчина. Лицо словно высечено из камня: резкие скулы, холодный взгляд, шрам у виска.
— Воронов, — коротко представился он, не поднимая глаз от бумаг.
— Твой отец проиграл в моём казино полмиллиона. Не в первый раз. Катя сглотнула.
— Я могу устроиться на вторую работу. Отдавать частями… Он резко поднял взгляд. Её слова будто ударили его.
— Частично? — в голосе прозвучала ледяная насмешка.— Здесь так не работает. Молчание повисло в воздухе. Катя чувствовала, как дрожат пальцы, но старалась держать спину прямо.
— У тебя есть семья? — вдруг спросил он.
— Мама. И я. Отец давно не живёт с нами.
Воронов откинулся в кресле, изучая её. Взгляд скользнул по простым джинсам, по завязанным в небрежный хвост волосам, по бледному лицу.
— Учишься. Живёшь в общежитии. Подрабатываешь в кафе. — Он перевернул страницу.
— Ни кредитов, ни долгов. Ни любовников. Скучная, правильная жизнь. Катя вспыхнула.
— Это не ваше дело!
— Теперь — моё. — Он хлопнул ладонью по столу.
— Вариант первый: подписываешь договор о выплате долга в течение пяти лет. С процентами. Твоя мать лишится квартиры, ты — стипендии. Вариант второй: становишься моей женой. На год. Долг аннулируется.
— Жена? — она рассмеялась нервно.
— Вы серьёзно?
— Абсолютно. — Он достал из ящика документ.
— Подписываешь — и твой отец больше не наш клиент. Не подписываешь… — он пожал плечами.
— Сама понимаешь.
Катя смотрела на бумагу, на чёрную подпись в конце, на цифры, от которых темнело в глазах.
— А если я откажусь?
Воронов медленно поднялся. Его тень накрыла стол, словно хищная птица.
— Тогда твой отец ответит сам. Но ты ведь не хочешь, чтобы с ним случилось… недоразумение? За окном сгущались тучи. Где‑то вдали прогремел гром. Катя взяла ручку.

Глава 2.

Катя механически переводила взгляд с цифр на лицо Воронова. Полмиллиона. Год брака. Аннулирование долга. Слова плавали перед глазами, словно обрывки кошмарного сна.
— Ты… серьёзно думаешь, что я на это соглашусь? — её голос дрогнул.
Воронов откинулся в кресле, скрестил руки.
— У тебя нет выбора. Но позволь объяснить логику. Я иду на выборы в областную думу. Мой главный соперник уже раскручивает тему «тёмного прошлого» — намекает, что мои доходы сомнительны, связи опасны.
— И я тут причём? — Катя сжала кулаки.
— При том, что мне нужен образ. Образ семейного человека. Честного, порядочного, опирающегося на традиционные ценности. — Он провёл пальцем по краю документа.
— Ты — идеальный кандидат. Студентка. Из простой семьи. Без шлейфа слухов. Чистая. Непорочная. Катя побледнела.
— То есть я… декорация?
— Не совсем. — Воронов встал, подошёл к окну.
— Ты — щит. Для меня. И для себя. После свадьбы я погашу долг твоего отца. Твоя мать сохранит квартиру. Ты закончишь учёбу без страха за завтрашний день. Молчание повисло между ними, густое, как туман. За окном всё темнело. Дождь барабанил по стёклам, будто отсчитывал последние секунды её прежней жизни.
— Если подпишу… что будет через год? — тихо спросила она.
— Развод. Полная свобода. Ты уедешь куда захочешь. Я обеспечу тебе стипендию в любом вузе страны, если захочешь продолжить учёбу.
— А если… если я не смогу жить с тобой? Он впервые посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде не было насмешки — только холодная, трезвая правда:
— Придётся научиться. Это не романтический союз, Катя. Это сделка. Взаимная защита.
Катя взяла ручку. Медленно провела пальцем по краю листа. В голове крутились мысли: Мама. Стипендия. Экзамен. Свобода.
— Мне нужен адвокат, — сказала она наконец. Воронов усмехнулся:
— Конечно. Завтра он будет здесь. Но предупреждаю: условия не обсуждаются.
— Тогда я хочу внести три дополнения. Он приподнял бровь:
— Слушаю.
— Первое: я сохраняю право на личную комнату и личное пространство. Второе: ты не вмешиваешься в мою учёбу, не контролируешь мои перемещения вне дома. Третье: никаких… интимных отношений. Брак остаётся фиктивным во всём, кроме документов. Его губы дрогнули. На секунду ей показалось, что в глазах мелькнуло уважение.
— Хорошо. Но при трёх условиях: ты всегда на связи; ночуешь в этом доме; участвуешь в публичных мероприятиях как моя жена.
— Согласна. Она поставила подпись. Ручка стреснула в пальцах.

Особняк Воронова подавлял масштабами. Каменные лестницы, тяжёлые шторы, запах полированного дерева и чего‑то ещё — власти, холодного расчёта, мужской воли.
— Твоя комната, — бросил он, указывая на дверь в конце коридора.— Вещи уже привезли.
Катя вошла. Спальня была роскошной, но чужой: кремовые тона, антикварная мебель, огромное зеркало в резной раме.
— Когда… когда мы оформляем брак? — спросила она, не оборачиваясь.
— Завтра. Регистратор приедет сюда. Потом — фотосессия для соцсетей. «Счастливая пара» должна появиться в инфополе до начала предвыборной кампании.
Она кивнула, сжимая ремешок сумки.
— Спасибо за комнату.
— Это не подарок, Катя, — его голос прозвучал ближе, чем она ожидала. — Это часть стратегии.
Она резко повернулась. Он стоял в дверях, заполняя собой весь проём.
— Почему именно я? — вырвалось у неё. — В городе полно девушек… Он шагнул вперёд. Катя инстинктивно отступила, но он не остановился.
— Потому что ты — настоящая. Не купишься на деньги. Не побежишь к журналистам за гонорар. Твоя чистота — не поза, а суть. Это то, что мне нужно для имиджа. Его пальцы коснулись её подбородка, заставляя поднять взгляд. В глазах — не желание, а холодный анализ, расчёт.
— Но ты станешь моей женой, — прошептал он. — По бумагам. По закону. А потом… посмотрим, как сложится кампания. Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Катя опустилась на край кровати, сжимая кулаки до боли.
Это всего на год. Всего на год. Но сердце уже знало: ничего не будет «всего». Всё только начиналось. Регистратор приехал в полдень. Короткая церемония в кабинете Воронова: подписи, штампы, обмен кольцами. — Теперь вы муж и жена, — сухо произнёс чиновник, закрывая папку. Катя посмотрела на кольцо на своём пальце. Оно казалось кандалами. После ухода регистратора Воронов подошёл к бару, налил виски.
— Пить будешь?
— Нет.
— Правильно. — Он сделал глоток. — Слабым здесь не место.
Она хотела ответить резкостью, но вдруг почувствовала усталость. Всю ночь она не спала, прокручивая в голове варианты побега, но их не было.
— Где я буду спать сегодня? — спросила она без эмоций. Он поставил бокал, медленно приблизился. — В гостевой спальне. Я не намерен нарушать наши договорённости.

Глава 3.

Первые дни в особняке тянулись, как вязкий сироп. Катя старалась не сталкиваться с Вороновым — они существовали в одном пространстве, словно два корабля в тумане: видели огни друг друга, но держались на расстоянии. Её утро начиналось с занятий в университете. Воронов лично проследил, чтобы ей выделили место в служебной машине — чёрный внедорожник с молчаливым водителем.
— Никаких метро, — бросил он в первый день. — Ты моя жена. Это часть образа.
Катя лишь кивнула, кутаясь в шарф. Ей было всё равно. Главное — не оставаться наедине с ним в четырёх стенах. Через неделю после свадьбы им предстояло появиться на благотворительном вечере. Воронов зашёл в её комнату без стука.
— Примерь это. — Он положил на кровать платье: тёмно‑синее, с высоким воротом и скромным силуэтом.
— Почему не спросить меня? — Катя сжала край простыни.
— Потому что я знаю, что нужно для фото. Никаких декольте. Никаких провокаций. Ты — воплощение целомудрия и верности. Она молча взяла платье. В зеркале отразилась незнакомка: строгая, почти аскетичная, с аккуратно уложенными волосами.
— Хорошо, — сказал он, оценивающе оглядев её. — Теперь улыбайся. Не как жертва, а как женщина, которая счастлива.
— Я не умею притворяться.
— Научишься. Это не просьба.

Зал сиял хрусталем и золотом.Пары кружились в неспешном вальсе, бокалы звенели, голоса сливались в гулкий шёпот. Катя держалась за локоть Воронова, чувствуя, как напряжены его мышцы. — Смотри на меня, — шепнул он. — Не на толпу. Только на меня.
Она подняла глаза. В его взгляде не было тепла, но была чёткая команда: играй.
— Вы такая гармоничная пара, — пропела журналистка из местного издания, нацеливая камеру. — Расскажите, как вы встретились?
Воронов мягко сжал её пальцы.
— Это была любовь с первого взгляда, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Я увидел её у университета. Она несла стопку книг и чуть не упала. Я поймал. И понял — это судьба. Катя улыбнулась. Её губы двигались, но внутри всё кричало: это ложь.
— А как вы сделали ей предложение? — не унималась журналистка.
— Под дождём, — продолжил Воронов, глядя ей в глаза. — Я стоял с зонтом, а она — в луже. Но выглядела… как ангел. Я не смог устоять.
Камера щёлкнула. На следующий день фото украсило первую полосу: «Кандидат Воронов и его прекрасная супруга: история любви, которая трогает сердца».

Катя вошла в свою комнату, сорвала платье, швырнула его в угол. Руки дрожали. Дверь тихо открылась. Воронов стоял в проёме, уже без пиджака, с закатанными рукавами.
— Ты справилась, — сказал он без интонации.
— Это было отвратительно.
— Это политика. — Он шагнул внутрь, но не приблизился.
— Завтра — встреча с избирателями. Ты будешь сидеть рядом, улыбаться и говорить, что веришь в мою программу.
— Я даже не знаю, в чём она!
— Узнаешь. — Он достал папку. — Вот тезисы. Выучи. Особенно про поддержку студентов и семей.
Катя села на край кровати, открыла документ. Буквы расплывались перед глазами.
— Зачем тебе всё это? — вдруг спросила она. — Ты же… ты же не такой. Ты не добрый политик. Ты… — Кто я — не твоё дело. — Его голос стал жёстче. — Ты подписала договор. Теперь выполняй. Он уже был у двери, когда она бросила вслед:
— Почему именно я? Ты мог найти актрису. Профессиональную.
Воронов замер. Повернулся. В глазах мелькнуло что‑то неуловимое.
— Потому что ты настоящая. Даже когда ненавидишь меня — ты не играешь. Это и цепляет публику и бесит меня.
Дверь закрылась. Катя осталась одна, с папкой в руках и чувством, что её втягивают в водоворот, из которого уже не выбраться. Гнев вскипел в ней горячей волной, смывая остатки самообладания. Она резко встала, сжала кулаки. Настоящая? Цепляет? Бесит? Слова жгли, будто кислота. Не осознавая до конца, что делает, она выбежала в коридор. Воронов уже спускался по лестнице — она рванула за ним, настигла у подножия, резко развернула к себе.
— Бесит тебя? — выкрикнула она, глаза блестели от слёз ярости. — А меня это не всё происходящее не бесит? Ненавижу всё это!! И со всей силы ударила его по лицу. Звук хлопка разнёсся по просторному холлу, словно выстрел. Воронов замер. На щеке проступил алый отпечаток. Он медленно повернул голову обратно, взгляд — ледяной, опасный, почти звериный.
— Зря, — выдохнул он. Не успела она отступить, как он схватил её за запястье, рванул к себе. Её тело ударилось о его грудь. Дыхание сбилось.
— Отпусти! — попыталась вырваться, но его пальцы сжались крепче. Он развернул её спиной к себе, прижал к массивной балюстраде. Одна рука удерживала оба её запястья над головой, вторая скользнула по бедру, рванула вверх сорочку с ажурной вставкой на груди, которую она успела надеть перед приходом Воронова. Ткань затрещала — он не стал церемониться, разорвал её там, где не поддавалась.
— Что ты делаешь?! — голос дрогнул, но в нём уже звучала не только злость — что‑то тёмное, горячее, неуправляемое.
— Показываю, что бывает, когда играешь с огнём, — прошептал он ей в ухо, и от этого шёпота по спине пробежала дрожь. Его ладонь двинулась выше, под остатки ткани, пальцы впились в кожу, исследуя, утверждая власть. Она выдохнула — не протест, а стон, сдавленный, неосознанный.
— Ты… не смеешь… — попыталась сказать, но голос утонул в новом прикосновении. Он не слушал. Его губы прижались к её шее, зубы слегка сжали кожу, вызывая волну мурашек, от которой подкосились колени. Вторая рука наконец отпустила запястья — но лишь для того, чтобы рвануть остатки кружева от сорочки, обнажая грудь. Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, контрастируя с его обжигающими ладонями.
— Видишь, какая ты на самом деле? — прошептал он, прижимаясь к ней всем телом. — Не актриса. Не кукла. Женщина. Горячая. Живая и ....мокрая.
Её пальцы вцепились в балюстраду, пытаясь удержаться, но тело уже предавало её — отзывалось на каждое движение, на каждое прикосновение, на тяжесть его дыхания у затылка.
— Ненавижу тебя… — выдохнула она, но это звучало как мольба.
— Знаю, — ответил он, и в этом «знаю» было больше желания, чем во всех его предыдущих словах. Его руки скользили по её обнажённой коже, пальцы сжимали бёдра, поднимались к груди, к животу, заставляя её выгибаться навстречу. Она пыталась сопротивляться — но лишь на миг, пока его губы снова не нашли её шею, пока его тело не прижалось ещё теснее, пока она не почувствовала, как его огромное и пугающее возбуждение впивается в её спину.
— Скажи ещё раз, что ненавидишь, — потребовал он, и в голосе звучала хриплая насмешка, почти отчаяние. Она повернула голову, встретилась с его взглядом — и то, что она увидела, заставило её сердце сжаться. Не властность. Не жестокость. А что‑то гораздо более опасное: желание, почти боль, необходимость обладать, доказать, почувствовать.
— Отвали… — сипло она, но на этот раз её губы дрожали. Он усмехнулся — коротко, резко — и рванул её платье вниз окончательно. Ткань упала к ногам, оставив её почти обнажённой, прижатой к холодному дереву балюстрады, в плену его рук, его тела, его воли.
— Тогда пусть это будет ненавистью, — прошептал он, проводя ладонью по её бедру, поднимаясь выше, к самому чувствительному месту.
— Но ты будешь чувствовать. Всегда. Только меня. Его пальцы проникли под край её белья, движения стали настойчивее, увереннее. Она всхлипнула, пытаясь сжать колени, но он лишь усилил нажим, раздвигая её ноги шире.
— Нет… — прошептала она, но это «нет» звучало всё слабее, растворяясь в нарастающем жаре.
— Да, — отрезал он, не останавливаясь.
Его рука скользнула дальше, пальцы нашли то самое место, где её тело уже горело от нетерпения. Он начал ритмичней рисовать пальцами узоры, то замедляясь, то ускоряясь, заставляя её задыхаться от противоречивых ощущений.
— Пожалуйста… — простонала она, не зная, просит ли остановиться или продолжить.
— Что «пожалуйста»? — его голос звучал низко, почти угрожающе. — Говори прямо. Чего ты хочешь? Она не ответила — не смогла. Вместо слов из её горла вырвался стон, когда он усилил давление, когда его пальцы стали двигаться быстрее, увереннее, доводя её до грани.
— Смотри на меня, — приказал он, разворачивая её лицо к себе. — Я хочу видеть, как ты теряешь контроль.
Её глаза встретились с его — и в этот момент она поняла: сопротивление бесполезно. Тело уже принадлежало ему, отзывалось на его прикосновения, жаждало их. Когда волна накрыла её, она закричала его имя, впиваясь пальцами в балюстраду. Он не дал ей времени опомниться — развернул к себе лицом, поднял её подбородок, заставляя смотреть в глаза.
— Теперь тебе легче будет играть роль МОЕЙ жены? — прошептал он. И прежде чем она успела ответить, его губы впились в её рот — жадно, беспощадно, как будто он хотел проглотить её целиком.
Его руки спустились ниже, сжимая её бёдра, поднимая её выше, ближе, так, чтобы она ощутила всю силу его желания, всю неистовую потребность в ней. Его губы опустились на её шею, затем ниже — к ключицам, к груди. Каждый поцелуй оставлял на её коже невидимые следы, каждый прикосновение вызывал волну дрожи, которая прокатывалась по всему её телу. Она выгнулась навстречу, пальцы вцепились в его плечи, ногти оставили лёгкие следы на коже.
— Ещё… — прошептала она, сама не осознавая, что просит. И он дал ей это «ещё». Без слов, без колебаний. Резким движением он вошел в неё, и его глухой стон с хрипотцой смешался с её стоном в унисон. Только движения — плавные, но настойчивые, медленные, но безжалостные. Он изучал её тело, как художник изучает холст перед тем, как нанести первый мазок, но в каждом его прикосновении была не осторожность, а голод. Голод, который больше нельзя было сдерживать. Когда волна накрыла её, она закричала — не от боли, а от ослепительного, всепоглощающего удовольствия, от которого подкосились колени. Он удержал её, прижал к себе, чувствуя, как её тело содрогается в его руках. Через пару мгновений накрыло и его. Они лежали на лестнице, глубоко дыша, будто после марафона. Воронов взял её на руки как пушинку, и отнёс в её комнату.