Опасная дикость

От автора.

Данное произведение является вымышленным. Все события, персонажи и описанные ситуации — плод фантазии автора. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, событиями или организациями являются случайными и неумышленными.

Не ищите морали там, где рассказывается об инстинктах.

И относитесь с уважением — к истории, к персонажам и к автору.

В книге присутствуют сцены, содержащие:

— распитие спиртных напитков,

— курение табачных изделий,

— ненормативную лексику,

— описания интимного характера.

Приятного чтения 🫶🏻

Глава 1.

Ливиана.

Веки кажутся свинцовыми. Я с трудом разлепляю глаза, и в ту же секунду в них впивается беспощадный дневной свет. Слишком ярко. Морщусь, пытаясь спрятаться в складках подушки, но голос матери — тяжелый, методичный, как удары молота — настигает меня даже там.

— Ливиана, поднимайся же! Сколько можно спать?

— Ливиана, поднимай свою задницу!

— Встаю я, встаю... — шепчу я пересохшими губами, хотя мой голос тонет в одеяле.

Я нехотя сползаю с кровати. Ступни касаются пола, и по телу мгновенно проносится электрический разряд холода. Странно: на улице разгар лета, комната прогрета солнцем, а доски ледяные, будто вытягивают из меня остатки жизни.

Вспоминаю, как забиралась обратно через окно... Боже, это был сущий кошмар. Гравитация в ту ночь явно была настроена против меня. Я пересчитала коленями все выступы и едва не сорвалась раз десять.

Шатаясь, я спускаюсь на кухню. Моя единственная цель — апельсиновый сок. Я нахожу заветный пакет, наливаю полный стакан и выпиваю его залпом, чувствуя, как кислинка немного проясняет сознание.

В этот момент в дверях появляется Эларион. Мой сводный брат выглядит не лучше: заспанный, волосы торчат в разные стороны, из одежды — только свободные шорты. Похоже, мама сегодня решила устроить побудку для всех грешников этого дома.

— Могу поспорить, — хрипло говорю я, прислонившись к столешнице, — что ты всю ночь где-то пропадал, и твой прекрасный сон только что был вероломно прерван моей матерью?

— В точку, — бурчит он.

Эларион бесцеремонно отпихивает меня локтем от холодильника. Его рука пролетает прямо перед моим носом, жадно цепляя бутылку минералки. Что ж, каждому свое спасение: мне — витамин C, ему — пузырьки газа.

Он осушает бутылку в несколько жадных глотков и, нахмурившись, отправляет ее в мусорное ведро. Звук удара пластика о дно кажется в утренней тишине оглушительным.

— Почему ты не сказала мне, что пойдешь к Эшли? — бросает он, и его взгляд становится тяжелым, испытующим.

Я замираю, чувствуя, как остатки сна окончательно испаряются. Глаза непроизвольно расширяются. Откуда, черт возьми, он знает? Я же была тише тени.

— С каких это пор я должна перед тобой отчитываться? — огрызаюсь я, пытаясь скрыть замешательство за маской раздражения.

— Я твой брат, Ливи, — его голос звучит непривычно серьезно.

Я театрально закатываю глаза и направляюсь к лестнице, чувствуя на спине его взгляд. Уже на середине подъема я оборачиваюсь и бросаю через плечо, чеканя каждое слово:

— Сводный, Лари. Ты мне сводный.

Поднимаясь в свою комнату, я невольно проваливаюсь в воспоминания. Было время, когда это слово «сводный» звучало как приговор. В начале нашей совместной жизни он меня искренне ненавидел. По крайней мере, мне так казалось. Я платила ему той же монетой: колючие взгляды, хлопанье дверью и вечное молчание за ужином.

Мама сияла рядом с Джеремми. Она — судмедэксперт, женщина из стали, привыкшая каждый день смотреть в пустые глазницы смерти. И Джеремми — блестящий адвокат, самовлюбленный эгоист с идеальной укладкой, который привык выигрывать любые дела. Они были странной парой, но мама впервые за долгие годы выглядела живой.

Лед между мной и Эларионом тронулся внезапно. Мне было двенадцать. Группа местных мальчишек решила, что облить «новенькую» липкой газировкой — это отличная идея. Я уже приготовилась к унижению, когда перед ними выросла стена. Эларион не кричал, он просто встал рядом, и в его взгляде было столько холодной уверенности, что хулиганы ретировались.

В доме было пусто. Мама — на работе.

Джеремми — снова утонул в своих судебных делах.

А я накануне весь день провела с Эшли, бегая по магазинам. Мы выбирали ей платье на день рождения. Девятнадцать лет — красивая цифра. Она старше меня всего на год. Мой день рождение через месяц, и мне только исполнится восемнадцать...

— Откуда Эларион знает, что я была у тебя на вечеринке? — наконец спрашиваю я, когда мы выходим из очередного магазина.

Эшли резко останавливается и смотрит на меня виноватыми глазами.

— Прости, прости, Ливиана... Я совсем забыла о твоих последствиях. Ты же знаешь, я теряю голову из-за твоего брата.

— Боже, ты ненормальная, — вздыхаю я.

— Вовсе нет! — она оживляется мгновенно. — Он горячий, накачанный, уверенный в себе... и чертовски сексуальный.

Эшли прикусывает губу, будто смакуя каждое слово. Я лишь закатываю глаза.

Вернувшись домой, я зашла в свою комнату и бросила пакеты на кровать. Достала телефон из кармана, чтобы позвонить маме, но он оказался выключен.

Зарядки я не нашла, поэтому пошла в комнату брата.

Толкнув дверь в комнату, я замерла на пороге. Воздух в помещении казался наэлектризованным, пропитанным запахом терпкого парфюма и чем-то неуловимо тревожным.

На полу, по-хозяйски расположившись на ковре, сидел Лари. А напротив него, прислонившись спиной к кровати, замер Каэльрис. Его лучший друг детства. Тот, кого я не видела, кажется, целую вечность — или, по крайней мере, достаточно долго, чтобы забыть, как сильно перехватывает дыхание при одном его виде.

Он выглядел старше Лари. Не просто по возрасту, а по той невидимой ауре опасности, которая исходила от каждого его движения. В нем не было подростковой суетливости — только звериная грация и пугающее спокойствие.

Но глаза... Вот что всегда было моим проклятием. Голубые, как толща арктического льда. Холодные, глубокие, они не просто смотрели — они сканировали, проникая под кожу, выворачивая душу наизнанку. От этого взгляда по спине пробежал холодок, вытравив последние остатки апельсинового сока из сознания.

В четырнадцать лет гормоны и отчаяние окончательно вытеснили остатки здравого смысла. На свой день рождения, поддавшись импульсу, который я до сих пор не могу себе простить, я поцеловала его. Глупо? Нет, это было катастрофически, эпически тупо.

Я до сих пор, зажмурившись, могу в деталях воскресить его лицо в ту секунду. Сначала — искреннее удивление, затем — смятение, и, наконец, чистый, неразбавленный шок. Он не оттолкнул меня, но то, как он застыл, было хуже любого удара.