Опасная и умная фаворитка Версаля.

Пролог.

Пролог

Дождь. Париж. Падение
Париж умел быть красивым даже тогда, когда хотел казаться безразличным.
Он не пытался понравиться — просто жил. Дышал влажным камнем, кофе и бензином, выдыхал в холодный вечер стеклянный блеск витрин, ртутные полосы фар и сотни мелких, почти незаметных раздражителей: чужие разговоры, короткие сигналы, шорох шин по мокрой мостовой. Дождь шёл не ливнем — аккуратной, упрямой моросью, которая превращала город в зеркальный лабиринт. Плитка на тротуарах скользила; металлические решётки ливнёвок под ногами были коварны; зонты у прохожих сталкивались, как пугливые чёрные птицы.
Клара шла быстро, как всегда.
Не из-за холода. Не из-за дождя. Просто так ходят люди, которые привыкли считать время ресурсом, а усталость — слабостью, которую можно отложить «на потом». Она держала папку подмышкой, прижимая к боку словно щит. Ещё две — тоньше — были перетянуты резинкой. Сверху лежала книга с закладками, и кто-то, увидев её, наверняка подумал бы: «библиотекарша» или «очкарик-ботаник». Клара бы даже не возразила.
Очки — тёмная строгая оправа — сидели на переносице идеально, без попыток стать украшением. Волосы были собраны в тугой пучок, потому что так удобнее и потому что у неё не было привычки думать о том, «как это выглядит со стороны». Она была красивой — от природы. Но это была красота не витринная, не ухоженная до блеска, а такая… недовложенная. Как дорогая ткань, которую никогда не гладишь. Лицо — умное, собранное, с упрямой линией губ, которые редко позволяли себе улыбку без причины.
Причины Клара обычно анализировала.
Она проходила мимо маленьких кафе, где люди сидели у запотевших окон, держали чашки двумя руками, будто прятали от мира тепло. Мимо булочной, откуда пахло ванилью и маслом так, что даже у неё — женщины, питающейся на бегу — на секунду дрогнуло что-то под рёбрами. Мимо книжного магазина, где в витрине стоял новый альбом про Версаль, с золочёной обложкой и фотографией зеркальной галереи.
Клара скользнула взглядом по книге и тут же отвернулась. Такие вещи она любила — в тайне от себя. История, архитектура, механика власти. Всё, что объясняло, почему люди делают то, что делают. Но сейчас в голове был не Версаль.
Сейчас в голове были цифры.
— Если они снова закроют глаза на эту цепочку… — пробормотала она себе под нос, делая шаг чуть шире, чтобы обойти туристов, которые под зонтом пытались одновременно фотографировать Эйфелеву башню и не уронить пакет с сувенирами.
Она работала аналитиком — не романтически-киношным «аналитиком с интригами», а настоящим: там, где риски, документы, маршруты, странные совпадения, контракты и человеческая жадность складываются в узоры. Она видела мир как схему. Её мозг автоматически связывал точки, где другие видели хаос.
Иногда это спасало кого-то от беды.
Иногда это делало её невыносимой.
Клара знала, как на неё смотрят мужчины на работе. Сначала — интерес, затем — осторожность. Потом они отводили глаза. Шутки становились безопасными. Комплименты — формальными. Приглашения «выпить кофе» растворялись в воздухе, как пар над мокрыми улицами.
Они не любили женщин, которые задают вопросы, на которые нельзя ответить улыбкой.
Её боялись.
Не потому что она была грубой. Наоборот — она говорила спокойно. Но в её спокойствии было то, что унижало сильнее крика: точность. Она могла одним предложением показать человеку его слабое место, не повышая голоса. И она делала это не из злости — просто так работал её мозг.
Клара остановилась на светофоре, машинально поправила очки, посмотрела на поток людей и вдруг поймала себя на мысли: «Я даже не помню, когда последний раз кто-то смотрел на меня без страха и без расчёта».
Свет сменился. Она пошла дальше.
Внутри всё было привычно: ровный ритм шагов, собранность, отсутствие эмоций на поверхности. Но усталость сидела глубже. Не физическая — психическая. Та самая, от которой не помогает сон, потому что сны тоже превращаются в отчёты.
Кафе «Le Petit Miroir» — «Маленькое зеркало» — было тесным и тёплым. Там пахло кофе, мокрыми пальто и корицей. На столиках горели крошечные свечи, как будто кто-то пытался убедить Париж, что у него есть душа.
Клара пришла туда не потому, что хотела. Потому что обещала.
У окна уже сидели две её коллеги: Мари и Селин. Мари была из тех женщин, которые выглядят ухоженными даже в понедельник утром: аккуратный макияж, волосы мягкими волнами, пальто по фигуре, взгляд живой. Селин — наоборот, более простая, громкая, эмоциональная. У неё была привычка смеяться так, будто она специально раздражает весь мир своим счастьем.
Клара сняла пальто, повесила на спинку стула, положила папку рядом, как нечто очень важное, и только потом села.
— Ты опять с документами, — вздохнула Селин, кивнув на папку. — Скажи, ты вообще когда-нибудь ходишь без них?
— Когда меня похищают, — сухо сказала Клара.
Мари хихикнула. Селин закатила глаза.
— Всё. Я сдаюсь. Я больше не шучу про твои папки. Они явно часть твоей личности. Скоро ты будешь говорить: «Это мой спутник жизни».
Клара подняла бровь.
— По крайней мере, он не задаёт глупых вопросов.
— Вот! — Селин ткнула пальцем в воздух. — Вот это то, чего они боятся!
— Кто «они»? — спросила Клара, беря меню, хотя знала его наизусть.
— Мужчины, — торжественно объявила Селин. — Они боятся тебя. Честное слово. Сегодня на совещании Пьер хотел предложить тебе поехать с ним на конференцию. Я видела! Он уже рот открыл — и тут ты посмотрела на него так, будто собираешься разобрать на детали и вернуть обратно в коробке.
Клара медленно подняла взгляд.
— Я просто спросила, кто будет оплачивать проживание и кто отвечает за юридические риски. Это нормальные вопросы.
— Нормальные! — Селин захлопала ладонями. — Для тебя. Для него — это приговор. Он думал: «Сейчас я буду выглядеть умным». А ты…
— А я спасла его от глупости, — спокойно закончила Клара.
Мари сделала вид, что пишет что-то в воздухе.
— «Клара. Спасает мужчин от глупости с 2010 года».
Клара не улыбнулась — но уголок губ дрогнул. Это была её версия смеха.
Официант подошёл с блокнотом. Молодой, симпатичный, с открытым лицом. Он улыбнулся Мари — естественно. Селин — чуть менее уверенно. На Клару взглянул и… на мгновение замер. Его улыбка стала аккуратной, профессиональной.
— Bonsoir… — начал он. Bonsoir — добрый вечер.
— Bonsoir, — ответила Клара автоматически. Bonsoir — добрый вечер.
Она заметила, как он внутренне собрался, словно перед экзаменом. И это было так смешно и так грустно одновременно, что ей захотелось сказать что-то мягкое. Но язык не повернулся.
— Вам как обычно? — спросил он, обращаясь к Мари с облегчением.
— Да, спасибо, — сказала Мари, затем повернулась к Кларе: — Ты видишь? Даже официант напрягся.
— Он просто устал, — сказала Клара.
— Нет, — Селин наклонилась ближе, понизив голос. — Они чувствуют, что ты… как будто всегда на шаг впереди. И ты не играешь. Ты не кокетничаешь. Ты не даёшь им права на ошибку.
Клара поставила меню на стол, словно ставила точку.
— Я не обязана давать кому-то право на ошибку за свой счёт.
Мари на секунду стала серьёзной.
— Ты хочешь семью, Клара? Ты хочешь… не знаю… дом, детей, мужчину, который будет рядом?
Клара почувствовала, как внутри что-то сжалось. Вот оно — то, о чём она не говорила. То, что она считала слабостью, потому что это невозможно «посчитать» и «прогнозировать».
Она посмотрела в окно. Дождь стекал по стеклу тонкими дорожками, и Париж за ними превращался в расплывчатую картинку — красивую, но не настоящую.
— Я хочу, — сказала она тихо.
Селин замолчала. Даже она поняла, что это не тема для шуток.
— Я хочу… — Клара сделала паузу, будто подбирая слова из другого языка. — …не просыпаться одна. Не возвращаться в пустую квартиру, где единственный звук — это холодильник. Я хочу мужчину, который не будет бояться моей головы. Который будет… сильным. Не потому что он громкий, а потому что он не ломается от правды.
Мари мягко улыбнулась.
— Вот. Видишь? Ты умеешь говорить о чувствах.
Клара хмыкнула.
— Я умею говорить о проблемах. Чувства… — она сделала жест ладонью. — Это обычно побочный эффект.
Селин снова ожила.
— Тогда тебе нужен мужчина, который будет смеяться над твоими побочными эффектами и всё равно тебя хотеть.
Клара посмотрела на неё взглядом, который мог бы заморозить кофе.
— Селин.
— Всё-всё, — Селин подняла руки. — Я молчу. Но ты понимаешь, о чём я.
Клара понимала. Её мечта была смешной и одновременно болезненной: она хотела того, чего никогда не строила. Она умела строить системы, но не умела строить отношения.
— Иногда я думаю… — сказала она и сама удивилась, что говорит это вслух. — …может, мне просто уехать. Из Парижа. В другой город. В другую страну. Туда, где меня никто не знает. Где я не буду «Клара, которая унижает мужчин вопросами».
Мари накрыла её руку своей.
— Ты не унижаешь. Ты… ты просто слишком умная, Клара.
Клара тихо рассмеялась — коротко, без радости.
— Смешно, что это звучит как диагноз.
Они сидели ещё час. Мари рассказывала о своём новом романе, Селин — о том, как пыталась познакомиться с мужчиной в метро и случайно наступила ему на ногу. Клара слушала. Иногда отвечала. Иногда даже улыбалась.
Но когда они попрощались и Клара вышла на улицу, тёплый свет кафе остался позади, и снова стало слышно, как дождь стучит по зонту. Париж снова стал чужим.
Она шла домой пешком, потому что в метро было душно и потому что ей нужно было время. Время — подумать, хотя она думала всегда.
В квартире её встретила тишина. Она сняла мокрые ботинки, повесила пальто, поставила папки на стол — аккуратно, как будто они были единственным, что у неё точно не исчезнет.
Потом включила чайник и не включила свет в комнате. Любила полумрак — он не требовал улыбаться.
Лёжа в постели, она смотрела в потолок.
«Мне тридцать пять, — подумала она. — Я умею распутывать схемы. Я умею просчитывать риски. Я умею говорить так, что люди краснеют и молчат. И я не умею… просто быть».
Она закрыла глаза.
Ей представился мужчина — не конкретный, а образ. Сильный, умный. С характером. Тот, кто мог бы выдержать её и не пытаться переделать.
Она вдруг захотела плакать. Но она не плакала уже давно.
— Завтра, — сказала она вслух, как обещание самой себе. — Завтра я начну жить иначе.
И в этот момент она даже не подозревала, насколько буквально судьба воспримет это слово.
На следующий день Париж снова был мокрым.
Клара вышла из здания — стекло, металл, холодные коридоры, документы, подписи. Она шла быстро, как всегда. В голове снова были цифры и чужие схемы. Она успела подумать о десяти вещах сразу и ни разу — о себе.
Дождь усилился. Люди спешили, зонты сталкивались, как всегда.
Клара свернула на улицу с широким тротуаром. Где-то неподалёку звучала музыка — уличный музыкант играл на скрипке что-то меланхоличное, и звук растекался по мокрым камням.
Клара посмотрела на отражение витрины — на свою фигуру, на пучок, на очки. На папки в руках.
«Сухая, — мелькнула мысль. — Как будто я не живу, а существую по инструкции».
Она шагнула — и подошва скользнула по металлической решётке. Всё произошло мгновенно, без шанса удержаться. Папки вылетели из рук, будто птицы, и разлетелись по мокрой мостовой. Клара попыталась ухватиться за воздух, за поручень, за что угодно — но ладонь поймала пустоту.
Удар был тупым и оглушающим.
Сначала — боль. Потом — темнота.
И тишина.
А затем…
…звук, который не мог быть в Париже XXI века.
Музыка — живая, громкая, чужая. Смех. Шорох ткани. Запахи — не дождя и бензина, а сладкие, тяжёлые: духи, свечи, пудра, вино, жареное мясо. Гул голосов. И где-то рядом — тонкий звон бокалов.
Клара открыла глаза.
Перед ней было не серое небо Парижа и не мокрая мостовая.
Перед ней был зал, залитый светом сотен свечей. Высокие стены, золото, зеркала, тяжёлые драпировки. Люди вокруг — яркие, наряженные, словно вырезанные из другого мира. Женщины в платьях с рюшами, с лентами, с огромными причёсками. Мужчины в камзолах, кружевных манжетах, с пудрой на волосах.
И все смотрели на неё.
Клара попыталась подняться — и почувствовала, что тело другое. Лёгкое, гибкое. Корсет сдавливал грудь, будто кто-то обнял её железными руками. Платье было тяжёлым, чужим. На запястье блеснул браслет.
— Ma chère! — ахнула какая-то женщина, наклоняясь к ней. Ma chère — моя дорогая.
— Vous êtes pâle! — вторила другая. Vous êtes pâle — вы бледны!
— Quel choc! — шептали рядом. Quel choc — какой шок!
Стайка «подруг» — слишком близко, слишком громко, слишком нарядно — окружила её, как птицы вокруг упавшего зерна. Их лица были улыбчивыми, но глаза — любопытными. Клара увидела в этих глазах не заботу, а ожидание спектакля.
«Где я?» — мысль ударила в голову так же резко, как вчера ударилась она сама.
Она подняла взгляд — и увидела зеркала. В одном из них мелькнуло её отражение. Но это была не она.
Это было лицо молодой женщины — прекрасной, кукольной, ухоженной до совершенства. Гладкая кожа, блеск губ, серьги, прядь волос, уложенная так, будто над ней работали часами. Глаза — большие, мягкие. И всё это — на ней.
Клара моргнула. Мир не исчез.
— Нет… — выдохнула она, и голос оказался не её: ниже, мелодичнее, с другой интонацией.
Кто-то подал ей руку. Кто-то попытался обнять. Кто-то рассмеялся слишком громко, будто всё происходящее было милой забавой.
Клара почувствовала, как внутри поднимается паника — холодная, математическая, без истерики. Она не закричала. Она не расплакалась. Она сделала то, что умела: взяла себя в руки.
— Je… je ne me sens pas bien, — сказала она, с трудом заставляя язык выговаривать чужие слова. Je ne me sens pas bien — мне нехорошо.
Подруги ахнули.
— Un médecin! — закричала одна. Un médecin — врач!
Клара подняла ладонь, остановив её. Жест получился неожиданно властным.
— Пожалуйста… — она сглотнула. — Мне нужен лекарь. И… тишина.
Она оглядела их — и впервые увидела, как они отступают. Не потому что заботятся. А потому что в её взгляде появилось что-то такое, чего раньше, видимо, не было.
Холод.
Контроль.
— Мне нужно побыть одной, — сказала она уже по-русски мысленно, но вслух — по-французски, заставляя себя держать лицо. — Laissez-moi seule. Laissez-moi seule — оставьте меня одну.
Они переглянулись. Кто-то шепнул что-то, кто-то нахмурился. Но Клара уже поднялась — медленно, осторожно, ощущая корсет, платье, чужую тяжесть украшений. И сделала шаг к двери, как будто это было самое естественное движение в мире.
В голове было только одно:
«Я должна понять, где я. С кем я. И почему… почему я — здесь».
А за её спиной продолжали шептаться и хлопотать ярко наряженные «подруги» и кавалеры, не замечая, что спектакль, который они ждали, сегодня будет совсем другим.

Глава 1.

Глава 1

После болезни
Клара никогда в жизни не чувствовала себя настолько… странно.
Не испуганной — страх был слишком простым словом для того, что происходило. Скорее, её мозг лихорадочно работал, как хорошо настроенный механизм, внезапно оказавшийся внутри другой машины.
Она стояла посреди роскошного зала, и мир вокруг был слишком ярким, слишком громким и слишком… старомодным.
Свечи.
Сотни свечей.
Они горели в огромных бронзовых канделябрах, отражались в зеркалах, дрожали золотыми пятнами на лакированном паркете. От них шёл сладковатый запах горячего воска. Смешивался с духами, вином, мускусом и ещё чем-то тяжёлым, почти удушающим.
Клара моргнула.
«Это не декорации», — подумала она.
«Это слишком… настоящее».
Она сделала шаг — и юбка платья шуршала вокруг ног как маленькое шёлковое море.
Клара замерла.
Медленно опустила взгляд.
— Господи… — пробормотала она.
На ней было платье.
Но не просто платье.
Это было сооружение.
Тёмно-изумрудный шёлк переливался в свете свечей, лиф был плотно затянут корсетом, который сжимал рёбра так, будто кто-то решил проверить их прочность. Рукава заканчивались кружевом. Настоящим, тонким, как паутина.
Клара осторожно взялась двумя пальцами за край юбки.
Подняла.
И замерла.
Панталоны.
Белые, кружевные, с лентами.
Она смотрела на них секунды три.
Потом тихо сказала:
— Нет. Нет, нет, нет.
В голове её мозг уже строил схему.
Шаг первый: анализ ситуации.
Шаг второй: не паниковать.
Шаг третий: выяснить максимум информации.
Но тело предательски хотело сделать шаг четвёртый — истерично рассмеяться.
— Ma chère, вы в порядке? — раздался рядом голос.
Клара подняла голову.
Перед ней стояла молодая женщина в розовом платье с таким количеством рюшек, что можно было обить ими диван.
Женщина смотрела на неё с тревогой, но глаза блестели любопытством.
Слева от неё стояла ещё одна — в голубом, с огромным веером.
И ещё одна.
И ещё.
Клара медленно оглядела их.
«Стая», — подумала она.
— Я… прекрасно, — сказала она.
Голос звучал мягче, чем она привыкла.
Это раздражало.
— Вы потеряли сознание, — сказала розовая дама.
— Это было ужасно! Вы просто упали!
— Какой кошмар! — подхватила голубая.
— Мы все так испугались!
Клара посмотрела на них внимательно.
«Не испугались», — подумала она.
«Они наблюдали».
Она слишком хорошо знала человеческие лица.
Любопытство.
Скука.
И лёгкое ожидание скандала.
— Голова немного кружится, — сказала Клара.
И добавила:
— Слишком много людей.
— О, конечно! — защебетала третья. — Мы сейчас позовём лекаря!
Клара сжала переносицу.
«Мне нужно пять минут тишины», — подумала она.
Но вместо этого вокруг неё начали хлопотать ещё активнее.
— Принесите воды!
— Откройте окно!
— Где её веер?!
— Господи… — тихо сказала Клара себе под нос.
Она медленно повернулась к зеркалу на стене.
И увидела себя.
Или… ту, кем она теперь была.
Молодая женщина.
Очень красивая.
Большие глаза.
Тонкая шея.
Густые каштановые волосы, уложенные в сложную причёску с жемчугом.
Лицо… кукольное.
Клара наклонилась ближе.
— Вот чёрт, — прошептала она.
Позади неё защебетали снова.
— Она разговаривает сама с собой!
— Бедняжка…
— Это последствия горячки!
Клара резко повернулась.
— Горячки?
— Конечно! — сказала розовая дама. — Вы же были больны последние дни.
«Отлично», — подумала Клара.
«У меня уже есть официальная легенда».
Она медленно выпрямилась.
— Простите, — сказала она холодно. — Но если вы хотите помочь… дайте мне немного воздуха.
Женщины замолчали.
Они явно не привыкли к такому тону.
Одна из них даже моргнула.
— Конечно… — пробормотала голубая.
Клара развернулась и пошла к дверям.
Юбка тяжело качалась вокруг ног.
Корсет давил.
Плечи ныли.
«Женщины в этом жили?» — подумала она.
«Каждый день?»
Ей стало почти жаль феминисток XXI века.
Коридор был тише.
Только звук её шагов и шуршание платья.
Стены были обиты тканью, на стенах висели картины. Настоящие.
Позолоченные рамы.
Тяжёлые двери.
Клара остановилась у окна.
Ночь.
Сад.
Фонтаны.
И где-то вдали — музыка.
Она вдохнула.
«Итак», — подумала она.
«Факты».
Первое.
Она не в XXI веке.
Второе.
Это Франция.
Судя по языку.
Третье.
Судя по архитектуре…
Она прищурилась.
— Версаль? — тихо сказала она.
В этот момент за её спиной раздался голос.
Спокойный.
Холодный.
— Мадемуазель Клара.
Клара обернулась.
Перед ней стояла женщина лет сорока.
Высокая.
Строгая.
Одетая в тёмно-бордовое платье без лишних украшений.
Лицо — умное.
Глаза — наблюдательные.
«Опасная», — мгновенно определил мозг Клары.
— Я рада видеть, что вы пришли в себя, — сказала женщина.
Клара склонила голову.
— Благодарю.
Женщина смотрела на неё внимательно.
Слишком внимательно.
— Ваше падение вызвало беспокойство.
«Не беспокойство», — подумала Клара.
«Интерес».
— Я чувствую себя лучше, — сказала она.
Женщина сделала паузу.
— Возможно… вам стоит отдохнуть.
Клара подняла бровь.
— Отдохнуть?
— Пансион, — спокойно сказала женщина. — На время восстановления.
«Ага», — подумала Клара.
«С глаз долой».
Она улыбнулась.
Медленно.
— Какая забота.
Женщина улыбнулась в ответ.
И их улыбки были одинаково вежливы.
И одинаково фальшивы.
— Я уверена, — сказала дама, — что свежий воздух пойдёт вам на пользу.
Клара посмотрела на неё ещё секунду.
И вдруг поняла.
«Она хочет избавиться от меня».
И это было… прекрасно.
Потому что Клара тоже хотела исчезнуть.
Хотя бы на время.
Чтобы понять:
кто она теперь.
Где она.
И как, чёрт возьми, выбраться из XVII века.
Она слегка склонила голову.
— Думаю, это разумное предложение.
Женщина чуть удивилась.
Но быстро скрыла это.
— Я распоряжусь приготовить экипаж.
Клара смотрела ей вслед.
И тихо сказала:
— Отлично.
Потом добавила себе под нос:
— Пансион, значит…
И впервые за последние десять минут улыбнулась по-настоящему.
Потому что у неё появился первый ресурс.
Время.
А время — это всегда начало плана

Глава 2.

Глава 2

Пансион тишины
Экипаж ехал медленно.
Очень медленно.
Клара сначала пыталась следить за дорогой через маленькое окно кареты, но через несколько минут поняла, что это занятие почти бессмысленно: мир за стеклом был серым, влажным и однообразным. Дорога уходила между полей и редких рощ, колёса скрипели, иногда подпрыгивали на камнях, и каждый такой толчок отдавался в корсете неприятным напоминанием о том, что дышать в XVII веке считалось роскошью.
Она осторожно сдвинулась на сиденье.
— Потрясающе, — пробормотала она. — Человечество придумало философию, артиллерию и дипломатические союзы… но не придумало удобную одежду.
Карета покачнулась.
Клара прикрыла глаза.
Её мозг работал почти автоматически — привычно, системно.
Когда-то она любила такие моменты. Когда внешне всё выглядело спокойно, а внутри шёл анализ.
Сейчас анализ был… необычным.
«Факты», — сказала она себе.
Она вытянула руку и медленно загнула пальцы.
— Первое. Я жива.
Она помолчала.
— Уже приятно.
Второй палец.
— Второе. Я в теле красивой женщины при дворе Франции.
Третий палец.
— Третье. У этой женщины была репутация легкомысленной кокетки.
Четвёртый.
— Четвёртое. Меня отправили в пансион… чтобы я не мешала.
Она тихо хмыкнула.
— Отличная стратегия.
Пятый палец.
— Пятое. Испанский дипломат подозревает, что со мной что-то не так.
Она опустила руку.
— И это единственная проблема, — тихо сказала она.
Карета снова качнулась, и Клара прижала ладонь к виску.
Воспоминания о вчерашнем взгляде дон Алехандро вдруг всплыли очень ясно.
Спокойный.
Наблюдающий.
«Этот человек не верит в случайности», — подумала она.
Это было неприятно.
Но одновременно… интересно.
Она вздохнула.
— Нет, — сказала она вслух. — Не сейчас.
Сейчас у неё была другая задача.
Выживание.
И сбор информации.
Дорога заняла почти три часа.
Когда карета наконец остановилась, Клара почувствовала это всем телом: лошади фыркнули, колёса перестали скрипеть, кучер что-то сказал, и дверь кареты открылась.
Свежий воздух ворвался внутрь.
Холодный.
Настоящий.
Клара глубоко вдохнула и почти улыбнулась.
Она вышла из экипажа.
И сразу поняла, почему этот пансион выбрали.
Дом стоял на холме.
Небольшой — по меркам Версаля, конечно. Но всё равно внушительный. Каменные стены, светлая штукатурка, зелёные ставни на окнах. Перед домом — аккуратный сад с гравийными дорожками, кустами лаванды и розмарина.
Где-то в стороне журчал небольшой фонтан.
Клара остановилась.
— Наконец-то… нормальное место.
Это не было роскошью Версаля.
Но здесь было спокойно.
Тихо.
И пахло травами.
Дверь открылась.
На пороге появилась женщина лет пятидесяти — высокая, сухощавая, с прямой спиной и серыми глазами.
Она смотрела внимательно.
— Bienvenue, madame. — Bienvenue — добро пожаловать.
Клара слегка склонила голову.
— Merci. — Merci — благодарю.
Женщина чуть улыбнулась.
— Я мадам Лаваль. Я управляю этим домом.
Клара оценила её мгновенно.
Не глупая.
Наблюдательная.
Не любопытная… но внимательная.
— Клара, — сказала она.
— Конечно, — ответила мадам Лаваль. — Мы вас ждали.
Клара слегка приподняла бровь.
— Даже так?
— Когда из Версаля присылают гостей, — спокойно сказала мадам Лаваль, — мы всегда ждём.
Клара улыбнулась.
«Отлично. Значит, здесь тоже знают, что я проблема».
— Я надеюсь, — сказала она мягко, — что не доставлю много хлопот.
— Мы привыкли к… сложным гостям, — ответила мадам Лаваль.
Клара едва заметно усмехнулась.
«Мне уже нравится эта женщина».
Комната оказалась неожиданно уютной.
Небольшая.
Светлая.
Окно выходило в сад. На подоконнике стоял горшок с тимьяном, и от него шёл мягкий, терпкий запах.
Кровать была широкой, с белым покрывалом.
Стол.
Кресло.
Шкаф.
Никакой позолоты.
Никаких зеркальных галерей.
Клара медленно прошлась по комнате.
— Это рай.
Мадам Лаваль подняла бровь.
— Рай?
— После Версаля, — сказала Клара, — любое место без трёхсот человек и рюшек — рай.
Мадам Лаваль вдруг тихо рассмеялась.
— Понимаю.
Клара остановилась.
— Вы были при дворе?
— Когда-то, — спокойно сказала женщина.
«Вот оно», — подумала Клара.
«Информация».
— И сбежали? — спросила она.
— Ушла, — поправила мадам Лаваль.
Клара улыбнулась.
— Значит, вы знаете, что такое Версаль.
— Знаю.
— Тогда вы понимаете, почему я рада быть здесь.
Женщина посмотрела на неё внимательнее.
— Вы изменились.
Клара не моргнула.
— Болезнь.
— Да… — медленно сказала мадам Лаваль.
И больше ничего не добавила.
Это понравилось Кларе ещё больше.
Через час она уже сидела в маленькой столовой.
На столе стояли хлеб, сыр, тарелка тушёных овощей и кувшин с лёгким вином.
Клара взяла хлеб.
Он был тёплый.
И пах настоящим хлебом.
Она закрыла глаза на секунду.
— Боже… — прошептала она.
— Вам нравится? — спросил чей-то голос.
Клара открыла глаза.
Напротив неё сидела женщина лет тридцати — в простом платье, с тёмными волосами и спокойным лицом.
— Очень, — сказала Клара. — В Версале всё пахнет духами.
Женщина тихо рассмеялась.
— Я Элиз.
— Клара.
— Вы из двора?
— К сожалению.
Элиз наклонила голову.
— Странно слышать это от придворной дамы.
Клара откусила хлеб.
— Поверьте, страннее жить там.
Элиз смотрела на неё внимательно.
— Я тоже там была.
Клара чуть приподняла брови.
— Правда?
— Мой муж служил при дворе.
Клара осторожно спросила:
— И?
— Он умер.
Клара кивнула.
— Тогда вы знаете.
Элиз усмехнулась.
— Да. Версаль красив… пока не начинаешь дышать.
Клара подняла бокал.
— За дыхание.
Элиз улыбнулась.
Они выпили.
Вечером Клара сидела у окна.
Сад был тихий.
Сверчки.
Запах лаванды.
Она облокотилась на подоконник и смотрела на темнеющее небо.
Мысли наконец выстроились в порядок.
— Итак… — сказала она.
Она взяла лист бумаги.
Чернила.
Перо.
И начала писать.
План.
Узнать всё о своей предшественнице.
Узнать структуру двора.
Понять, кто союзники.
Определить угрозы.
Она остановилась.
И добавила:
Не дать испанцу понять, что происходит.
Клара откинулась на спинку кресла.
— Да.
Это был хороший план.
Она посмотрела на сад.
Тишина.
Наконец-то.
И вдруг поймала себя на том, что улыбается.
Не потому что всё было хорошо.
А потому что впервые за долгое время ей было… интересно.
— Ладно, — тихо сказала она.
— Начинаем игру.

Глава 3.

Глава 3

Письмо без рюшек
Утро в пансионе пахло хлебом, тёплым молоком и травами так, будто кто-то решил сварить спокойствие в котле и разлить его по комнатам.
Клара проснулась ещё до того, как служанка постучала. Не потому что выспалась — высыпаться в корсете было примерно так же легко, как отдыхать в доспехах, — а потому что мозг, как назло, считал утро временем для отчётов.
Она лежала неподвижно, прислушиваясь.
Снизу доносился негромкий гул: посуда, шёпот, чьи-то шаги. Дверь где-то в коридоре скрипнула. Потом снова стало тихо, и в тишине отчётливо прозвучал лёгкий стук дождевых капель по стеклу — ночная морось ещё не ушла, просто стала тоньше, деликатнее.
Комната Клары была слишком нормальной, чтобы быть настоящей частью Версаля.
Белёная штукатурка, тёмные балки на потолке, камин с простым резным порталом. На каминной полке — латунный подсвечник и керамическая чашка с высушенным розмарином. Стол — из тёплого дерева, со следами ножа и чернил на поверхности, как будто кто-то когда-то резал хлеб прямо здесь и тут же писал письма. У стены — сундук, тяжёлый, окованный металлом, пахнущий смолой и старыми тканями. Рядом — узкая ширма и маленький умывальный столик с тазом и кувшином, от которого тянуло прохладой.
Клара встала и подошла к окну.
Сад под окном был аккуратный, как хорошо составленный документ: гравийные дорожки, кусты лаванды и шалфея, клумба роз, пара низких яблонь, по которым ползли капли. В дальнем углу — лавка, мокрая и блестящая. Воздух был холодный, пахнул мокрой землёй и дымком — кто-то топил печь на кухне. Где-то далеко фыркнула лошадь.
Она вдохнула глубже.
— Хорошо, — прошептала она. — Здесь хотя бы можно дышать.
Потом вспомнила, что именно в этом пансионе её держат не как туристку на курорте, а как вещь, которую временно убрали с глаз. И спокойствие тут — не подарок, а пауза в чужой игре.
От этой мысли в груди стало чуть холоднее.
Клара повернулась к сундуку, открыла крышку и посмотрела на содержимое: аккуратно сложенные платья, ленты, пару украшений, несколько флаконов духов, мешочек с монетами. Всё чужое, всё богатое, всё как будто ждало, чтобы его использовали.
Она взяла один из флаконов, понюхала и поморщилась.
— Пахнет так, будто меня пытаются съесть, — буркнула она.
Поставила обратно и достала гребень. Волосы в этом теле были роскошными, густыми, послушными и… раздражающе длинными. В XXI веке она бы уже давно собрала их в свою привычную «дульку» и забыла. Здесь же волосам придавали значение, как документам с печатью.
«Красота — это валюта», — напомнила она себе.
И тут же добавила мысленно: «Но я не собираюсь расплачиваться ею за право выжить».
В дверь постучали.
— Madame? — голос Жанетт. — Vous êtes réveillée? Vous êtes réveillée — вы проснулись?
— Oui, — ответила Клара. Oui — да.
Жанетт вошла с подносом: чашка с горячим напитком, ломоть хлеба, кусочек сыра и маленькая миска с мёдом. По комнате сразу пошёл запах — сладкий, тёплый, домашний.
Клара посмотрела на поднос почти с благодарностью.
— Шоколад? — спросила Жанетт осторожно.
Клара вспомнила вчерашнее «вы любите» и решила, что на этой нити можно потянуть.
— Aujourd’hui — non, — сказала она. Aujourd’hui — сегодня. — Сегодня чай. И… хлеб.
Жанетт кивнула, как будто это был признак выздоровления.
Клара взяла хлеб, отломила кусок. Корка хрустнула — приятно, уверенно. Она откусила и на секунду закрыла глаза.
«Хорошо. Еда настоящая. Значит, пансион — не место наказания, а место ожидания».
Она отпила чай — травяной, терпкий. Тепло разлилось по груди.
— Жанетт, — сказала она спокойно, — у меня есть письмо.
Жанетт оживилась, глаза засветились любопытством.
— От месье Армана?
— Да.
— Он пишет прекрасно! — вдохновенно прошептала Жанетт.
Клара посмотрела на неё.
— Жанетт. Он пишет… много.
Жанетт не поняла и улыбнулась ещё шире.
Клара взяла конверт, положила на стол и внимательно посмотрела на служанку.
— Я отвечу. Но мне нужна бумага… и тишина.
Жанетт замялась.
— Бумага есть. А тишина… тут тише, чем в Версале.
— Это не отменяет необходимости, — сухо сказала Клара.
Жанетт кивнула и ушла, оставив её наконец одну.
Клара открыла конверт ещё раз, пробежала взглядом по строкам. Слова были сладкие, как мёд, но с привкусом дешёвого вина. Много «вечно», много «страдаю», много «без вас двор пуст».
Она фыркнула.
— Двор пуст без меня… какой кошмар. Срочно позовите столяра.
Она положила письмо рядом, взяла чистый лист.
Перо.
Чернила.
И остановилась.
Ответить «как раньше» — значит закрепить прежнюю Клару. Ответить резко — значит вызвать бурю. Ей нужен был ответ, который выглядел бы воспитанно, но менял правила.
Она подняла перо и написала:
«Месье Арман…»
Остановилась.
Стереть было нечем, кроме здравого смысла, поэтому она просто продолжила.
«Благодарю вас за ваше внимание. После болезни мне предписаны покой и тишина. Я прошу вас уважить это. Мне будет приятно увидеть вас… когда я вернусь и буду здорова настолько, чтобы слушать стихи без головной боли.»
Клара перечитала.
— Идеально, — пробормотала она. — Вежливо, холодно, и будто я делаю ему одолжение.
Она добавила ещё одну строчку:
«До тех пор прошу вас не беспокоить меня письмами. Ваше усердие может помешать моему выздоровлению.»
Поставила подпись: Клара де Вильнёв.
Потом внимательно посмотрела на лист и тихо рассмеялась.
— В XXI веке я бы назвала это «корректный отказ без возможности апелляции».
Она сложила письмо, запечатала. Капля воска легла на бумагу тяжёлым красным пятном.
Клара смотрела, как воск застывает, и подумала: «Вот так же должна застыть моя новая репутация».
Она нажала печатью.
Готово.
Внизу, в столовой, было тепло.
Камин потрескивал, на столах стояли простые блюда: густая похлёбка с овощами, тарелка с ломтями ветчины, яблоки, сыр, хлеб. Пахло чесноком, луком, сухими травами и дымом. Это был запах еды, а не представления.
Клара села за стол, и Элиз тут же кивнула ей.
Жюли сидела рядом и ковыряла ложкой похлёбку, будто пыталась выловить из неё смысл жизни.
— Вы выглядите бодрее, — сказала Элиз.
— Я просто выспалась без Версаля, — ответила Клара. — Это лечебно.
Жюли усмехнулась.
— Я бы прописала Версалю карантин.
Клара подняла взгляд.
— Отличная идея. Запереть двор и выпустить только тех, кто умеет молчать.
Жюли оживилась.
— Тогда останется пустой дворец и много зеркал.
— И это будет справедливо, — сказала Клара.
Они рассмеялись — коротко, по-женски. Клара поймала себя на том, что ей приятно смеяться не потому что надо, а потому что смешно.
Она взяла ложку похлёбки, попробовала.
Сытно, просто, вкусно.
— Что это? — спросила она.
— Суп-потаж, — сказала Элиз. — Potage — похлёбка.
Клара кивнула.
— Лучше, чем придворные соусы.
Жюли наклонилась ближе.
— В Версале правда всё такое роскошное?
Клара подумала.
— Роскошное — да. Но настоящего там мало. Там всё пахнет чужим желанием.
Жюли моргнула.
— Как это?
Клара улыбнулась.
— Очень просто. В Версале никто не ест, потому что голоден. Там едят, потому что на них смотрят.
Элиз тихо сказала:
— И никто не любит, потому что хочет. Там любят, потому что выгодно.
Клара посмотрела на неё.
— Вы хорошо знаете двор.
Элиз отвела взгляд.
— Я слишком хорошо его знала.
Клара не стала настаивать. Но запомнила.
После еды Клара вышла в коридор. Пахло воском и древесиной. Пламя свечей дрожало, отражаясь в гладком полу. И этот спокойный полумрак вдруг показался ей безопасным.
Она поднялась в комнату, чтобы взять плащ: захотелось пройтись дальше, чем сад, посмотреть, что за мир вокруг пансиона.
У дверей она столкнулась с мадам Лаваль.
Та стояла в коридоре, будто ждала именно её.
— Вы уже пишете письма, — сказала мадам Лаваль, глядя на конверт в руках Жанетт, которая как раз выходила.
Клара подняла подбородок.
— Я отвечаю на то, что приходит.
— Раньше вы писали иначе, — спокойно заметила мадам Лаваль.
Клара улыбнулась.
— Раньше я, видимо, ошибалась.
Мадам Лаваль смотрела на неё, как на сложную задачу.
— Вы хотите прогуляться?
— Да.
— Не уходите далеко, — сказала мадам Лаваль. — Дорога сырая. Лошади разъезжают грязь. И…
Она сделала паузу.
— В округе любят слухи.
Клара приподняла бровь.
— О, слухи любят везде.
Мадам Лаваль слегка улыбнулась.
— Здесь слухи проще, но иногда опаснее. Потому что люди верят в них искренне.
Клара кивнула.
— Я буду осторожна.
И добавила, уже почти весело:
— И постараюсь не быть слишком красивой.
Мадам Лаваль посмотрела на неё так, будто пыталась понять, шутит ли она.
Клара шла по дорожке, чувствуя, как плащ пахнет шерстью и чуть-чуть дымом. Под ногами хрустел гравий. Внизу, за холмом, виднелись крыши деревни — несколько каменных домов, маленькая часовня, узкая дорога, на которой медленно проезжала телега.
Клара остановилась и посмотрела.
«Если я действительно в XVII веке, то мне нужно знать не только двор, но и страну. Людей. Их страхи. Их привычки. Здесь всё другое. Но люди… люди одинаковы».
Она спустилась к деревне.
Там пахло навозом, влажной соломой, хлебом и дымом — густо и честно. Пахло жизнью, которая не притворяется. У колодца стояли женщины, обсуждали что-то, держа в руках ведра. Одна из них взглянула на Клару и тут же отвела глаза — не из уважения, а из осторожности. Богатая дама в их мире была не человеком, а явлением природы: может дать милость, может ударить молнией.
Клара сделала вид, что не заметила взглядов.
Она прошла мимо лавки, где продавали ткань и ленты. Ткань была грубее, чем современная, но цвета — глубокие. На деревянной стойке висели чулки, шапочки, простые платки.
Клара остановилась у витрины и вдруг поймала себя на мысли: «Я могла бы здесь жить. Не во дворце. В таком доме. Если бы…»
Мысль оборвалась. Потому что её «если бы» не имело смысла.
Она пошла обратно, когда услышала звук копыт.
На дорогу выехал всадник. Плащ мокрый, шляпа надвинута. Лошадь — крепкая, ухоженная. Всадник остановился у ворот пансиона.
Клара замедлила шаг.
Всадник спрыгнул, отряхнул плащ, передал поводья мальчишке и вошёл в дом быстрым шагом.
Клара почувствовала, как внутри щёлкнуло: «Событие».
Она ускорилась и вернулась в пансион. В коридоре уже было движение: служанки шептались, кто-то бегал, кто-то нёс поднос.
Клара остановила Жанетт.
— Что случилось?
Жанетт покраснела.
— Посланник… из Версаля.
Клара ощутила, как сердце чуть ускорилось.
— К кому?
Жанетт посмотрела по сторонам и прошептала:
— К мадам Лаваль. И… вас тоже спрашивали.
Клара сжала пальцы на плаще.
«Слишком рано».
Она ожидала, что у неё будет хотя бы неделя.
Но двор не любит, когда фигуры исчезают без контроля.
Клара сделала вдох.
— Где мадам Лаваль?
— В кабинете.
Клара пошла туда.
Кабинет мадам Лаваль пахнул бумагой, воском и травяным настоем. На столе лежали книги, рядом стоял кувшин воды. У окна — кресло.
И там, посреди комнаты, стоял посланник.
Молодой мужчина в дорожном плаще, с мокрыми прядями у висков. Он держался сдержанно, но взгляд у него был быстрый и цепкий.
Мадам Лаваль сидела за столом, лицо спокойное.
— Вот и вы, мадемуазель Клара, — сказала она.
Посланник повернулся.
Клара увидела, как его взгляд скользнул по ней: платье, ткань, украшения, лицо. Он оценивал. Как документ.
— Мадемуазель, — поклонился он. — Я прибыл по поручению двора.
Клара наклонила голову.
— Слушаю.
Он достал письмо с печатью.
— Это для вас.
Клара взяла письмо.
Печать была королевская.
Сердце у неё стукнуло сильнее, но лицо осталось спокойным.
Она разломила печать, развернула бумагу.
Почерк был красивый, уверенный.
Клара пробежала глазами строки и почувствовала, как внутри всё сжалось и разжалось одновременно.
Это было приглашение.
Нет. Не приглашение.
Поручение, завёрнутое в вежливость.
Её Величество желала знать, как чувствует себя мадемуазель де Вильнёв, и рекомендовала ей прибыть через несколько дней… для личной беседы.
Клара медленно подняла взгляд.
Посланник смотрел внимательно.
Мадам Лаваль тоже.
Клара поняла, что сейчас решается очень многое.
Если она покажет радость — её сочтут прежней. Если покажет страх — её сочтут слабой. Ей нужно было показать разум.
Она сложила письмо.
— Передайте Её Величеству, что я благодарю за заботу, — сказала она ровно. — И что я прибуду, как только буду достаточно сильна.
Посланник кивнул.
— Её Величество будет ждать.
И добавил, чуть тише, будто невзначай:
— Во дворце говорят… вы стали другой.
Клара улыбнулась — настолько мягко, что это могло быть и кокетством, и угрозой.
— После болезни люди часто становятся мудрее.
Посланник моргнул, явно не ожидая ответа.
— Я передам, — сказал он и поклонился.
Когда он вышел, Клара повернулась к мадам Лаваль.
— Вы знали?
— Я подозревала, — сказала мадам Лаваль. — Двор не отпускает так просто.
Клара медленно села в кресло. Плащ соскользнул с плеч. Она почувствовала, как под корсетом снова тяжело дышится.
— Значит, тишина закончилась, — сказала она.
— Ненадолго, — ответила мадам Лаваль. — У вас есть несколько дней.
Клара подняла глаза.
— Несколько дней — это много, если умеешь думать.
Мадам Лаваль смотрела на неё долго, затем сказала:
— Вы хотите совет?
— Да.
— В Версале есть два вида женщин, — спокойно сказала мадам Лаваль. — Те, кто блестит. И те, кто управляет теми, кто блестит.
Клара чуть усмехнулась.
— Я предпочитаю второй вид.
— Тогда перестаньте делать вид, что вы просто выздоровевшая кокетка.
Клара замерла.
— А кем мне быть?
Мадам Лаваль наклонилась вперёд.
— Будьте тем, чем вы стали. Но помните: двор любит маски. Вам не нужна новая маска. Вам нужна… правильная роль.
Клара задумалась.
Роль.
В XXI веке она всегда была собой. Или думала, что была. Здесь же роль была языком общения.
Она тихо сказала:
— Я буду женщиной, которая после болезни вдруг научилась слушать.
— Отлично, — сказала мадам Лаваль. — И ещё…
Она сделала паузу.
— Не давайте мужчинам думать, что вы снова их добыча.
Клара усмехнулась.
— Это я уже начала.
— Я слышала, вы ответили Арману.
Клара подняла бровь.
— Слухи быстро ходят.
— В пансионе тоже, — спокойно сказала мадам Лаваль.
Клара тихо рассмеялась.
— Ладно. Значит, я тренируюсь на местной аудитории.
В этот же вечер Клара пошла в свою комнату с чувством, что воздух стал плотнее.
Она зажгла свечу. Пламя дрожало и рисовало на стенах мягкие тени. Запах воска снова напомнил ей Версаль — и от этого стало неуютно.
Она села за стол и раскрыла лист бумаги.
«Что мне нужно к возвращению?»
Она написала:
— знать, кто я: вдова, Клара де Вильнёв;
— знать, что обо мне думают: глупая, кокетка;
— знать, кто враг: мадам де Монпелье;
— знать, кто может быть союзником: королева;
— и знать, кто меня видит насквозь: дон Алехандро.
Она остановилась, посмотрела на последнее имя.
В груди снова вспыхнуло раздражение, словно искра.
— Ты меня бесишь, — прошептала она. — Даже когда тебя нет рядом.
Она потерла виски.
Ей вдруг очень захотелось просто лечь, закрыть глаза и проснуться в своей квартире в Париже. В своей сухой жизни. В своём мире, где главная проблема — некорректно оформленная декларация.
Но она понимала: этого не будет.
И если уж она здесь, то надо жить.
Она встала, подошла к зеркалу — маленькому, без позолоты, но честному.
Посмотрела на себя.
Кукольное лицо.
Глаза.
Улыбка, которая могла быть и ласковой, и ледяной.
— Хорошо, — сказала она своему отражению. — Значит, будем играть красиво.
Она сняла серьги и положила на стол. Потом сняла кольцо, аккуратно, как снимают символ власти. Оставила только маленькую цепочку на шее — тонкую, почти незаметную.
— Без лишнего блеска, — решила она. — Пусть думают, что я стала скромнее.
Скромность при дворе — тоже оружие. Её недооценивают.
Она легла в кровать и долго смотрела в темноту.
В голове, как в театре, прокручивались сцены будущего: Версаль, взгляды, шёпот, улыбка мадам де Монпелье, заинтересованные глаза королевы, и где-то в стороне — чёрный силуэт испанца у колонны.
Клара вдруг тихо рассмеялась.
— Мне всю жизнь не хватало приключений, да?
Смех вышел сухой, почти злой, но в нём было что-то живое.
Она закрыла глаза.
И впервые за долгое время позволила себе мечту не о плане, а о жизни.
О доме. О мужчине, который не испугается её ума. О семье. О том, что она однажды проснётся не потому что надо, а потому что хочется.
Только мечта теперь была не про будущее в Париже.
Она была про будущее, которое нужно вырвать у этого века зубами.
Клара открыла глаза и прошептала:
— Я вернусь в Версаль не как игрушка.
Пауза.
— Я вернусь как женщина, которую нельзя убрать в пансион по первому капризу.
Она перевернулась на бок, почувствовала запах лаванды от подушки, тепло одеяла, шорох ткани.
И в этой почти мирной картине вдруг отчётливо проступило другое чувство — азарт охотника.
Потому что игра началась по-настоящему.
А Клара, при всей своей «ботаничности», всегда любила выигрывать.
И теперь у неё было несколько дней, чтобы превратить тишину пансиона в оружие.
Потом — Версаль.
Потом — королева.
Потом — мадам де Монпелье.
И где-то рядом — дон Алехандро, который, кажется, первым понял: красавица выздоровела не телом, а мозгом.
Клара улыбнулась в темноте.
— Très bien — очень хорошо, — прошептала она. Très bien — очень хорошо.
— Тогда начнём.

Глава 4

Глава 4

Неожиданные гости
Утро началось с дождя.
Не с грозы, не с бури — а с тихого, настойчивого дождя, который будто решил проверить терпение земли. Капли падали на крышу пансиона мягко, равномерно, создавая спокойный ритм. Сад за окном выглядел почти серебристым: листья блестели, дорожки темнели от влаги, а лаванда пахла сильнее, чем вчера.
Клара сидела у окна, завернувшись в тёплый шерстяной плащ.
Она держала чашку с горячим напитком и смотрела на сад, но мысли её были далеко.
— Несколько дней, — пробормотала она.
Несколько дней до возвращения в Версаль.
Несколько дней до встречи с королевой.
Несколько дней до того момента, когда придётся снова войти в тот блестящий улей, где каждая улыбка может оказаться ножом.
Она отпила чай.
Травяной настой оказался неожиданно приятным — немного горьким, но бодрящим.
— Интересно, — сказала она себе тихо, — сколько людей в Версале сейчас обсуждают, сошла ли я с ума.
Она представила эту картину: дамы в кружевных платьях, веера, шёпот.
«Вы слышали? Клара де Вильнёв после болезни стала странной…»
Клара усмехнулась.
— Пусть обсуждают.
Дверь тихо скрипнула.
— Madame?
Жанетт заглянула внутрь.
— Да?
— Мадам Лаваль просила передать… — она замялась.
Клара повернулась.
— Что?
— Что у нас… гости.
Клара моргнула.
— Гости?
— Да.
— В пансионе?
Жанетт кивнула.
— Они приехали верхом.
Клара медленно поставила чашку на стол.
— И кто они?
Жанетт покраснела.
— Месье Арман.
Клара закрыла глаза.
Медленно.
— Конечно.
Жанетт неловко улыбнулась.
— Он говорит, что приехал узнать о вашем здоровье.
Клара провела рукой по лицу.
— Я писала ему письмо.
— Да.
— В котором просила его не беспокоить меня.
Жанетт кивнула.
— Да.
Клара тяжело вздохнула.
— Мужчины.
Она поднялась.
— Он один?
Жанетт замялась.
— Нет…
Клара уже знала ответ.
— С ним ещё один господин.
— Кто?
Жанетт тихо сказала:
— Испанский дипломат.
Клара замерла.
Потом медленно выдохнула.
— Конечно.
Она подошла к зеркалу и посмотрела на себя.
Простое платье тёмно-синего цвета. Волосы собраны без лишних украшений. Только тонкая цепочка на шее.
Она выглядела… спокойной.
— Отлично, — сказала она своему отражению. — Два мужчины. Один уверен, что я его поклонница. Второй уверен, что я загадка.
Она повернулась к Жанетт.
— Где они?
— В саду.
— Конечно.
Клара накинула плащ.
— Пойдём.
Сад после дождя был влажный и пахнул свежестью.
Гравийные дорожки потемнели, розы склонились под каплями, а лаванда стала почти фиолетовой.
И посреди этого спокойствия стояли два мужчины.
Арман де Лакур выглядел так, будто собирался на бал.
Камзол светлый, манжеты кружевные, сапоги блестят. Волосы аккуратно уложены.
Он улыбался.
Как человек, уверенный в собственной привлекательности.
Рядом стоял дон Алехандро.
Чёрный камзол.
Простые перчатки.
Руки скрещены.
Он выглядел так, будто наблюдал за спектаклем.
Когда Клара вышла на дорожку, оба повернулись.
Арман расплылся в улыбке.
— Ma belle Clara! — воскликнул он. Ma belle — моя красавица.
Клара остановилась.
И уставилась на него так, будто перед ней внезапно вырос редкий, но очень шумный вид птицы.
— Месье Арман.
Он шагнул к ней.
— Я так переживал!
Клара округлила глаза.
— Правда?
— Конечно!
Он попытался взять её руку.
Клара ловко отступила на шаг.
— Осторожно.
Арман замер.
— Почему?
— Я выздоравливаю.
Она сделала серьёзное лицо.
— Лекарь сказал избегать… сильных раздражителей.
Жюли, стоявшая у окна дома, тихо хихикнула.
Арман покраснел.
— Я не раздражитель!
Клара наклонила голову.
— Вы уверены?
Он открыл рот.
Закрыл.
Дон Алехандро тихо усмехнулся.
Клара перевела взгляд на него.
— Дон Алехандро.
Он слегка поклонился.
— Мадемуазель.
— Вы тоже переживали?
Он посмотрел на неё внимательно.
— Я… интересовался.
— Моим здоровьем?
— Вашим поведением.
Клара вздохнула.
— Прекрасно.
Она посмотрела на обоих мужчин.
— Итак.
Она развела руками.
— Один приехал спасать меня от болезни.
Она кивнула на Армана.
— Второй приехал проверить, не сошла ли я с ума.
Она кивнула на Алехандро.
Арман возмутился.
— Я не…
Клара подняла руку.
— Не спорьте.
Она посмотрела на испанца.
— Вы ведь думаете именно так?
Алехандро чуть улыбнулся.
— Я думаю, что болезнь иногда меняет людей.
Клара скрестила руки.
— Иногда.
Арман снова попытался вмешаться.
— Клара, я писал вам стихи!
Клара посмотрела на него.
Секунду.
Потом сказала:
— Да.
— И?
Она сделала очень серьёзное лицо.
— Они были… длинными.
Жюли уже не скрывала смех.
Арман выглядел так, будто его только что ударили веером.
— Вы раньше любили мои стихи!
Клара округлила глаза.
— Правда?
Он кивнул.
— Конечно!
Она задумалась.
— Значит, болезнь была полезной.
Алехандро тихо рассмеялся.
Арман обернулся к нему.
— Это не смешно!
— Немного смешно, — сказал испанец.
Клара посмотрела на них обоих.
И вдруг почувствовала странное удовольствие.
Это было похоже на наблюдение за шахматной доской.
Арман — фигура шумная, яркая, но предсказуемая.
Алехандро — фигура тихая, но опасная.
Она наклонилась ближе к Арману.
— Месье, скажите честно.
— Да?
— Вы приехали за мной… или за развлечением?
Арман моргнул.
— За вами!
— Тогда почему вы привезли свидетеля?
Она кивнула на испанца.
Арман растерялся.
Алехандро улыбнулся.
— Я приехал по дороге.
— Конечно, — сказала Клара.
Она повернулась к нему.
— Вы всегда случайно оказываетесь там, где происходят интересные события?
— Почти.
— Очень удобно.
Она прошлась по дорожке.
— Значит, вы оба решили навестить больную женщину.
Арман кивнул.
— Да!
Клара остановилась.
— Тогда у меня вопрос.
Они посмотрели на неё.
— Почему?
Арман замялся.
— Потому что… вы прекрасны.
Клара посмотрела на него.
Потом на испанца.
— А вы?
Алехандро пожал плечами.
— Потому что вы стали… другой.
Клара улыбнулась.
— Наконец-то честный ответ.
Она подошла к лавке и села.
— Хорошо.
Она посмотрела на Армана.
— Расскажите мне новости.
Он оживился.
— Во дворце говорят о вас.
— Конечно.
— Все удивлены!
— Ещё бы.
— И…
Он замялся.
— Королева хочет видеть вас.
Клара кивнула.
— Я знаю.
Арман удивился.
— Уже?
— Да.
Она перевела взгляд на испанца.
— Вы знали?
— Да.
— Конечно.
Она вздохнула.
— Версаль — это один большой слух.
Алехандро смотрел на неё внимательно.
— Вы не боитесь возвращаться?
Клара улыбнулась.
— Нет.
— Почему?
Она пожала плечами.
— Потому что теперь мне интересно.
Он прищурился.
— Чем?
Она наклонилась чуть вперёд.
— Кто из вас двоих окажется большим раздражителем.
Арман возмутился.
— Я не раздражитель!
Клара подняла руки.
— Тогда докажите.
— Как?
Она улыбнулась.
— Начните с того, чтобы не читать мне стихов.
Жюли рассмеялась громко.
Алехандро тихо сказал:
— Кажется, вы действительно выздоровели.
Клара посмотрела на него.
— Нет.
— Нет?
— Я просто перестала притворяться.
Он смотрел на неё долго.
Потом сказал тихо:
— Это гораздо опаснее.
Клара улыбнулась.
— Я знаю.
Она поднялась.
— А теперь, господа…
Они посмотрели на неё.
— Я устала.
Арман растерянно спросил:
— Вы нас прогоняете?
Клара пожала плечами.
— Нет.
Она повернулась к дому.
— Я просто иду отдыхать.
Она сделала несколько шагов.
Потом остановилась и обернулась.
— И ещё.
Они ждали.
Клара улыбнулась.
— В следующий раз приезжайте по одному.
Арман моргнул.
— Почему?
Клара сказала спокойно:
— Так мне будет проще выбрать, кого раздражать сильнее.
И ушла в дом, оставив за спиной двух мужчин и тихий смех из окна пансиона.
Алехандро смотрел ей вслед.
И впервые за долгое время улыбался по-настоящему.

Глава 5.

Глава 5

Дорога обратно в Версаль
Утро в пансионе началось необычно тихо.
Даже птицы, которые обычно поднимали такой шум, будто объявляли миру собственное существование, сегодня щебетали осторожно. Небо было светлым, холодным, прозрачным после ночного дождя. Сад за окнами сиял — листья яблонь, мокрые дорожки, кусты лаванды, на которых ещё держались тяжёлые капли.
Клара стояла у окна своей комнаты и смотрела на этот сад так, будто прощалась.
Она держала в руках чашку горячего травяного настоя — ромашка, шалфей и немного мяты. Пар поднимался медленно, и от запаха становилось спокойнее.
— Если честно… — пробормотала она тихо, — мне здесь даже нравится.
Она отпила.
Тишина.
Никаких скрипок, никаких придворных шёпотов, никаких взглядов, оценивающих её платье, походку, улыбку.
Только сад.
И птичий шум.
И запах мокрой земли.
— Но, конечно, — сказала она своему отражению в стекле, — спокойствие — это роскошь, которую мне никто не собирается давать.
Она поставила чашку на стол и потянулась.
Комната была простой — и в этой простоте была почти вызывающая честность. Широкая кровать с тяжёлым льняным покрывалом, сундук у стены, небольшой стол, зеркало без позолоты и стул с потёртой спинкой. Пол скрипел, когда она ходила.
И всё это пахло деревом.
Настоящим деревом, а не ароматами, которыми во дворце пытаются спрятать запах людей.
Клара провела рукой по подоконнику.
— Ну что, — сказала она тихо, — пора возвращаться в театр.
В дверь постучали.
Она не обернулась.
— Если это снова месье Арман, — сказала она громко, — я официально объявляю себя умершей.
Дверь открылась.
— К сожалению, нет, — спокойно сказала мадам Лаваль.
Клара повернулась.
— А, вы. Это хуже.
Мадам Лаваль слегка приподняла бровь.
— Вы быстро освоились.
Клара пожала плечами.
— Болезнь делает человека честным.
Мадам Лаваль подошла ближе.
— Я пришла сказать, что вы уезжаете.
Клара моргнула.
— Сегодня?
— Сегодня.
— Это приказ?
— Это приглашение, — сказала мадам Лаваль. — От королевы.
Клара вздохнула.
— Конечно.
Она прошлась по комнате, провела пальцами по спинке стула, будто проверяя, не исчез ли он.
— Значит, тишина закончилась.
— Она никогда не начиналась, — спокойно ответила мадам Лаваль.
Клара усмехнулась.
— Вы правы.
Она остановилась у окна.
— Они уже знают?
— Все.
Клара закрыла глаза.
— Прекрасно.
Она повернулась.
— И кто меня сопровождает?
Мадам Лаваль чуть улыбнулась.
— Вы можете догадаться.
Клара закатила глаза.
— Арман.
— Да.
— И дон Алехандро.
— Да.
Клара медленно выдохнула.
— Потрясающе.
Она подняла руки.
— Один будет читать стихи.
— Он обещал не читать, — сказала мадам Лаваль.
Клара посмотрела на неё.
— Он обещал?
— Да.
— Тогда он точно будет.
Мадам Лаваль впервые тихо рассмеялась.
— Возможно.
Клара подошла к сундуку.
— Сколько у меня времени?
— Час.
— Роскошно.
Она открыла сундук и начала вытаскивать вещи.
Тёмно-синее дорожное платье.
Плотный плащ.
Перчатки.
Шляпа.
Она смотрела на всё это с таким выражением, будто выбирала доспехи.
— Знаете, — сказала она, — я никогда не думала, что буду собираться в Версаль с таким… азартом.
— Азарт — плохой советчик.
— Но хороший двигатель.
Она повернулась.
— Вы ведь знали, что это случится?
Мадам Лаваль спокойно кивнула.
— Да.
— И всё равно позволили мне несколько дней тишины.
— Это было необходимо.
Клара улыбнулась.
— Для меня?
— Для них.
Клара прищурилась.
— Вы умная женщина.
— Я старая женщина.
— Это почти одно и то же.
Через час во дворе пансиона стояла карета.
Лошади фыркали, пар поднимался из ноздрей в холодном утреннем воздухе. Колёса были ещё мокрые от дороги.
Арман уже ждал.
Он выглядел великолепно.
И совершенно неуместно.
Светлый камзол, кружево, перчатки, сапоги, которые блестели так, будто он только что вышел из зеркала.
Клара остановилась на ступенях и посмотрела на него.
— Вы серьёзно?
Арман расплылся в улыбке.
— Clara! Вы выглядите…
Он замолчал.
Клара подняла бровь.
— Не похоже на ту девушку, которая писала вам письма?
Арман нервно улыбнулся.
— Вы стали… загадочной.
— Это слово мужчины используют, когда не понимают женщину.
Арман хотел ответить.
Но в этот момент из-за кареты вышел дон Алехандро.
Чёрный камзол.
Простая шляпа.
Никаких кружев.
Руки в перчатках.
Он выглядел так, будто собирался не на прогулку, а на переговоры.
Клара посмотрела на него.
— Вы тоже едете?
— Да.
— Это официальная миссия?
— Нет.
— Тогда что?
Он чуть наклонил голову.
— Любопытство.
Клара усмехнулась.
— Опасное качество для дипломата.
— Но полезное.
Арман вмешался:
— Clara, вы поедете со мной.
Клара посмотрела на карету.
Потом на него.
— С вами?
— Конечно!
Она перевела взгляд на испанца.
— А вы?
— Я тоже.
Клара закрыла глаза.
— Великолепно.
Она подняла руку.
— Подождите.
Оба мужчины остановились.
Клара медленно подошла к карете.
Посмотрела внутрь.
Потом повернулась к ним.
— Значит, — сказала она, — два мужчины. Одна карета.
Она задумалась.
— И ни одного здравого решения.
Жюли, стоявшая у двери пансиона, хихикнула.
Арман нахмурился.
— В чём проблема?
Клара посмотрела на него.
— В вас.
Арман замер.
— Что?
Клара спокойно сказала:
— Если я сяду рядом с вами, вы будете говорить.
— Конечно!
— Вот именно.
Она повернулась к испанцу.
— А если рядом с вами?
Он ответил спокойно:
— Я буду молчать.
Клара кивнула.
— Вот видите.
Арман возмутился.
— Это нечестно!
Клара пожала плечами.
— Это логично.
Она забралась в карету.
Арман вскочил следом.
Дон Алехандро сел последним.
Карета тронулась.
Дорога была мокрой.
Лошади шли осторожно, колёса скрипели, иногда проваливаясь в мягкую землю. За окнами тянулись поля — серые, влажные, пахнущие осенью.
Клара сидела у окна.
И молчала.
Арман выдержал пять минут.
Потом семь.
На десятой минуте он сдался.
— Clara…
Клара медленно повернула голову.
— Да?
— Вы действительно больше не любите мои стихи?
Клара закрыла глаза.
— Господи.
Дон Алехандро тихо усмехнулся.
Арман раздражённо посмотрел на него.
— Вам смешно?
— Немного.
Клара открыла глаза.
— Месье Арман.
— Да?
— Если вы скажете слово «стихи» ещё раз, я выпрыгну из кареты.
Арман замолчал.
На три минуты.
Потом снова:
— Но…
Клара посмотрела на него так, что он замолчал окончательно.
Дон Алехандро сказал тихо:
— Вы его пугаете.
Клара повернулась к нему.
— Я его спасаю.
— От чего?
— От иллюзий.
Арман вздохнул.
— Clara, вы стали жестокой.
Клара пожала плечами.
— Нет.
Она посмотрела в окно.
— Я стала занятой.
Карета качнулась.
Дорога пошла вниз.
И вдруг впереди появились огни.
Много огней.
Клара медленно выпрямилась.
Арман улыбнулся.
— Мы почти приехали.
Клара смотрела в окно.
И сердце её билось быстрее.
Потому что впереди, сквозь утренний туман, поднимался дворец.
Версаль.
Огромный.
Светящийся.
Живой.
Клара тихо сказала:
— Ну что ж.
Она повернулась к мужчинам.
— Театр открыт.
Дон Алехандро смотрел на неё внимательно.
— Вы готовы?
Клара улыбнулась.
И в этой улыбке было что-то новое.
— Нет.
Она расправила плечи.
— Но это никогда не мешало мне выходить на сцену.