Опасный семестр. Между чувствами и свободой

Слово автора

Мои истории не про идеальных героинь.

Кэсси - упрямая, чувствительная и склонная к самоедству. Она делает шаг и тут же задаётся вопросом, был ли он правильным.

Её решения не всегда верны, но она тоже заслуживает счастья…

Так сопроводим же её ❤️

Глава 1

Иногда мне кажется, что моя жизнь делится на две части: в первой я хочу изменить систему, а во второй - не могу выбрать кофе.

- Ты снова взяла безлактозное? - Шон смотрит на мой стакан так, будто я лично испортила ему утро.

- У меня аллергия, - многозначительно улыбаюсь я.

- На молоко?

- На людей, которые слишком много спрашивают.

Он выдаёт саркастическую ухмылку и садится за столик кафетерия. Кофе, как обычно, отвратительный, но это уже традиция, как и то, что Шон опаздывает, а Бредли появляется внезапно.

- У меня пять минут, - сообщает качок, ставя на стол спортивную сумку, из которой торчит уголок аптечки. - Потом смена. Потом ещё одна. Потом, если повезёт, сон.

- Рома-а-антика, - тяну я и делаю маленький глоток. - Почти как юрфак.

Бредли усмехается. Он вообще редко смеётся вслух, будто экономит силы, а учитывая его работу, это не кажется удивительным. На столе быстро, один за одним, появляются документы: теоретически, Шон принёс их не для меня, но я снова попадаю под перекрёстный огонь.

Всё началось год назад с невинного знакомства на вечеринке, а переросло в уверенное сотрудничество: оказалось, что будущий адвокат и действующий сотрудник центра помощи семьям заключённых могут быть очень полезны друг другу.

- Тут странно, глянь, - говорит он, постукивая пальцем по листу. - Формулировка мутная.

- Потому что её писал не адвокат, - отвечаю я автоматически, приподнимая листок.

- А кто?

Вздыхаю:

- Прокурор, который хотел закрыть дело до обеда.

Бредли насмешливо хмыкает.

- Иногда вы так говорите, будто это не люди, а профессия.

- Иногда это одно и то же, - отвечаю я, всматриваясь в текст документа.

Парень не спорит, как и в большинстве случаев - почти всегда он предпочитает действовать. Именно поэтому в любое время дня и ночи, в будни или выходной, дома или на отдыхе у него всегда с собой аптечка. И меня это, откровенно говоря, успокаивает: знать, что рядом есть тот, кто в нужное время сможет помочь.

- Ты сегодня в универ? - спрашивает он, устало опираясь на спинку стула.

- Да. Первый день.

- Держись, Касси.

Я морщусь. Парень ещё тот любитель придумывать производные от имён и периодически удивляет чем-то новеньким, но конкретно этот вариант заставляет сердце волнительно пропустить удар.

- Не называй меня так.

- А как?

- Кэсси.

Моё полное имя - Касандра - знают немногие. Это имя из документов, из дел, которые оставили болезненный шрам внутри. Это прошлое, которое мне хотелось бы исправить. Но время, как и события, не вернёшь, а потому я просто пытаюсь жить дальше и делать то, что в пределах моей досягаемости.

Я смотрю на часы и подскакиваю с места, бросая полезные советы на ходу: на что Шону обратить внимание при подписании, что уточнить у семьи заключённого и где исправить формулировки, чтобы в будущем не было проблем. Опаздывать на первое занятие нового профессора значит выразить своё неуважение, которое в будущем обязательно аукнется, а учитывая, что учёба на юрфаке и так далеко не проста, мне этого совсем не хочется. Тем более, что новый преподаватель, по слухам, какая-то важная шишка.

Мы выходим из кафетерия вместе, но в головах у каждого своё. Бредли отправляется к машине скорой, чтобы продолжать спасать людей, Шон исчезает за поворотом с целью помочь ещё одной семье, а я прибавляю шаг в сторону кампуса за новыми знаниями, которые помогут в будущем не дать разрушить чью-то жизнь.

Корпус здания выглядит строгим, почти недружелюбным, как и положено закону: суровость, стабильность и несгибаемость отражены в грубых и величественных формах. В высоких окнах бликует осеннее солнце, серые от времени колонны надёжно держат тяжёлую крышу крыльца.

Я поднимаюсь по лестнице, прокручивая в голове основы юридического права. Аудитория заполняется быстро, и я по привычке сажусь ближе к проходу - так всегда можно незаметно покинуть лекцию, если стало невыносимо.

- Сегодня у нас практический курс, - раздаётся спокойный уверенный голос, и я поднимаю взгляд.

Мужчина с короткими тёмно-русыми, почти каштановыми, волосами стоит у кафедры без лишних движений. Бегло оцениваю его глазами и первое, что бросается: он слишком молод, чтобы быть настолько собранным. Присмотревшись получше я даю ему слегка за тридцать. Ни намёка на волнение, совершенно будничный тон и прекрасная самооценка. Я допускаю мысль, что он участник программы по обмену, и ранее уже преподавал, но одежда заставляет сомневаться. Костюм сидит так, будто он и не думал, что надеть, - просто взял первую подходящую вещь, а это сильно разнится с подходом среднестатистического преподавателя.

- Меня зовут Максвелл Хейл, - произносит он, и аудитория одобрительно гудит, - и я практикующий прокурор.

Конечно, - мысленно выдыхаю я. - Вот, почему нам так советовал посещать его лекции ректор.

Материал из первых уст действующего слуги закона является гораздо ценнее теоретической информации из учебников, и в этом заключается главная цель Хейла - показать ситуации, методы и решения из жизни. Подготовить нас к реальности, а может и разбить чьи-то розовые очки.

Он смотрит на студентов внимательно, задерживаясь на каждом ровно на секунду дольше, чем нужно. Максвелл начинает аккуратно задавать вопросы, начиная с простых. Он прощупывает студентов, выявляя исходный материал. Сколько мы знаем? В чём наши пробелы? Кто есть кто?

Когда его взгляд доходит до меня, я собираюсь отвернуться, но не успеваю. Он слегка приподнимает бровь, будто узнаёт меня, и я хмурюсь.

- Мисс… - начинает он, прищурившись и вынуждая меня назвать имя.

- Уинстон.

Его указательный палец скользит по журналу в поисках и останавливается, когда он произносит:

- Касандра, как вы считаете, где проходит граница между ошибкой и преступлением?

Мир сужается до одной точки, когда я впиваюсь в Максвелла пытливым нервным взглядом.

Глава 2

Если бы мне платили каждый раз, когда я слышу своё полное имя, за последние несколько лет я заработала бы на целый мини-бургер. И пол суммы от его стоимости я получила только что.

На эмоциях я делаю первую ошибку - смотрю на Максвелла слишком долго. Такие, как он, всегда замечают подобное.

- Где проходит граница между ошибкой и преступлением? - повторяет он спокойно, будто не произнёс только что имя, которое я вычеркнула из жизни.

Я вдруг возвращаюсь к реальности и понимаю, что в аудитории слишком тихо. Ощущаю кожей любопытные, ленивые, оценивающие взгляды. Никто не понимает, что только что произошло. И хорошо, ведь это не их дело. По одной проблеме за раз вполне достаточно.

Делаю медленный вдох в попытке набрать в лёгкие больше воздуха. Грудная клетка поднимается тяжело, словно кто-то удерживает её силой. Невидимый груз ощущается реальным, сердце бьётся уверенно, но глухо.

Я ловлю взгляд соседки справа. Пенни смотрит на меня так, как смотрят на человека, которого вдруг назвали по имени на сцене. Она тоже не понимает сложившейся ситуации, но чувствует, что здесь будет интересно.

- Ошибка - это когда человек не осознаёт последствий, - отвечаю я, медленно выдыхая набранный воздух. - Преступление - когда он понимает их и всё равно делает выбор.

Хейл слегка склоняет голову, будто отмечает галочку в воображаемом списке.

- А если выбор сделан под давлением? - уточняет он. - Когда альтернативы есть только формально?

Я чувствую, как внутри что-то неприятно сжимается. Прошлое невидимой рукой хватает меня за плечи.

- Давление не отменяет ответственности, оно лишь объясняет мотив.

В этот раз он кивает и переводит взгляд дальше, словно ничего особенного не произошло. Пенни разочарованно отворачивается, а я кладу руки на тетрадь и вижу дрожащие пальцы. Мысли лихорадочно возвращаются к моменту, когда Хейл произнёс моё имя.

Имя в журнале - Кэсси. Я проверяла это трижды, когда подавала документы. Я была внимательна и осторожна. Значит, он знал его заранее. Кидаю на него пару косых взглядов, но раз за разом убеждаюсь, что вижу Максвелла впервые. Я не знаю его.

Или не помню.

Но он определённо помнит меня, и мне это не нравится. Я опускаю глаза на тетрадь, делая вид, что записываю. Ручка оставляет на полях хаотичные узоры, пока я усердно пытаюсь вспомнить, где мы могли пересечься. Я не помню ни его лица, ни имени.

Желание сбежать возникает внезапно: мгновение, и мне хочется подняться и уйти. Просто выйти, закрыть за собой дверь, исчезнуть в коридоре среди чужих разговоров и не касающихся меня проблем. Место с краю позволяет сделать это в любой момент, но я остаюсь, перебарывая себя исключительно силой воли. Сбежать - значит показать слабость, а я не предоставлю Хейлу такого удовольствия, кем бы он ни был.

Лекция идёт своим чередом. Хейл говорит чётко, без лишних отступлений и без желания понравиться. Он не пытается быть харизматичным, он просто уверен, что его будут слушать. И его действительно слушают. Он разбирает настоящие кейсы, не упоминая имён и дат, но достаточно подробно, чтобы стало неуютно: каждое дело так или иначе пропитано чьей-то болью. Истории, где правосудие свершилось легко, он не рассказывает, потому что в них попросту нет ценности.

- Самая большая ошибка молодых юристов, - говорит он, прохаживаясь вдоль первого ряда, - вера в то, что истина автоматически важнее результата. В суде это так не работает.

До меня доносится сдержанный, холодный запах парфюма, и я поднимаю взгляд. Он стоит слишком близко. Опасный, таящий в себе что-то, что касается моего прошлого. Что касается Касандры.

Он говорит о доказательствах так, будто это не бумага и цифры, а живые существа, которые умеют кусаться. Ловлю себя на мысли, что Бредли бы определённо понравилось сравнение.

- Система не всегда ищет правду, - продолжает он. - Она ищет завершённость.

Тяжело сглатываю. Хейл бьёт по-больному, и я практически уверена, что не случайно. На мгновение я чувствую растерянность. Рядом кто-то нервно смеётся, и это позволяет снова взять себя в руки: Максвелл приводит в замешательство не только меня.

- Кто-нибудь из вас видел, как выглядит “идеальная версия дела”? - спрашивает Хейл, обводя аудиторию взглядом. - Когда всё красиво. Когда линии сходятся. Когда подозреваемый удобен.

Парень в дорогих часах поднимает руку.

- Вы хотите сказать, что прокуратура подгоняет факты? - задаёт он вопрос ровным тоном, без обвинений, но с нескрываемым любопытством.

Хейл смотрит на него несколько секунд. Он молчит ровно столько, сколько нужно, чтобы каждый почувствовал себя неуютно.

- Я хочу сказать, - произносит он наконец, - что люди подгоняют факты. Прокуратура, защита, полиция. Все. Поэтому ваша задача - научиться замечать, когда “красиво” означает “опасно”.

С заднего ряда доносится тихий шёпот:

- Жесть…

А затем чей-то голос с другой части аудитории добавляет:

- Зато честно.

Я мысленно соглашаюсь с важностью темы и сбрасываю часть напряжения. Возможно, он просто рассказывает правду, чтобы мы могли выжить в профессиональной среде. То, что это отзывается во мне личностной драмой, не значит, что он подбирал тему специально.

Оповещающий о перерыве звон рассеивает атмосферу в аудитории, и я слышу позади разочарованную фразу о том, что занятие прошло слишком быстро.

- На следующем занятии начнём разбирать доказательную базу, - говорит Хейл, закрывая папку на преподавательском столе. - Рекомендую перечитать материалы, которые вам выслали.

Студенты начинают подниматься, переговариваться, жизнь в аудиторию возвращается вместе с шумом. Я собираю вещи не торопясь. Не хочу выходить ни первой, ни последней.

Тень падает на край моего стола, я приподнимаю глаза и вижу его руки: чистые манжеты, часы, расслабленность. Нелепая и очень болезненная мысль приходит в голову, заставляя прошлое вылазить наружу:

Глава 3

Если коротко: я ненавижу послевкусие. Не кофе, с ним всё как раз понятно, а ощущение, что тебя аккуратно разобрали на части, не прикасаясь руками. Оно остаётся надолго и цепляется за мысли, как заноза.

Я ловлю себя на том, что снова и снова прокручиваю лекцию, будто где-то между словами Хейла спрятан ответ, подсказка или хотя бы объяснение. Он говорил спокойно, ровно, без нажима, и именно это раздражало больше всего. Люди, которые не повышают голос, как правило, прекрасно понимают, что делают.

Но больше всего меня злит собственная растерянность: мозг понимает, что причин бояться Хейла нет, и всё же встреча лицом к лицу со своим болезненным прошлым заставляет включать режим защиты. Я не хочу, чтобы он знал о Касандре. Я приняла случившееся и не готова снова через это проходить. Не в данный момент.

Я иду медленно, позволяя встречному потоку обтекать меня, и понимаю, что в голове всё ещё звучит его голос. Думая о своём, я всё ещё слышу интонацию, не требующую согласия и не оставляющую пространства для возражений.

- Эй!

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Пенни, которая слишком внимательно смотрела на меня во время лекции, догоняет. Она поправляет ремешок сумки, и я замечаю на её лице неподдельное любопытство.

- Ты как? Вид у тебя был напряжённый.

- Первый день, - пожимаю я плечами. - Всегда так.

Мы обе знаем, что я вру - она сидела слишком близко, чтобы поверить. Пенни прищуривается, словно решая, стоит ли лезть дальше, и я почти вижу, как в её голове крутятся возможные сценарии.

- Хейл странный, да? - всё-таки говорит она. - В хорошем смысле. Или в плохом. Я пока не решила.

- Он честный, - отвечаю я после короткой паузы, вспоминая слова какого-то студента.

- Ты его знаешь?

Вопрос звучит почти небрежно, но слишком вовремя, чтобы быть просто случайным.

- Нет.

- А почему он назвал тебя… - она на мгновение хмурится, припоминая имя.

- Наверное, ошибся, - тут же перебиваю я. - Или предположил, что это моё полное имя, что тоже ошибка.

Или пробил нас всех перед занятием, - проносится вдруг в голове.

Вся эта ситуация давит на нервы, и я вдруг понимаю, что единственный вариант разобраться с этим - поговорить с Максвеллом напрямую. Но что значит разговор для будущего адвоката? Это значит заранее собрать информацию, которая может повлиять на исход беседы, и прийти уже подготовленной. Другими словами, закрыть ему пути отхода, если он решит включить дурака.

- Ну ладно, - Пенни натянуто улыбается и разворачивается в другую сторону, явно не удовлетворив свой интерес. - Увидимся на семинаре!

Я достаю телефон, убеждаясь, что новых сообщений нет. Значит, у меня есть хотя бы немного времени побыть в тишине. Взгляд падает на соседний корпус, я прищуриваюсь и твёрдым шагом направляюсь внутрь.

Библиотека встречает привычным запахом бумаги и кондиционера. Здесь всегда чуть холоднее, будто знания лучше усваиваются в прохладе. Я выбираю стол у окна, раскладываю тетради, открываю ноутбук и пытаюсь сосредоточиться.

Не выходит.

Вместо текста на экране перед глазами снова и снова всплывает одно и то же имя - Касандра. Я закрываю ноутбук и делаю глубокий вдох. Пальцы тянутся к клавиатуре, чтобы пробить Максвелла, но разум говорит не делать глупостей: лучше заняться этим дома, без лишних глаз и надзирающей камеры под потолком.

Если мысли не уходят, значит, придётся с ними работать.

Открываю почту и нахожу письмо с материалами к курсу Хейла. Пробегаюсь по темам - ничего необычного, всё знакомо и безопасно: доказательства, показания, процедуры… кроме одного пункта. Заголовок “Пересмотр дел. Основания и последствия” я перечитываю несколько раз. Сердце реагирует слишком остро. Совпадение? Конечно. В юридической практике вообще мало чего не совпадает. И всё же ощущение, что кто-то аккуратно ведёт меня по краю, снова возникает с момента диалога на лекции.

- Ты выглядишь так, будто собираешься подать апелляцию прямо сейчас.

Я резко поднимаю голову. Передо мной стоит парень с лекции - тот самый, в дорогих часах и с уверенной улыбкой человека, привыкшего быть правым. В руках у него стакан такого же дешёвого и не вкусного кофе, которое я пила утром.

- Прости, - добавляет он. - Я Марк.

- Кэсси, - отвечаю автоматически.

Он садится напротив, не дожидаясь приглашения, и смотрит на меня с откровенным интересом.

- Хейл зверь, да? - усмехается он. - Я думал, будет скучно, а он сразу полез в болевые точки.

- В этом и смысл, - пожимаю плечами, не показывая, что он бьёт точно в цель. - Иначе мы бы просто переписывали учебники.

- Ты круто ему ответила, - кивает он. - Про давление и выбор. Не каждый решится спорить на первом занятии.

- Я не спорила, - отвечаю я спокойно.

Он смотрит на меня внимательно, будто пытается сложить картинку.

- Всё равно. У него на тебя был… интересный взгляд.

И тут мне становится по-настоящему не по себе. Это видела не только я. Если Пенни заметила мою реакцию, то Марк явно увидел это со стороны Хейла.

- Тебе показалось, - зачем-то отрицаю я, переводя взгляд на экран ноутбука и давая тем самым понять, что разговор окончен.

Марк ещё несколько секунд молча сидит, затем безразлично пожимает плечами и уходит. Сегодня много людей смотрят на меня слишком внимательно, и это начинает утомлять.

Через час я сдаюсь и выхожу на улицу. Воздух холодный, бодрящий - осень не даёт расслабиться, как и этот семестр. На выходе из корпуса я почти сталкиваюсь с Хейлом. Он стоит у лестницы, разговаривает по телефону, и я успеваю уловить обрывок фразы:

- Нет, это не ошибка. Я проверил.

Он замечает меня одновременно с тем, как заканчивает разговор. Наши взгляды встречаются на секунду, и этого достаточно.

- Мисс Уинстон, - кивает он.

- Мистер Хейл.

Мы могли бы разойтись, но он не отходит в сторону.

Глава 4

После услышанного я какое-то время ещё стою на ступенях, глядя в одну точку. Будто если двинусь с места, то звонок автоматически прервётся.

- Зачем его снова подняли? - брови съезжаются к переносице.

Отца несправедливо посадили шесть лет назад, сделав козлом отпущения. Именно так, как рассказывал Хейл на лекции: подогнав факты и закрыв дело, зная, что настоящих преступников им не достать. Они скрасили статистику перед рождеством, чтобы выставить отдел в лучшем свете, а наша семья осталась без праздника, без главы семьи и без финансовой поддержки. Именно тогда я возненавидела прокуратуру в её общем смысле и по-настоящему захотела стать адвокатом.

- Они никогда не объясняют, - недовольно выдыхает Шон.

Единственный логичный вариант, который приходит в голову, это появление новых данных.

Это значит, что мы…

Сердце стремительно разгоняет кровь, пока внутри вспыхивает надежда, но мозг останавливает процесс быстрее, чем я успеваю поверить в это всерьёз:

Это просто невозможно. Они не станут перекраивать дело.

Признать ошибку спустя шесть лет и открыто взять на себя ответственность за сломанные судьбы - слишком высокая цена для любого прокурора. Это удар по репутации ниже пояса. Скорее, они пойдут до конца, чтобы оставить всё как есть, а новые улики припишут к новому делу, не относящемуся к фамилии “Уинстон”. Ненависть к продажной системе перекрывает веру в лучшее, я кидаю взгляд на стоящего на крыльце Хейла и нахожу второй вариант объяснения поднятого дела:

Или он всё-таки копает под каждого из нас.

Злость скапливается под грудной клеткой чем-то вязким, тяжёлым, и меняет вектор направления. Теперь её центром становится не вся система, а вполне конкретный человек. Конкретный, живой и слишком уверенный в себе.

Что он планирует там найти? Компромат? Он собирается пройтись кейсами по нашим личным историям, чтобы что?.. Сделать нас сильнее? Закалить?

Всё моё тело подсознательно протестует против такого неправильного, грубого метода, но фраза “этот курс многим кажется личным” становится вдруг кристальнее воды. Он решил убить нас, чтобы дать возможность возродиться.

- Скинь мне файлы, - прошу я Шона спустя некоторое время размышлений.

- Кэс… - тянет он полушёпотом.

- Шон, мне нужны эти файлы, - настаиваю я, держась за рассудок из последних сил.

Я сейчас слишком эмоциональна, чтобы принимать взвешенные решения, но то, что я должна увидеть дело отца, не обсуждается. Во-первых, я мечтала об этом с того самого суда, на котором огласили приговор. Мне всегда хотелось увидеть картину целиком, такой, какой её видела система. Как они всё сложили, что пришли именно к этому результату? Чувство, что какую-то детали они “удобно упустили”, не покидает меня уже шесть лет, а поднять документы и убедиться в этом до сих пор возможности не предоставлялось - запросы студентов по архивным делам тщательно анализируются и без весомых причин не одобряются. Хватило бы одного фамильного совпадения, чтобы понять, что я имею личный интерес. А во-вторых, если Хейл вздумал копать под меня, я должна быть готова ответить. Я должна знать, как именно он может преподнести моё прошлое, чтобы земля не ушла из под ног.

- Отправляю на почту зашифрованным архивом, - тихо произносит в трубку Шон, и я его благодарю.

Скидываю вызов и быстрым шагом отправляюсь обратно в библиотеку. Не знаю, сколько времени осталось до занятия, но я слишком взвинчена, чтобы отправиться прямиком туда.

В голове всплывает лицо отца - не из тюрьмы, а «до». Улыбка, чуть усталый взгляд, привычка поправлять воротник перед выходом из дома. Я отгоняю воспоминание почти грубо. Не сейчас. Не здесь.

Я занимаю любимое место в углу и в спешке достаю ноутбук. Руки дрожат от волнения, когда пальцы набирают пароль от архива. Строка дешифрования движется слишком медленно. Стучу ногой о пол и ловлю грозный взгляд библиотекаря.

- Извините.

Стараюсь держать себя в руках, но ожидание давит на мозг. Шесть лет я ждала этого момента, и вот, он почти настал. По готовности архива быстро открываю документы и впиваюсь глазами в текст, отключаясь от остального мира.

Имена, улики, даты, мотив - всё выглядит образцово, слишком вылизано, слишком идеально. Послевкусие фальши оседает на языке неприятным налётом. Ощущение, что прокурор и не пытался увидеть другие варианты. Он взял отца, приложил доказательства, а адвокат не сумел перенаправить внимание судьи на иные факты. Формула отвратительного адвоката и безответственного прокурора всегда приводит к предвзятому приговору, как получилось и в нашем случае.

Я изучаю каждую деталь, вчитываюсь в размытые формулировки и фыркаю от негодования, смотря на всё с профессиональной точки зрения. И чем больше я понимаю, что дело было состряпано для завершённости, тем больше убеждаюсь, что Максвелл выбрал тему не случайно. Всё-таки он действительно копал, и начал с меня. Вот, откуда он знал моё имя.

Уже собираюсь бежать на лекцию, пробегая глазами последние страницы, как перестаю дышать. Я наклоняюсь ближе к экрану, не веря своим глазам, но буквы упрямо складываются в звучное “М. Хейл”.

Помощник прокурора, - на повторе вертится в голове, пока я пытаюсь осознать увиденное.

Что-то внутри беззвучно падает, заставляя шумно втянуть воздух носом. Маленькая приписка о стажировке расставляет всё на свои места: вот, почему я не видела и не слышала о нём на процессе. Максвелл тогда был тенью, участвующей в деле, но скрытой за более статусными людьми.

Максвелл, - рычу я мысленно, сжимая зубы, - мать его, Хейл.

Глава 5

Новый день обещает быть непростым. Я понимаю это по тяжести в голове, сухости во рту и ощущению, будто ночь прошла мимо, оставив после себя только следы. Я почти не спала. Полночи лежала, глядя в потолок, и прокручивала одно и то же по кругу, пока мысли не начали цепляться друг за друга, образуя опасно логичную конструкцию: документы, имя, подпись… и Максвелл Хейл - не как преподаватель, а как часть механизма, который шесть лет назад сработал идеально и бездушно.

Я не плакала, не злилась вслух, а просто думала - слишком много и слишком быстро. Юридическое мышление не умеет выключаться по желанию, особенно когда дело касается семьи. Особенно, когда ты наконец видишь систему изнутри, а не из позиции свидетеля.

К утру внутри остаётся странное спокойствие. Не принятие, а скорее холодная собранность, с которой обычно заходят в зал заседаний, заранее зная, что лёгкой победы не будет.

Я приезжаю в кампус раньше обычного. Воздух ещё прохладный, на полу многочисленные разводы от обуви после ночного дождя. В аудиторию захожу одной из первых и сразу занимаю место в центре второго ряда. Сегодня мне не хочется прятаться.

Семинар начинается ровно по расписанию. Хейл входит спокойно, как всегда, будто ночь для него прошла так же, как и любой другой день. Белая рубашка, закатанные рукава, папка под мышкой. Он окидывает аудиторию взглядом, отмечая присутствующих, и на секунду задерживается на мне. Не дольше, чем на других, но достаточно, чтобы я это заметила.

Сегодняшний кейс он выводит на экран почти сразу. Я читаю условия и чувствую, как внутри что-то щёлкает. Слишком знакомая структура, слишком удобная версия событий.

- Итак, - начинает он, - обвинение строится на косвенных доказательствах и показаниях свидетеля. Вопрос простой: достаточно ли этого для обвинительного приговора?

Руки поднимаются одна за другой. Осторожные, учебные, выверенные ответы звучат ожидаемо. Я слушаю и жду, сама не зная чего именно. Момент приходит неожиданно, но я не упускаю его:

- А если свидетель был заинтересован в исходе дела? - спрашиваю я, не поднимая руки.

В аудитории становится тише. Несколько голов поворачиваются в мою сторону. Хейл переводит взгляд на меня.

- Уточните, - говорит он, не вступая в игру без понимания правил.

Умно, хитрый сукин сын.

- Если его показания позволяют закрыть дело быстро и без дополнительных проверок, - продолжаю я, - но при этом игнорируются альтернативные версии, это всё ещё допустимая практика или уже удобная?

Он молчит несколько секунд, всё ещё оценивая вопрос. Слишком осторожен, и мне это определённо нравится. Я заставляю его напрячься, заставляю нервничать, и сладостное чувство разливается внутри. Он чувствует подвох, хотя не уверен в моей осведомлённости именно тем делом.

- Заинтересованность свидетеля не делает показания недействительными, - отвечает он наконец. - Она делает их уязвимыми. Но это задача защиты - доказать это.

- Даже если защите не дают доступа ко всем материалам? - уточняю я спокойно. - Например, к данным, которые могут указывать на других подозреваемых.

В аудитории слышится лёгкий шорох. Кто-то меняется местами, кто-то опускает взгляд в тетрадь. Напряжение ощутимо. Хейл смотрит на меня уже не как на студентку, задавшую каверзный вопрос, а как на коллегу, перешедшего границу дозволенного в публичном месте. Более серьёзно, более глубоко, ещё более настороженно.

- Вы описываете нарушение процессуальных норм, - говорит он. - В таких случаях дело подлежит пересмотру.

- Даже спустя годы? - не отступаю я.

Пауза затягивается. Я вижу, как он выпрямляется, как меняется его осанка - будто он перестаёт играть роль преподавателя и возвращается в зал суда.

- Закон не имеет срока давности для ошибок, - произносит он. - Но цена их признания всегда высока.

Я киваю, принимая ответ, но не отводя взгляда. Он тоже не спешит этого делать. Я прекрасно понимаю, что цена высока. А ещё я знаю, кто именно её должен заплатить.

Семинар продолжается, но динамика выраженно меняется: вопросы звучат иначе, ответы - ещё осторожнее. А между мной и Хейлом повисает что-то невысказанное, плотное, требующее продолжения.

Когда занятие заканчивается, я собираю вещи не торопясь. Он остаётся у кафедры, делая вид, что просматривает записи. Но я знаю - он ждёт.

- Мисс Уинстон, - произносит он, когда аудитория почти пустеет. - Задержитесь.

Ожидаемо, мои губы растягиваются в победной ухмылке. Я подхожу ближе и останавливаюсь на расстоянии, которое ощущаю безопасным.

- Вы сегодня задали очень конкретные вопросы, - начинает он, всматриваясь в мои глаза. - Обычно к ним приходят не на втором семинаре.

- Иногда для этого достаточно бессонной ночи, - отвечаю я.

Уголок его губ слегка приподнимается.

- Будьте осторожны с тем, что ищете, - говорит он тихо. - Некоторые дела лучше не трогать.

- Согласна, - отвечаю я. - Особенно, если они уже сломали чью-то жизнь.

Он смотрит на меня долго, изучающе, и в этот момент я понимаю: он всё ещё в сомнениях. Максвелл не уверен, что я видела документы, не знает, что я видела его имя на бумагах.

- Мы продолжим этот разговор, - говорит он спустя несколько долгих секунд, и это не является вопросом.

Я киваю и направляюсь к выходу, чувствуя, что сердце бьётся ровно и уверенно. Паники нет, есть только ясное понимание: я сделала первый ход. И если Хейл действительно считает, что готов к последствиям, ему очень скоро придётся это доказать.

Глава 6

После семинара я не сразу выхожу из корпуса. Иду медленно, позволяя себе не спешить, будто это может оттянуть момент, когда придётся снова включаться в реальность. Внутри нет ни эйфории, ни страха, только чистая ясность, от которой слегка подташнивает. Так бывает, когда понимаешь: назад дороги нет, даже если очень хочется.

Кампус шумит, как всегда в начале семестра. Кто-то громко смеётся, кто-то обсуждает расписание, кто-то фотографируется на ступенях, словно впереди не месяцы учёбы, а всё ещё каникулы. Мир вокруг живёт с таким упорством, что это почти обнадёживает.

- Уинстон! - Пенни догоняет меня у выхода, придерживая дверь плечом.

Вид у неё одновременно довольный и взволнованный, как у человека, который только что стал свидетелем чего-то интересного и теперь не может это развидеть. Держу пари, она гордится тем, что что-то заподозрила ещё на лекции.

- Ты сегодня была… - она задумывается, - впечатляющей.

- Я была внимательной, - поправляю я неуместный комплимент. - Это необходимость на семинаре.

Её излишнее внимание выглядит неестественно, как акула в ванной. Мы никогда не были подружками, да и отличницей я не являюсь, чтобы представлять для неё выгоду.

- Конечно, - прыскает девушка. - Особенно необходима была та часть, где он явно не ожидал продолжения.

- Он ожидал... - отвечаю я, но чувствую, как уголок губ всё-таки приподнимается. - Просто не такого.

Пенни смотрит на меня внимательно, но дальше не лезет, и я ей за это благодарна.

- Ты идёшь на вечеринку? - спрашивает она уже мягче, сбавляя шаг. - Отвлечься от всего этого… - её рука неопределённо машет в сторону корпуса, и я задумываюсь.

Студенческие вечеринки в честь начала учебного года проводятся в каждом сентябре, но раньше я всегда посещала их с Грэйс, своей соседкой по квартире. После окончания бакалавриата многие из старой компании разъехались, и особого рвения праздновать теперь у меня просто нет. С другой стороны, всё-таки, традиция.

- Я подумаю, - отвечаю я и выдавливаю вполне искреннюю улыбку.

Мы расходимся, и я отправляюсь в сторону дома, доставая телефон. Огромный плюс жилья неподалёку от университета в том, что после занятий не приходится стоять в пробках. А ещё во время прогулки проветривается мозг, что мне зачастую как раз необходимо. Шону я звоню уже на подходе к дому:

- Ты как? - спрашивает он сразу, едва заканчивается первый гудок.

- Нормально, - отвечаю я. - Но… - слова не подбираются так, чтобы я была довольна формулировкой, и я добавляю быстрое: - нам нужно поговорить.

В трубке становится тише.

- Ого, звучит так, как будто я где-то накосячил, - привычно пытается Шон перевести всё в шутку. - Я слушаю.

Я иду медленно, выбирая слова, и понимаю, что тяну не потому, что не знаю, что сказать, а потому, что знаю, как это прозвучит.

- Помнишь помощника прокурора из моих документов? - начинаю я.

- Мм… что-то на “Х”...

- Да, Хейл, - киваю я, словно он меня видит.

- Так, - сосредоточенно подгоняет меня друг продолжить мысль.

- Он с этого года преподаёт у меня.

Тишина. Напряжённое молчание заставляет услышать собственное шумное дыхание.

- Подожди, - наконец говорит Шон. - Преподаёт где?

- В моём университете. У меня. На курсе.

- Ты издеваешься?

- Хотела бы, - отвечаю я, - но нет.

Я слышу, как он выдыхает, и представляю, как запускает пальцы в волосы - он всегда так делает, когда пытается не сорваться.

- Ты уверена, что это он?

- Уверена. Документы, имя, стажировка. Всё сходится.

- И он знает, что ты это знаешь?

- Нет. По крайней мере, не похоже.

- Не похоже?... - аккуратно уточняет Шон. - Кэс, что ты сделала, чтобы это понять?

Он слишком хорошо меня узнал за эти полгода, чтобы не предположить худшее. Я молчу, нервно прикусывая нижнюю губу.

- Это… - он замолкает, подбирая слова. - Это плохо, Кэс.

- Я знаю.

- И опасно.

- Тоже знаю.

Какое-то время я иду в тишине, но с молчаливой поддержкой. Этого хватает, чтобы в моменте быть собой, не сорваться и не думать бесконечно об одном и том же, как случилось ночью.

- Давай так, - говорит Шон наконец. - Сегодня в баре. Просто встретимся, посидим, как обычно. И обсудим, - на последних словах в голосе сквозит настороженность.

Обсудим, - отдаётся эхом у меня в голове, будто подтверждая согласие.

Бар, который мы время от времени посещаем, небольшой и тёплый. Здесь всегда немного темно, пахнет деревом и чем-то жареным, а музыка играет так, словно её включили не для танцев, а для фона. Я люблю это место именно за отсутствие пафоса - сюда приходят не производить впечатление, а просто общаться.

Бредли уже занял нам место. Он сидит за угловым столиком, вытянув ноги и обхватив стакан ладонями, будто греется.

- О, а вот и будущая акула юриспруденции, - ухмыляется он, когда видит меня. - Вид у тебя, правда, так себе.

- Спасибо, доктор, - хмыкаю я, садясь рядом. - Очень поддержал.

- Я серьёзно, - пожимает он плечами. - Ты напряжена. Плечи, челюсть, взгляд... классический набор.

- У неё сегодня был тяжёлый день, - вставляет Шон, усаживаясь напротив.

- Понял-принял, - кивает Бредли. - Значит, сначала еда, а потом разговоры.

Он машет официанту с видом человека, который здесь свой.

- Я закажу, - говорит он. - Вам нельзя принимать решения.

Смеюсь, но всё же наигранно возмущаюсь:

- Грубо.

- Заботливо, - тут же парирует он.

Напряжение отступает. На столике быстро появляется большая порция картошки, три разных бургера и пара соусов. Я какое-то время колеблюсь в выборе и только после первого укуса понимаю, что могла не думать: я так голодна, что съем любой.

Именно в этот момент я чувствую настоящее спокойствие: не переживаю, не нервничаю, не злюсь, не строю догадки и планы, а просто ем в компании друзей. Я думаю не о прошлом и не о будущем, а наслаждаюсь происходящим прямо сейчас. Но наверное, я чувствую себя слишком хорошо, чтобы это продолжалось вечно:

Глава 7

Я могла бы принять это утро за совершенно обычное и надеяться на такой же обычный день, но ноющее ощущение под ложечкой с самого начала даёт понять, что расслабляться не стоит. Порезанный при готовке завтрака палец, к слову, тоже.

С самого начала всё идёт не так: я просыпаю подъём, режусь, выдавливаю слишком много зубной пасты, долго не могу найти чёрную блузку и с тоской смотрю на свои облитые лужой кроссовки. К счастью, хотя бы не белые.

На спокойствие вчерашнего вечера накладывается плотная плёнка напряжения. В такие дни я стараюсь по возможности оставаться дома и уж тем более не заниматься ничем важным, но сегодня это невозможно. Сегодня лекция Хейла, и велика вероятность, что я попаду в просак. Мысль об этом меня раздражает сильнее, чем грязные кроссовки, и я шагаю к кампусу далеко не в хорошем настроении.

- Кэсси Уинстон? - звучит вдруг у двери, когда я поднимаюсь по ступеням.

Мужчина лет сорока, аккуратный, в неброском костюме, с бейджем административного отдела внимательно смотрит на меня. Его лицо спокойное, голос вежливый, но взгляд цепкий, и я в который раз за сегодня мысленно ругаюсь.

- Да.

- Вас просят зайти в деканат. Ненадолго.

Я не спрашиваю зачем. Опыт подсказывает: если причина безобидная, её называют сразу.

- Сейчас?

- Если вам удобно.

Если, - презрительно хмыкает внутренний голос. - Как будто у меня есть выбор.

Я киваю и меняю направление. По дороге ловлю себя на том, что анализирую ситуацию так же, как вчерашние кейсы. Кто инициатор? Что могло стать триггером? Вопросы на семинаре? Слишком конкретные формулировки? Или просто совпадение, которое мой мозг упрямо отказывается принимать за таковое?

К моменту, когда я захожу в деканат, я накручиваю себя достаточно, чтобы ожидать любого максимально ужасного исхода. Здесь прохладно и слишком тихо. Женщина за компьютером просит немного подождать, и я сажусь на край стула и складываю руки на коленях, надеясь, что со стороны выгляжу спокойной. Минуты тянутся медленно, и каждая кажется длиннее предыдущей.

- Кэсси Уинстон.

Я поднимаюсь на ноги и вхожу в небольшой, светлый кабинет. За столом женщина лет пятидесяти, ухоженная, с профессионально доброжелательной улыбкой, какую нацепляют на рекламные щиты.

- Присаживайтесь, - говорит она. - Не волнуйтесь, это не дисциплинарный вопрос.

Почти успокаивает, - думаю я и сажусь в небольшое кресло.

- К нам поступил запрос, - продолжает она, листая папку. - Формальный, ничего серьёзного, но мы обязаны уточнить.

В голове неуместно проскакивает любопытство, кого именно она имеет в виду, когда говорит “мы”. Уж не Хейла ли?

- Он касается доступа к архивным материалам.

Я чувствую, как внутри что-то сжимается.

- Какого рода доступа? - спрашиваю я ровно.

- Вы проявили интерес к ряду дел для учебных целей, - отвечает она. - Это нормально, но некоторые из них относятся к закрытым категориям. Нам нужно уточнить мотивацию.

- Учебную, - отвечаю я, не задумываясь. - Анализ процессуальных ошибок.

Она кивает, делая пометку.

- Понимаю. Просто имейте в виду, - добавляет она мягко, - подобные темы требуют… осторожности.

- Я в курсе, - отвечаю я, слегка хмурясь.

Это выглядит слишком странно и нелогично: я прекрасно знаю о формальностях и повышенном внимании к запросам студентов, а потому специально не подавала список дел, которые могли бы дать повод приметить меня руководству университета. То, что они заинтересовались мной со стандартным запросом, говорит о многом. Например, о том, что до них всё-таки дошли слухи о моих точно сформулированных вопросах на семинаре, и они им явно не по душе.

Разговор длится недолго. Формальности, вежливые фразы, никаких обвинений, но в итоге твёрдая уверенность в первом полученном сигнале. Не удар, но чёткое предупреждение.

В коридоре я натыкаюсь на Пенни, задумчиво грызущую кончик ручки.

- Ты чего такая? - хихикнув, спрашивает она. - Будто только что из кабинета психолога.

- Почти, - отвечаю я без намёка на улыбку. - У тебя уточняли цель запросов по архивным делам?

Девушка сводит брови и блуждает взглядом по коридору, стараясь вспомнить.

- Нет, не было такого.

Я киваю и мысленно подтверждаю, что стала целью наблюдения. Действовать придётся осторожнее, а с вопросами повременить.

На лекции Хейл ведёт себя безупречно нейтрально. Ни взглядов дольше положенного, ни пауз. Он говорит о доказательствах, логике, о том, как легко потерять грань между уверенностью и самоуверенностью. Я слушаю и отмечаю: пока он не реагирует. Значит, либо не знает, либо решил выждать.

После занятия я не задерживаюсь. Телефон на улице вибрирует уже привычно - сообщение от Шона:

“У тебя всё нормально?”

Прежде чем ответить, я смотрю на экран несколько долгих секунд. Либо он чересчур впечатлился нашим разговором, либо знает что-то, чего не знаю я, и мне тоже пора начать переживать за свою жизнь.

“Пока да. Но, кажется, меня заметили.”

Ответ приходит быстро:

“Созвонимся вечером.”

Ни шуток, ни успокаивающих слов. Я убираю телефон и иду дальше, ощущая, как внутри снова собирается та самая холодная ясность: вчерашний уют был передышкой, игра продолжается. И теперь это чувствуется не только мне.

Глава 8

После того, как тебя “вежливо заметили”, мир перестаёт быть фоном. Я ощущаю это уже на следующий день по мелочам: секунда дольше у охраны на входе, чуть более внимательный взгляд администратора, который раньше даже не знал моего имени, письмо от кафедры с напоминанием о дедлайнах, сформулированное так аккуратно, будто его перечитывали втроём. Ничего незаконного, ничего прямого, и от этого становится только хуже.

Я прихожу на занятия заранее и сажусь туда же, где сидела на прошлом семинаре. Не потому, что хочу повторения, а потому, что отступать сейчас означает признать, что давление работает, а я не собираюсь облегчать им задачу. Никому из них.

Пенни плюхается рядом и без слов протягивает мне жвачку, от которой я отказываюсь. Я начинаю привыкать к неожиданному появлению одногруппницы и её неутолимому интересу к моей персоне, и смиряться с мыслью, что так будет до конца обучения.

- Это просто очередной экзамен, расслабься, - шепчет она. - Даже не итоговый.

Натягиваю подобие улыбки и делаю глубокий вдох. Если даже Пенни думает, что я слишком напряжена, значит, где-то визуальная броня дала сбой. Сосредоточившись на ощущениях и окружающих меня “наблюдателях”, я забыла про собственную картинку, а это первый пункт, по которому опытный прокурор типа Хейла оценивает людей.

Пенни замолкает и отворачивается, ожидая начала занятия. Сегодня, вообще, многие молчат. Группа ведёт себя осторожнее, будто все интуитивно чувствуют: пространство стало плотнее, и каждое слово теперь весит чуть больше.

Хейл входит, как всегда, спокойно. Русые волосы аккуратно убраны назад, рукава рубашки закатаны, движения точные, без суеты. Если бы я не знала того, что знаю, решила бы, что передо мной человек, у которого всё под контролем.

А может, так и есть.

- Сегодня разберём практическую часть, - говорит он, включая проектор. - Работа с доказательствами в условиях ограниченного доступа.

Несколько человек переглядываются. Я чувствую, как внутри что-то холодно усмехается. Случайность? Вряд ли. Но и упрекнуть его не в чем - тема курса, формулировка безупречна.

Он распределяет задания, делит нас на пары. Моё имя звучит почти в конце в компании с коротким “Марк”. Марк - тот самый, с уверенной улыбкой и дорогими часами - кивает мне, будто мы давно знакомы. Мы садимся вместе, и между нами оказывается папка с материалами дела.

- Похоже, нас ждёт весёлый час, - шепчет он.

- Не сомневаюсь, - отвечаю я, открывая папку.

Кейс кажется простым только на первый взгляд: несколько улик, показания свидетеля, временная линия, которая сходится слишком аккуратно. Я пролистываю страницы и чувствую знакомое раздражение. Перед нами та самая “красивость”, о которой говорил Хейл.

- Вот оно, - говорю я, указывая пальцем на один из протоколов. - Свидетель даёт показания раньше, чем появляется ключевая улика.

Марк наклоняется ближе, всматриваясь в материалы.

- Думаешь, ошибка?

- Думаю, это проигнорировали, - отвечаю я. - Потому что было удобно.

Он смотрит на меня с интересом.

- Ты так говоришь, будто это личное.

Поднимаю на него взгляд.

- В юриспруденции всё личное, - говорю спокойно, концентрируясь на дыхании. - Просто не все готовы это признать.

Он улыбается, но больше не комментирует. Мы работаем молча, и это редкий случай, когда молчание продуктивно. Я чувствую, как собираюсь, как мысли выстраиваются в чёткую линию: давление деканата, нейтральность Хейла, этот кейс - всё складывается в одну картину.

Когда время семинара подходит к концу, Максвелл приближается к нашей паре:

- Нашли что-нибудь? - спрашивает он, глядя на папку.

- Несостыковку во времени, - отвечает Марк. - Свидетель видел объект до того, как тот, по документам, появился.

Кивок.

- И что бы вы сделали с этим в реальном процессе?

Марк смотрит на меня. Я отвечаю, не задумываясь:

- Потребовала бы доступ к первичным материалам. И задала бы вопрос, почему эту деталь сочли несущественной.

Хейл наконец переводит взгляд на меня, фиксируя момент.

- А если доступ ограничен? - уточняет он.

- Тогда это уже не процессуальная сложность, - отвечаю я, - а системная проблема.

В аудитории становится тише. Он смотрит на меня ещё секунду, затем выпрямляется.

- Верно, - говорит он. - Именно поэтому подобные дела редко доходят до пересмотра.

Но доходят, - мысленно огрызаюсь я.

Объяснения не требуются, Хейл привёл разговор туда, куда требовалось. Он дал мне понять, чтобы я не совала нос, куда не надо. Но это мой нос и только я решаю, куда его совать.

После занятия он не задерживает меня. Ни слова, ни взгляда сверх нормы. Это настораживает сильнее, чем прямой разговор. Я выхожу из аудитории с ощущением, что сейчас меня оставили в покое намеренно, дали обдумать слова, которые должны меня остановить.

Сообщение от Шона приходит точно по расписанию. Кажется, он выучил время, когда я заканчиваю учиться.

“Нашёл кое-что. Не специально, всплыло само”

Я останавливаюсь, перечитываю сообщение, затем печатаю ответ.

“Что именно?”

Пауза затягивается. Ответ приходит не сразу, и воздух вокруг начинает сгущаться.

“Дело шестилетней давности, приговор по которому пытались обжаловать. Тот же округ, тот же прокурорский отдел, и угадай, кто там снова фигурирует”

Сердце делает глухой удар, но на этот раз без паники, только с холодным пониманием.

“Хейл?”

“Да. Та же стажёрская приписка”

Закрываю на секунду глаза, позволяя мыслям встать на место. Это уже не совпадение, это паттерн. Я поднимаю голову и смотрю на здание корпуса. Здание, отражающее надёжность и справедливость, а по факту - система, сбои в которой не хотят замечать. Я пишу Шону короткое:

Глава 9

Я не планировала пересекаться с ним вне занятий, и это застаёт врасплох. Задержаться допоздна в библиотеке больше не кажется хорошей идеей. Тем более, что весомых причин для этого не было - я просто не хотела возвращаться в пустую квартиру и оставаться наедине со своими мыслями.

Кампус пустеет и становится тише с наступлением сумерек. Редкие голоса в коридорах отражаются от стен, большая часть кабинетов стоят без света. Я прохожу как раз мимо одной из таких неосвещённых аудиторий, когда позади раздаются шаги и уже знакомый голос окликает:

- Мисс Уинстон.

Я оборачиваюсь не сразу. Даю себе пару секунд, чтобы выдохнуть и стереть с лица выражение недовольства, а когда встречаюсь глазами с Хейлом, он уже стоит в нескольких шагах. В его руках тонкая синяя папка с документами, но он не торопится передавать её мне, а значит, причина разговора другая.

Максвелл выглядит иначе вне аудитории: без кафедры и проектора он кажется менее формальным. Русые волосы слегка растрепаны, пиджак перекинут через руку, а рубашка всё так же безупречно сидит, будто быть аккуратным это его естественное состояние.

- Да? - отзываюсь я нейтрально.

- Я заметил, что вы часто задерживаетесь здесь допоздна, - произносит он, кивая в сторону библиотеки. - Хотел уточнить, вдруг у вас проблемы с доступом к материалам курса.

Слова звучат как насмешка. Словно он прекрасно осведомлён о разговоре в деканате и том, что за моими запросами пристально следят. Да и формулировка слишком аккуратная, чтобы быть случайной. Я выдерживаю удар, не показав эмоций:

- Нет, всё в порядке.

Максвелл смотрит на меня несколько секунд, будто решает, стоит ли продолжать.

- Хорошо, - говорит он наконец. - Тогда позволю себе ещё один вопрос.

Я приподнимаю бровь, но не перебиваю.

- Вы очень избирательно задаёте вопросы на семинарах, - продолжает он. - Обычно так делают либо те, кто боится ошибиться, либо те, кто знает, куда именно смотрит.

- И к какой категории вы меня относите? - спрашиваю я спокойно.

Тень ухмылки ложится на его губы:

- Я ещё не решил.

Мы стоим под навесом у выхода, и вечерний воздух кажется теплее, чем днём. Кампус вокруг медленно затихает, и это странным образом делает разговор более личным, чем он, вероятно, задумывался.

- Если это всё, то я, пожалуй, пойду…

- Почти всё, - перебивает он, слегка сузив глаза. - Я хотел предупредить.

Воздух между нами опасно электризуется, потому что я принимаю это за угрозу.

Максвелл Хейл смеет мне угрожать прямо на крыльце учебного корпуса?

Злость плотной массой переливается по венам. Я ощущаю тяжесть собственного взгляда почти физически.

- О чём же? - уточняю я, стараясь, чтобы тон звучал непредвзято.

- Вы выбрали непростой путь, - Хейл говорит медленно, будто даёт время осознать смысл сказанного. - И я не уверен, что вы до конца представляете, сколько внимания он может привлечь.

Но всё, о чём я думаю в этот момент - как удержаться и не выдать эмоций. У меня развивается стойкое ощущение, что Максвелл издевается, а это уже выходит за рамки дозволенного. Перед глазами вновь всплывает деканат.

- Внимание - не преступление, и точно не повод сворачивать, - слишком резко отвечаю я и прикусываю щёку изнутри.

Эмоции всё-таки прорываются наружу. Я попросту не могу не ответить, когда он смеет насмехаться надо мной с таким самоуверенным видом.

- Иногда именно оно и становится причиной, - парирует он.

- Тогда, возможно, проблема не во мне, - отвечаю я тут же. - А в том, кто не любит, когда на него смотрят.

Мы смотрим друг другу в глаза дольше положенного, дольше любых правил приличия и уж тем более оставив позади взгляд “профессор-студент”. Коллеги? Соперники? Неизвестно, но это точно не очередная учебная формальная пауза.

- Вы уверены, что это не личное? - спрашивает он вдруг.

Вопрос точный, опасный, нацеленный вывести меня на чистую воду, и он задан в самое подходящее время - когда эмоции берут верх. Я мысленно ахаю и аплодирую Максвеллу стоя: этой стратегией он наверняка не раз выигрывал дела в суде. Сжимаю крепче зубы и выдаю фразу, которую уже произносила Марку:

- В юриспруденции всё личное, просто не все готовы это признать.

Хейл ещё секунду сканирует меня, не моргая, а затем кивает, словно ожидал именно этого ответа.

- Тогда совет, - добавляет он так же спокойно, - не делайте выводов слишком рано.

- А вы? - не выдерживаю я. - Вы уже сделали свои?

Ещё одна натянутая, как слишком выкрученная струна, пауза, от которой волоски на спине в ужасе встают дыбом.

- Я привык проверять факты, - отвечает Максвелл. - И только потом решать, что с ними делать.

- Полезная привычка, - хмыкаю я, выдав ироничную ухмылку.

По всей видимости, в роли стажёра он факты проверял не досконально. Ещё несколько секунд мы стоим молча, выдерживая взгляды друг друга, и я успеваю прочувствовать напряжение вокруг: не воинственное или враждебное, а предостерегающее, колкое и опасно искрящееся.

- Доброй ночи, мисс Уинстон, - говорит наконец он первым, делая шаг в сторону.

- Доброй, мистер Хейл.

Я прохожу мимо, чувствуя его взгляд спиной. Уже за пределами навеса позволяю себе ускорить шаг и только потом выдохнуть.

Это было прощупывание, проверка границ, и я их отстояла.