Опера моря

Пролог/глава 1.

Шелест волн разбивается молочной пеной о берега портового города Вестрвик. В чистом голубом небе, между криками чаек, пролетают чёрные корпусы дронов с камерами, снимающие прибытие правительственного корабля «Фортуна» к пирсу. Бледные ноги с тонкими, уже поджившими следами царапин от кошачьих когтей, лениво качнулись, пальцами разбивая лазурь воды на капли. Её глаза, цвета приглушённой зелени, мечтательно смотрят далеко вперёд.

– Я мечтаю отсюда уехать. – Как молитву шепчет Роза. – Говорят за морем лежит Таун-Рок. У Джерри уже план поработать автомехаником.

Она поворачивает голову ко мне и улыбается пухлыми губами, так Роза делает всегда, стоит какой-то идее засесть в голове без шансов на спасение.

– А ты, Вивиан?

Некоторое время я молчу. Мечта – слишком громкое слово для человека, живущего одним днём. Оно выражается в моих руках легко: булочка с яйцом из магазина напротив ворот Академии, новое колесо для мопеда, свежая футболка, колючесть шерсти Башмака, сторожевого пса, и, возможно, хоть один день тишины дома.

И видимо Роза читает меня, как открытую книгу. Она поднимает руку, останавливая мой порыв ответить и смеётся.

– Ну же! Я знаю, что ты ответишь что-то по типу: «мне бы тех креветок от дяди Лина!» – Она наклоняется ближе. – Подумай хорошенько, чего на самом деле хочешь ты?

Я поворачиваю взгляд к глади моря. Вдалеке виднеется катер береговой охраны, разрывающий двигателем полоску воды. Вопрос сложный и чем больше я думаю, тем больше болит голова. Роза была моей подругой от детского садика, – где мы вместе пачкали клейкой кашей стены и смеялись над глупыми шутками, – до битвы за внимание одного парня, которого, впрочем, потом обе признали идиотом. Для меня она была даже больше сестрой и если нужно выбрать мечту...

– Хочу, чтобы у тебя с Джерри всё было хорошо.

Мой ответ заставляет улыбку Розы замереть. Оно и неудивительно, ведь, казалось, все были против этой любви: родители Джерри категорично относятся к девушке, помня, как её отец, местный полицейский, прикрыл бизнес его отца; а уже родители Розы называли Джерри сыном преступника.

Роза сжимает губы, глаза чуть увлажняются, и девушка упрямо отворачивается.

– Дурочка, о себе бы подумала. – Шепчет она тихо, но улыбка возвращается с тихим, едва различимым «спасибо».

***

Кто же знал, что это было последнее тёплое лето в порту?

Коричневая стеклянная бутылка из-под пива разбивается о стену вдребезги. Осколки сыпятся вниз, теряясь в грязных ворсинках ковра гостиной, сотрясённой криком мужчины:

– Стерва! Где моя заначка?!

Ему отвечает кудрявая женщина лет 43, вытирая руки о фартук с изображением чайника и чашки:

– Как где? Неужели твои пьяные глаза не заметили телевизор? Прошлый ты, паскуда, разбил!

И снова крики. Не помню уже, когда в последний раз здесь было тихо: отец, в бывшем сотрудник уже закрывшегося консервного завода, постоянно пропивает заработанные мамой деньги, либо спускал всё до последней монеты в азартные игры. Может оно и к лучшему, что о моих подработках он не знает.

Пока за стеной продолжается спор, голубой свет экрана телефона освещает лицо, буквы прыгают по строкам, составляя предложение которое я и ждала, и боялась одновременно:

В сердце поселяется тёплое пятнышко за подругу. Наконец-то они окажутся в месте, где никто не будет препятствовать их любви. Если они и правда отправились в Таун-Рок, город возможностей, то им был подвластен их собственный маленький мир.

И всё же...

«Одиноко.» – Пролетает мысль в голове.

Я осталась в этом городке совершенно одна. Каков шанс, что меня, как близкую подругу Розы, найдут её родители и начнут допытывать? О, он был и правда высок. И тогда, не уверена, что выдержу их наплыва.

«Нужно бежать.»

Но куда и как?

Я собираю свои вещи, – пару хороших футболок и штаны, зубную щётку, деньги, бельё, зарядное устройство, – в неприметный рюкзак. Поправив его на своих плечах, я приоткрываю дверь, всматриваясь в гостиную. Руки отца широко размахиваются, но не ударяют, скорее в громком возмущении; мать фыркнула, замахнувшись скалкой.

Глава 2.

Гул двигателей сменяется нарастающим воем ветра. «Конёк» начал раскачиваться, сперва плавно, укачивающе, но вскоре толчки становятся резкими, жестокими. Металлические переборки скрипят и стонут под натиском. Каждое новое волнение заставляет моё сердце биться чаще, а живот сжиматься от тревоги. Я прижимаюсь к холодной стене каюты, стараясь дышать ровно, как меня учила бабушка в детстве: «Вдох на качке вверх, выдох – вниз». Но страх был сильнее.

Внезапно дверь распахивается, ударяясь с глухим стуком о стену, врывается порция солёных брызг и мокрый от дождя юнга. Его лицо бледное, глаза широко раскрыты.

– Капитан велел! Наверх! Всем на палубу, держаться за леера! Здесь, в корме, может залить!

Он хватает меня за руку, не давая опомниться, и тащит за собой по шатающемуся коридору. Лестница на верхнюю палубу уже мокрая и скользкая. Наверху царит хаос, достойный картин старых марин. Небо чёрное, непроглядное, жадно прячет звёзды, лишь пульсацией молний даёт разглядеть хотя бы свои ноги. Дождь хлещет почти горизонтально, смешиваясь с солёными гребнями волн, которые перекатываются через низкие леера. Команда, одетая в прорезиненные плащи, кричит что-то, но слова терятся в рёве стихии. Я вдруг чувствую сильную руку, которая хватает меня за плечо и прижимает к массивной леерной стойке.

– Держись вот за это! И не отпускай, даже если покажется, что тонешь! – кричит мне прямо в ухо голос Дилана Майки. Его лицо изрезано дорожками дождя, борода слиплась, но глаза горят тем же холодным, сосредоточенным огнём. Он не выглядит испуганным, но что-то кажется мне в его зрачках почти безумным.

Он бросает взгляд на небо, на бушующие волны, и что-то мелькает в его взгляде – не страх перед штормом, а нечто иное. Напряжённое ожидание, будто он ищет в этой ярости конкретный силуэт, знакомые очертания среди водяных гор. Но тут «Конёк» подпрыгивает на гребне чудовищной волны и обрушивается вниз, в тёмную пропасть. Мир перевоваричается в водовороте белой пене и гуле какофонии звуков.

Я не помню, как теряю опору. Ледяная вода обрушивается на меня, затапливая рот, нос, уши, обжигающим холодом она проникается внутрь лёгких, вызывая спазмы. Я бьюсь в мутной, солёной мгле, стараясь понять, где верх, где низ. Меня швыряет, как щепку. В ушах звенит, в лёгких горит. И вдруг – мощный удар по корпусу, звук рвущегося металла, заглушивший даже рёв шторма. Гул двигателей прерывается, меняясь на жуткий скрежет и тишиной, которая была страшнее любого шума.

«Конёк» лёг на борт.

Меня выбрасывает за леера. Ледяная пучина вновь глотает влетевшее в неё «угощение», шипящей волной, как языком, обзывается. Я пытаюсь бороться, пытаюсь всплыть, но тяжелая одежда тянет ко дну. Сознание начинает уже меркнуть, окрашиваясь в тёмно-синий, почти чёрный цвет. И в этом последнем отчаянии я вновь вижу его. Спутанные светлые волосы мелькают в воде перед глазами, они кажутся галлюцинациями, но вот сильная рука обхватывает меня под грудью, резко, почти грубо, дёргая наверх.

Мы выныриваем в центре водоворота из обломков и пены. Дилан, откашлявшись водой, одной рукой держит меня, другой цепляется за огромный обломок палубы – часть надстройки. Его лицо искажено не болью, а яростной решимостью.

– Держись! – Хрипит он, и я из последних сил вцепляюсь в скользкое дерево.

Шторм, словно насытившись разрушением, начал отступать. Дождь стих, ветер меняет ярость на унылый вой. Волны все еще были высоки, но уже не казались всесокрушающими. Мы болтаемся среди обломков «Конька» под проясняющимся, но безжалостно холодным небом. Никого больше не видно. Только мы и бескрайнее, равнодушное море.

Силы начинают покидать меня. Пальцы немеют, тело ломит от холода. Дилан молчит, его взгляд беспрестанно скользит по горизонту. И наконец, он хрипло произносит, больше для себя, чем для меня:

– Земля. Видишь? Прямо по курсу.

Я с трудом поднимаю голову. На линии, где серое небо встречается с серой водой, темнеет неровная полоса.

– Это… Таун-Рок? – шепчу я, надеясь на чудо.

Он коротко, без юмора, фыркает.

– Нет. Это не нанесено ни на одну карту, что у меня были. Неизвестный остров.

Течение и волны неумолимо несут наш импровизированный плот к берегу. Когда ноги наконец касаются твёрдого песка, мы оба падем, не в силах сделать и шага. Я лежу на мокром песке, давлюсь кашлем и чувствую, как дрожь бьет меня изнутри. Дилан поднимается первым. Он стоит, пошатываясь, и смотрит на море, на обломки его корабля, качающиеся на отмели. Его спина прямая, но в этой стойкости читается такая глубокая, костная усталость, что становится страшно. Он потерял всё.

Потом он оборачивается. Его синие глаза, выцветшие от усталости и соли, окидывают меня оценивающим взглядом – не капитана к пассажиру, а выжившего к другому выжившему.