Операция "Молодожёны" или Задачка о чёрном квадрате

Часть первая. Большая война. -1-

«А утро к нам сбегает с горки,
Хороший день приносит вновь.
Привет тебе, мой город Горький,
Моя судьба, моя любовь!»

Популярная советская песня 1970-х.

Стихи Юрия Визбора.

«Контрразведка - это не загадочные красотки, рестораны, джаз и всезнающие фраера, как показывают в фильмах и романах. Военная контрразведка - это огромная тяжелая работа...»

Владимир Богомолов. «В августе сорок четвертого...» («Момент истины»)

***

ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО.

«В течение ночи на 10 февраля наши войска продолжали вести активные боевые действия против немецко-фашистских войск.

На одном из участков Западного фронта наши бойцы, сломив сопротивление противника, заняли 7 населенных пунктов. Немцы понесли большие потери в людях. Отряд наших лыжников перерезал дорогу между двумя важными населенными пунктами, занятыми противником.

Группа немцев напала на пункт связи одной из наших частей. Советские связисты во главе со старшим лейтенантом Федотовым отбили нападение немцев. Потеряв 8 человек убитыми, гитлеровцы отступили. Преследуя врага, связисты захватили ручной пулемет и 4 лошадей.

Теперь стало известно о героическом подвиге, который совершил 62-летний колхозник Иванов Иван Петрович в дни, когда немецкие бандиты захватили село Лишняги, Серебряно-Прудского района, Тульской области. Гитлеровцы предложили тов. Иванову проводить их в соседнее село Подхожее. Колхозник Иванов отказался выполнить приказ. Избив старика, немцы силой заставили его показывать дорогу. Тогда Иванов завел немцев в глухой лес. 30 немецких автомашин, груженых оружием, завязли в глубоком овраге. Взбешенные гитлеровцы расстреляли славного патриота. Однако сами немцы из леса выйти не могли. Большинство немецких солдат и офицеров заблудилось в лесу и замерзло».

1.

- Прилетим, сразу же уйдем к своим! - сказал Ромашов перед самой погрузкой в самолет.

Лидия, услышав это, встрепенулась, подняла на него черные, испуганные глаза. Встретилась взглядом с испытующим и тоже испуганным взглядом Ромашова. В первое мгновение она подумала, что он ее проверяет, провоцирует, но потом поняла, что нет, только ищет поддержки. Его губы выжидательно дрожали, то срываясь в нервную улыбку, то сжимаясь в нитку. Она молча кивнула и сильно сцепила зубы, так что ее острые, белые, словно алебастровые, скулы стали еще бледнее и острее.

Ромашов облегченно выдохнул. Круглое чистое лицо его просветлело, зарумянилось.

Перед взлетом он начал молиться — как умел. Знал только «Отче наш», ее и шептал.

- Ты верующий? - спросила Лидия вполголоса. Ромашов не расслышал из-за шума моторов, но понял вопрос по интонации.

- Теперь, кажется, да, - ответил он, пряча голубые глаза за веками. - Я летать боюсь... Да и вообще страшно. Как там будет... у наших...

- Даст бог — выплывем.

Лидия, таясь от немецкого офицера, осенила себя крестным знаменем и посмотрела в иллюминатор. Лететь предстояло долго.

Их выбросили с парашютами ночью в нескольких километрах от города Арзамаса в небольшом придорожном леске. Погода стояла удачная — тучно, хмуро, но безветренно и без осадков.

Лидия приземлилась первая. Она и прыгала первая — не любила ждать, везде только вперед. «Вот и допрыгалась» - зло ругалась она про себя, в очередной раз припоминая то, как попала в плен. Собрала парашют, спрятала его в подлеске, забросала пышным мартовским снегом, но сильно хитрить не стала — все равно сдаваться, так какая разница? Двинулась туда, где по ее прикидкам должен был приземлиться Ромашов.

С Василием Ромашовым она познакомилась два месяца назад в немецкой диверсионной школе. Он был одним из шестнадцати таких же как она — плененных и давших согласие сотрудничать красноармейцев, курсантов-диверсантов. До плена служил в пехоте.

Девушек из шестнадцати человек было лишь двое — Лидия и еще одна неприятная девица с щербатым ртом. С Ромашовым единственным Лида сошлась более-менее близко. Он мало разговаривал, много читал (в школе обустроили неплохую библиотеку, правда все книги были на немецком), интересно рассказывал, если попросить, и не лез в душу. А еще был застенчив и кроток как ягненок, Лидию даже порой тянуло его пожалеть. Это сближение заметил капитан Отто фон Бонке и соединил их в группу. Главное в дуэте, говорил он, чтобы один понимал другого с полуслова... Они и понимали.

Никакого плана по сдаче своим у них не было, они даже не разговаривали на эту тему, но где-то в глубине души Лидия знала, что работать на немецкую разведку не станет. Ее не раз подмывало спросить Ромашова относительно его намерений, но она не решалась. Побоялась, конечно. Когда он сам сказал «уйдем к своим», у нее отлегло от сердца.

Ромашов нашелся метрах в трехстах. Сидел на пеньке, с шальными глазами, бледный, опустошенный после полета и прыжка, давшихся ему, по всей видимости, непросто, и разминал правую ступню.

- Повредил?

- Не знаю... Как будто хрустнуло что-то... И побаливает.

- Идти можешь?

- Попробую.

Вместе они прошли еще метров двести. Аккурат на середине полянки, укрытые сдувшимся куполом парашюта, лежали ящики с их вещами и лыжами. Лидия первым делом проверила сохранность рации, потом помогла Ромашову стащить защитный комбинезон и переодеться в гражданскую одежду. Переоделась сама. Теперь они ничем не отличались от обыкновенных жителей любого советского города — теплые фуфайки, рукавицы, валенки с галошами. Лида обвязала голову серым пуховым платком, переложила в ранец рацию, деньги и поддельные документы.

-2-

2.

Сообщение о задержании немецких шпионов-диверсантов поступило в Управление НКВД по Горьковской области в восемь утра. Через три часа полковник Летунов уже находился в кабинете начальника Арзамасского отдела НКВД и читал первые протоколы допроса задержанных. На бумаги ему через плечо глядел и сопровождающий его в поездке лейтенант Коротков - очень соответствующий своей фамилии, короткий ростом, взлохмаченный и острый, как сломанная пополам спичка, энтузиастического вида молодчик с неподвижными воловьими глазами.

Хозяин кабинета подполковник Ручкин, молодой старик со сморщенным синеватым лицом, пил крепкий чай и уныло разглядывал внушительные награды, украшавшие полковничью грудь: Орден Красного знамени и Орден Ленина, целых два Ордена Красной Звезды и знак «Заслуженный работник НКВД». Он не спал всю ночь и понимал, что спать в связи с произошедшими событиями и скоропостижным явлением малоразговорчивого «заслуженного работника», придется еще не скоро.

Полковник Летунов дочитал протокол, крайне внимательно просмотрел изъятые у задержанных поддельные паспорта, справки и банковские билеты на сумму девяносто пять тысяч рублей, аккуратно сложил все документы ровной стопочкой и уложил в папку. Покончив, он по привычке дернул шеей, будто ему мешал воротничок со «шпалами», медленно пригладил ладонями серые от изрядной седины, словно пеплом припорошенные волосы, расчесанные на косой пробор, затем сложил пальцы домиком у подбородка с черной ямкой посередине и глубоким, хорошо поставленным голосом сказал Ручкину:

- Очень интересно.

Серые, ясные глаза, смотрели тяжело и холодно. Спину полковник Летунов держал неестественно прямо, широкие плечи его хранили могущественную неподвижность. На свежей гимнастерке не было видно ни единой помятости или ненужной складочки.

- Я буду с ними разговаривать сам.

Ручкин понимающе вздохнул:

- Здесь или...?

- Ну зачем же вас стеснять. Отведите мне допросную.

- С кого начнете?

- С девочки.

- Хорошо, я сейчас дам необходимые распоряжения.

Лидия Фролова, двадцати двух лет отроду, уроженка Кировской области, незамужняя, бездетная, комсомолка с 1935 года, оказалась большеротой барышней с миловидным живым лицом, мерцающей как снег на солнце тонкой кожей, черной косицей до пояса, белой полоской аккуратного прямого пробора, делающего ее похожей на прилежную школьницу, высоким выпуклым лбом и черными скульптурно правильными бровями. Ее усадили напротив стола на незначительном удалении. У окна примостился Коротков, готовый записывать ход допроса.

Полковник Летунов долго молчал, всматриваясь в шпионку и наблюдая за ее реакцией на свое молчание. Сначала она глядела в пол, сидела напряженно, вцепившись пальцами в стул до побелевших костяшек. Потом осмелилась и подняла на полковника вишнево-черные глаза. И теперь уже взгляд не отводила, смотрела прямо, твердо, но без вызова. Он отметил нежно-детские колечки влажных волос на ее тонкой розовой шее и подумал: «А ведь и впрямь еще девочка».

- Полковник Летунов, - он, наконец, представился и предложил: - Рассказывайте.

- Что?

- Всё. Ясно, исчерпывающе, но коротко, по фактам и без душещипательных сантиментов, желательно. Ужас до чего не люблю слезливые девичьи истории. «Простите, дяденька, извините, бес попутал». Прощать я вас не буду, поэтому поберегите свои слезы, мое время и нервы лейтенанта Короткова. Он очень переживает, когда в протоколе много воды.

Лидия оглянулась на Короткова, состроившего, как ему казалось, грозное лицо. На мгновение ее румяные губы осветлила улыбка и тут же погасла. Это не ускользнуло от внимания полковника.

- Очень хорошо, что вы не теряете присутствие духа, Лидия Николаевна, но я прошу вас начать.

- С чего начать?

- С начала. Впрочем, родился-учился можете опустить. О вашем рабоче-крестьянском происхождении, сиротстве в детском доме и работе машинисткой я прочел в предыдущем протоколе, - полковник похлопал пальцами по закрытой папке. - Если вам, конечно, нечего добавить к сказанному.

- Нечего.

- Хорошо. Тогда начните сразу с того, как попали на фронт, как у вас созрела идея перейти на сторону немцев и как вы ее осуществили.

- У меня не было идеи перейти к немцам! - вскочила Лидия.

Полковник двумя пальцами, как старообрядческий священник, приказал ей сесть. Она сникла и повиновалась.

- По порядку, Лидия Николаевна. А уж мы решим что у вас было, а что нет.

Лидия вздохнула, потерла ладонями щеки и размеренно заговорила:

- Я родилась и выросла в Кирове, рано потеряла родителей, попала в детский дом, поскольку у меня не нашлось других родственников... Простите, но я вынуждена это повторить, потому что это важно.

- Я же просил без сантиментов.

- Это не сантименты. Так будет понятны мотивы моих действий. Вы логик, я вижу, вот и я пытаюсь, чтобы повествование было логичным.

- Хорошо, продолжайте.

- С девяти лет я воспитывалась в детском доме. Считайте, что меня воспитало государство... И я безмерно благодарна государству за кров, за еду, за образование. У нас были хорошие воспитатели, в школе — хорошие учителя. Меня вырастили и выпустили в жизнь чужие, но неравнодушные люди. Мне приходилось тяжело, везде нужно было пробиваться самостоятельно и это закалило мой характер. После школы я выучилась на машинистку, пошла работать. Зарабатывала немного, но мне хватало. А потом началась война. В первый же призыв ушла половина моих друзей, тех, с кем я росла в детском доме. Очень скоро стали приходить похоронки. Одна, вторая, третья... Призвали наших учителей, кто-то пошел добровольно. В сентябре пришла похоронка на Серафима Игнатьевича Шукшина. Это был директор нашего детского дома, добрый, честный, мягкий человек, фактически мой второй отец. Наш второй отец. И тогда я решила... Я решила, что не могу больше оставаться в стороне и пошла проситься на фронт. В военкомате мне дали направление на курсы радистов. Уже в октябре я оказалась на фронте. Меня определили в разведку. Первая же переброска за линию фронта оказалась неудачной, я попала в плен.

-3-

3.

В отличие от Лидии Фроловой, которая своей прямотой и эмоциональностью полковнику скорее даже понравилось, Василий Ромашов, двадцати девяти лет, уроженец Смоленской области, холостой, бездетный, беспартийный, по образованию учитель, его сильно насторожил.

Не говоря еще ни слова, Ромашов одной своею простодушной «рязанской» внешностью, ямочками на щеках, трогательно изломанными бровями, чуть оттопыренными ушами, слегка вющимися лохматыми волосами возбуждал какое-то безосновательное к себе доверие и желание улыбнуться в ответ. Причем, он не старался понравится, это полковник очень ясно видел, не строил намерения произвести благоприятное впечатление, а излучал безыскусственное и непосредственное человеколюбивое обаяние, которое вполне намеренно могло использоваться им (и скорее всего использовалось) в качестве приманки для доверчивых дурачков.

Летунов всею кожей почувствовал подвох и внутренне подобрался.

- Нас расстреляют? - первым задал вопрос Ромашов, не дожидаясь когда заговорит полковник. Задал — и посмотрел полковнику прямо в глаза — ясным, полным надежды взглядом по-детски чистых, насыщенно-голубых глаз.

- К сожалению, других видов уничтожения предателей в нашем законодательстве не предусмотрено, - жестко ответил Летунов, не без брезгливости переводя взгляд на спасительного Короткова — близкого и понятного, как азбучная истина.

- Есть еще лагеря без права переписки... - вполголоса сказал Ромашов.

- Что? Вы соображаете, что это будет записано в протокол?

- Какая разница, если все равно — расстрел?

- Лихо.

На смешливый тон полковника Ромашов не отреагировал, только часто заморгал и по-детски потер кулаками набрякшие от бессонницы веки. Со стороны казалось, что он вот-вот заплачет. Летунов вынул из кармана папиросы:

- Курите.

Ромашов отнял руки от лица и часто заморгал, будто боролся со слезами. Но слез не было. Только белки глаз краснели лопнувшими сосудами.

- Спасибо, я не курю.

Полковник сложил пальцы домиком и потерся о них подбородком.

- Похвально. Курение вредит здоровью. Впрочем, вашему здоровью уже как не вреди — все один исход.

- Но почему — расстрел? - Ромашов опустил голову, пальцы его рук сцепились в замок и до ощутимого хруста выворачивали суставы. - Мы ведь ничего плохого не сделали... Мы сдались. Добровольно!

- Вы предатель, Ромашов. Вы перешли на сторону врага. По-вашему, этого недостаточно, чтобы поставить вас к стенке?

- Я сделал это временно... Спасая жизнь.

- Временно... Нет ничего более постоянного, чем временное. Знаете, как называется это ваше временное? Это коллаборационизм. Вам знакомо это слово? Ну конечно знакомо, вы же учитель, образованный человек.

Ромашов резко поднял голову, уставился на полковника прямым и простым как железный прут взглядом. Виноватым он себя явно не считал, но спорить не посмел. Или не счел нужным. На лице его было написано несогласие сказанному, упрямый глухой протест и в тоже время... какая-то душевная покорность происходящему. Летунов никак не мог взять в толк что он пытается сыграть.

- Откуда вы знаете немецкий язык?

- Изучал в школе. И от мамы, она была учителем немецкого. Она говорила, что у меня способности к языкам.

- Странно, что вас не взяли в переводчики.

- Меня хотели взять... Но не успели.

- Не успели, ага... Кстати... - полковник задумчиво почесал кончик носа и перескочил на другую тему, хотя это было вовсе и не «кстати»: - ...Кстати, а почему немецкие вербовщики обратили на вас внимание? Вы выражали антикоммунистические настроения?

- Да. По большей части нарочитые.

- Поясните.

- Я видел как обращались с попавшими в плен бойцами. Я сам был одним из них. Нас морили голодом, холодом, измождали непосильной для вечно голодного человека работой. Нас истребляли, понимаете? Единственным шансом вырваться было обратить на себя внимание вербовщиков. Чтобы выбраться из концлагеря и попытаться вернуться домой нужно было заинтересовать собой. У меня есть вопрос к советской власти. Моего деда раскулачили и сослали в Сибирь, он там умер и я даже не знаю где его могила. Я любил его. Я знаю, что он был хорошим человеком, трудолюбивым и честным. Он не был зажиточным, он просто умел работать на земле... И я не понимаю за что он должен был сгинуть неизвестно где! За то, что у него была лошадь, а у его соседа не было? Вот такой у меня вопрос.

- И вы рассказали эту душещипательную историю вербовщикам.

- Вы иронизируете... Это обидно. Да, я рассказал, когда меня пригласили на разговор. В моей анкете, которую все красноармейцы заполняют при попадании в плен, был указан раскулаченный дед. Это, видимо, их заинтересовало. Они искали неблагонадежные элементы, имеющие счеты к советской власти. Я решил сыграть на этом, развить свою личную обиду в общее неприятие к власти и государству.

- А на самом деле вы любите советскую власть, хотя и имеете к ней некоторые болезненные вопросы?

- Опять ирония. Может быть, вам трудно поверить, но я люблю свою Родину. Я люблю свою землю, свой народ. И сколько бы вопросов у меня не было к власти, это не меняет того обстоятельства, что другой Родины у меня нет и быть не может. Родина как мать — одна и на всю жизнь.

Полковник пристально посмотрел на Ромашова и язвительно ухмыльнулся:

- Убедительно говорите. Аж поверить хочется. Понимаю, почему вы так понравились отборщикам разведшколы. Умеете взять обаянием честности.

Ромашов наморщил лоб.

- Не понимаю о чем вы говорите.

Полковник помрачнел и приказал строго:

- Блиц. Отвечайте коротко. Вы были красноармейцем, Ромашов?

- Да.

- На предыдущем допросе вы указали, что пошли на фронт добровольно. Это правда?