Операция - влюбить в себя

Пролог

Театр Наций пахнет пылью, старым деревом и чужим потом. Алина Смирнова ненавидит этот запах. Потому что он всегда означает одно: сейчас тебя будут оценивать.

Она сидит в третьем ряду партера, сжимая в потной ладони номерок — 037. За плечом рюкзак с запасной футболкой, вдруг вспотеет и бутылка воды. Паранойя, но Алина привыкла перестраховываться.

Вокруг такие же, как она. Молодые, голодные, с горящими глазами. Девушки листают распечатки, парни шепотом повторяют тексты. Кто-то разминает шею, кто-то медитирует. Одна блондинка в красном платье (слишком коротком, слишком ярком для Островского) громко смеётся в телефон: «Да нет, это же просто пробы, я на пять минут». Алина сразу её невзлюбила. Такие обычно проходят, а она — нет.

— Смирнова? — Ассистентка с планшетом выглядывает из-за кулис. — Ты следующая после Самойловой.

— Я готова.

Она не готова. Она никогда не готова.

Но Алина встаёт, поправляет кудри, хотя это бесполезно, они всё равно торчат, одёргивает свитер и идёт. Через сцену, мимо софитов, мимо чёрного рояля, который стоит здесь ещё с прошлого спектакля. Пол скрипит. Она старается ступать мягче, но получается только громче.

За кулисами полумрак. Пахнет гарью и гримом. Ассистентка показывает на стул:

— Подожди здесь. Виктория сейчас закончит.

— Виктория Самойлова? — Алина не сдерживает удивление.

Та самая. Та, у которой роли по блату и контракт на три года вперёд. Та, про которую в соцсетях пишут «икона стиля», а в чатах театральных — «стерва ещё та».

Ассистентка кивает и исчезает.

Из-за тяжёлого занавеса доносится голос. Женский, низкий, чуть надрывный:

— Отчего люди не летают! Я говорю, отчего люди не летают так, как птицы?

Катерина. Монолог перед прыжком. Алина замирает. Голос у Виктории красивый — густой, с хрипотцой. Но фальшивый. Слишком театральный, слишком «посмотрите, как я страдаю». Алина морщится, сама не зная почему. Ей не нравится, когда страдание показывают. Страдание надо прятать, чтобы зритель сам нашёл.

— Спасибо, Виктория Андреевна. Мы вам перезвоним.

Голос режиссёра. Спокойный, низкий, без интонаций. Алина сразу его узнаёт — по видео в интернете, по редким интервью. Колесников. Тот, кто ставит «Грозу». Тот, от которого зависит всё.

Занавес раздвигается. Виктория выходит, поправляя волосы. Она замечает Алину, смотрит на неё сверху, и улыбается.

— Удачи, — говорит Виктория тоном, который означает «она тебе понадобится».

И уходит, цокая каблуками.

Алина выдыхает. Заходит за занавес.

Сцена освещена тускло. Рабочий свет, без софитов. В центре — стул и стакан воды на полу. В углу — складной стол, за которым сидят трое: Колесников, женщина с умными глазами (ассистентка режиссёра) и мужчина в очках (завлит, наверное).

Колесников поднимает глаза. Серые, глубокие, с тяжёлыми веками. Он смотрит на Алину так, будто уже знает, что она скажет, и заранее скучает.

— Алина Смирнова? — спрашивает он. — Выпускница Щуки?

— Да, Андрей Сергеевич.

Голос не дрожит. Она этим гордится.

— На что пробуетесь?

— На Варвару.

— Почему?

Вопрос застаёт врасплох. Обычно не спрашивают «почему». Обычно говорят «читайте».

— Потому что… — Алина мнётся. Говорить правду или как принято? — Потому что Варвара не главная. Я пока не потяну главную роль. Но Варвара… она живая. Она врёт матери, помогает Катерине, а в конце сбегает с Кудряшом. Она выбирает себя. Я хочу сыграть ту, кто выбирает себя.

Колесников молчит. Секунду. Две. Алина чувствует, как под свитером выступает пот.

— Читайте монолог из второго действия, — говорит он. — Сцена с ключом.

Алина кивает. Закрывает глаза на секунду. Текст, текст, не забыть текст.

Она открывает глаза и становится Варварой.

— Ну, вот что, Катя, — голос Алины меняется. Становится ниже, хитрее, с лёгкой усмешкой. — Пока ты с маменькой-то не поссорилась, ты нам скажи, что тебе надобно?

Она берёт со стола воображаемый ключ. Вертит в пальцах. Смотрит на невидимую Катерину с вызовом.

— Так вот что, сестра, я тебе скажу: ты с Борисом-то поосторожнее. Что-то он больно уж ласков с тобой, да и ты… того…

Она делает паузу. Тяжёлую. Внутренний монолог Варвары: она дура, эта Катерина. Влюбилась. А кто не влюбляется? Только дураку не в кого.

— Возьми, — Алина протягивает ключ. — Если что, я на огороде буду. А то, может, и Кудряш придет — с ним и гулять веселей.

И улыбается. Не актёрской улыбкой, а своей — с ямочками на щеках. Живой, чуть нахальной.

Тишина.

Колесников смотрит на неё. Долго. Потом переводит взгляд на ассистентку. Та что-то записывает в блокнот.

— А теперь без ключа, — говорит Колесников. — Варвара не вертит ключ. Она его прячет. Она не хвастается, она помогает. Идите сюда.

Алина подходит ближе. Он встаёт, и она понимает, насколько он высокий. На голову выше. Пахнет от него деревом и табаком.

— Смотрите, — он берёт её за руку. Рука у него сухая, тёплая, уверенная. — Ключ нужно передать так, чтобы никто не увидел. Это тайна. Это риск. Варвара рискует.

Он вкладывает в её ладонь воображаемый ключ. Сжимает её пальцы.

— Ещё раз.

Алина сглатывает.

Она отступает на шаг. Закрывает глаза. Варвара. Я Варвара. Я помогаю Катерине, потому что сама хотела бы так же. Хотела бы, чтобы кто-то помог мне.

Она открывает глаза. Смотрит на Колесникова, но видит не его. Видит Катерину. Испуганную, нервную, дрожащую.

— Возьми, — говорит Алина тихо. Почти шёпотом. — И не бойся. Я прикрою.

Протягивает руку. Пальцы чуть дрожат. Это не она дрожит — это Варвара боится, что мать узнает. Боится, но всё равно делает.

Колесников молчит. Долго. Потом садится обратно на стул и смотрит на ассистентку.

— Запиши: Смирнова, №37 на Варвару.

Алина не верит своим ушам.

— Что?

— Вы утверждены, — говорит Колесников, не поднимая глаз. — Начинаем через две недели. Читки по средам и пятницам. Расписание получите у администратора.

Глава 1 «Вкус текилы с лаймом»

Катя звонит в шесть вечера, когда Алина пересматривает запись «Грозы» с Тихоновой в главной роли (в сотый раз, уже наизусть знает, где Катерина вздыхает, а где заламывает руки).

— Ты сегодня идёшь. Без вариантов. Я уже заказала столик.

— Кать, у меня завтра читка, я не могу…

— Можешь. Ты вчера не спала, я знаю. У тебя под глазами круги, как у панды. Тебе надо выдохнуть.

Алина молчит. Потому что Катя права. Она вчера действительно не спала. Ворочалась до трёх, прокручивала в голове пробу: как Колесников взял её за руку, как Данила смотрел на неё, как она его отшила. И зачем-то думала о том, что он сказал про начос. Помнит, значит. Что она любит начос.

— Ладно, — выдыхает Алина. — Но только на пару часов.

— Ура! Я заеду за тобой в девять.

Катя приезжает на такси, вся в блёстках — короткое платье, туфли на шпильке, волосы выпрямлены и блестят как у телеведущей. Алина рядом с ней выглядит как подросток: джинсы, чёрная футболка, кеды. Но Катя смотрит на неё одобрительно.

— Так, волосы распусти, — командует Катя, втаскивая её в машину. — Ты с этими пучками как училка. Где твоя грудь? Покажи грудь!

— Катя!

— Ладно, ладно. Но подводку для глаз наведу. Я же визажист, мать твою.

В машине Катя красит ей глаза — чёрным, стрелками, как кошке. Алина вертит в пальцах серебряную цепочку на левом запястье. Крутит, когда нервничает.

Клуб называется «Марракеш». Тёмный, дымный, с красным светом и восточными узорами на стенах. Запах кальяна, духов и жареного мяса. Музыка гремит так, что разговаривать можно только на ухо.

Катя ведёт её к столику в углу — кожаный диванчик, низкий столик, свечка в стакане. Заказывает маргариту для себя и «что-нибудь лёгкое» для Алины.

— Она будет текилу, — говорит Катя бармену, даже не спросив. — Две.

— Я не пью текилу.

— Сегодня будешь.

Алина закатывает глаза, но, когда приносят рюмки с солью и лаймом, выпивает залпом. Текила обжигает горло, и она морщится. Катя смеётся.

— Ну вот. Уже лучше. Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Всё. Буквально.

Алина откидывается на диван. Потолок в клубе чёрный, с мелкими огоньками, похоже на ночное небо.

— Ита-а-ак… Режиссёр - Колесников, — говорит она, глядя вверх. — Ему под сорок. Седой на висках. Высокий. Голос низкий. Он… не знаю. Он взял меня за руку на пробе, чтобы показать, как передавать ключ. И я до сих пор это помню. Как идиотка.

— О, — Катя пододвигается ближе. — Это уже интересно. А он? Он что-то ещё делал?

— Он сказал «утверждена».

Катя залпом допивает свою маргариту и заказывает вторую.

— А тот блондин? Этот, как его там… Елисеев?

Алина вздыхает. Крутит цепочку на запястье. Один оборот, второй.

— Это Данила. Мы вместе учились. Он меня бесил всё четыре года.

— Точняк!

— Тем, что ему всё легко даётся. Он гений, понимаешь? Природный. Выходит на сцену и… всё. Зал плачет. А я пашу, пашу, пашу — и всё равно слышу: «Смирнова, технично, но души не хватает».

Катя молчит. Слушает. Это редкое умение — Катя умеет слушать, когда надо.

— Подкалывал постоянно, — продолжает Алина. — «Смирнова, у тебя ресницы слиплись», «Смирнова, ты когда смеёшься — как ребёнок». Я думала, издевается. А на втором курсе вдруг выдал: «Ты сегодня была прекрасна». Я ответила: «Отвали». И он больше не говорил.

— Дура, — коротко говорит Катя.

— Что?

— Ты дура, Алина. Он в тебя влюблён был.

— Да ну…

— Да! Мужики не говорят «ты прекрасна» просто так. Тем более такие, которые всё умеют. Он же мог любую иметь, да? А ты его послала.

Алина смотрит на сестру. Катя пьёт маргариту через трубочку, и блёстки на её веках мерцают в красном свете.

— Он вчера тоже звал меня отмечать, — тихо говорит Алина. — Я отказала.

— Ты я так понимаю, собираешься умереть в одиночестве, верно? Слушай меня. — говорит она твёрдо. — Твоя мама всю жизнь боялась. Боялась уйти из ДК, боялась попробовать что-то новое, боялась, что не потянет. И что в итоге? Она умерла, не сыграв главной роли. Ты хочешь повторить?

Алина замирает.

Рука сама тянется к цепочке на запястье. Тонкая, серебряная, последний мамин подарок. На день рождения, за месяц до того, как её не стало. Алина тогда сказала: «Мам, ну что ты, это же дорого». А мама ответила: «Ты моя принцесса, Алинка. Ты должна быть красивой всегда. Даже когда никто не смотрит».

Алина тогда расплакалась. И сейчас хочет, но сдерживается.

— Не надо про маму, — говорит она севшим голосом.

— Надо, — Катя берёт её за руку. — Ты боишься, что не потянешь. А вдруг потянешь? Вдруг у тебя получится? Так можно всю жизнь дубы и ивы играть.

— Ты утрируешь.

— Ну, может немного. – отшучивается Катюха.

Алина молчит. Текила тёплой волной расходится по телу. Музыка меняется на что-то медленное, с острым ритмом.

— Пойдём танцевать, — говорит Катя, вставая.

— Я не умею.

— Врёшь. Ты танцуешь сальсу лучше, чем я. Я тебя в институте видела.

Катя тянет её за руку. Алина упирается, но не сильно. На полпути к танцполу она сдаётся.

Музыка горячая, ритмичная, с трубами и перкуссией. Алина закрывает глаза и позволяет телу вести. Бёдра двигаются сами, руки поднимаются над головой, кудри разлетаются. Она забывается, в этом танце, музыке, в текиле.

Она просто движется.

Катя танцует напротив, улыбается, показывает большие пальцы. В красном свете Алина выглядит почти красивой — не той правильной красотой, а живой, настоящей, той, от которой у мужчин появляются искры в глазах.

И у одного мужчины они уже появились.

Он отделяется от барной стойки — высокий, плечистый, с короткой стрижкой и лёгкой щетиной. Одет просто: чёрная рубашка, рукава закатаны до локтей, видно татуировку на предплечье. Он идёт к ним не спеша, с уверенностью человека, который знает, что ему здесь рады.

— Девушки, — перекрикивая музыку, говорит он, глядя на Катю. — Вы огонь. Позволите угостить вас коктейлями?

Глава 2 «Вы прекрасны»

Будильник звонит в семь, а она ещё час лежит с открытыми глазами, потому что каждый звук отдаётся в висках маленьким молоточком. Текила, которая вчера казалась такой весёлой, сегодня превратилась в злобного гнома с дрелью.

Она встаёт, наливает стакан воды, выпивает залпом. Потом второй. Потом третий. Потом идёт в душ — ледяной, потому что горячей воды на Планерной традиционно нет по утрам. Холод приводит её в чувства, но ненадолго.

В зеркале на неё смотрит бледная, с синими кругами под глазами, растрёпанная Алина.

Она пьёт растворимый кофе, жуёт таблетку от головы, натягивает джинсы, свитер и вылетает из дома.

Метро, пересадка, ещё пересадка. Внутри всё плывёт. Алина сидит в вагоне с закрытыми глазами и прокручивает в голове текст Варвары. Текст она знает — спасибо вчерашнему вечеру, когда вместо сна она повторяла монологи перед сном. Но сегодня слова выскальзывают, как рыбы.

Театр Наций встречает её запахом пыли и старого дерева. Алина заходит через служебный вход, как велела ассистентка. Вахтёрша тётя Таня — мощная, в фартуке — окидывает её взглядом.

— Ты новая?

— Да, Алина Смирнова.

— Бледная какая. Недосыпаешь, что ли?

— Праздновала, — Алина выдавливает улыбку.

Тётя Таня хмыкает и машет рукой в сторону лестницы:

— Вторая репетиционная. Не опоздай. Колесников не любит, когда опаздывают.

Репетиционная — большая комната с зеркалами во всю стену, станком и потёртым линолеумом. В центре стоят стулья, расставленные полукругом. Некоторые уже заняты.

Алина садится в угол, ближе к выходу — на случай, если её вывернет. Оглядывается.

Вот Виктория Самойлова — главная здешняя звезда, её Катерина. Сидит с прямой спиной, нога на ногу, листает распечатку. Сегодня она в чёрном платье-футляре, волосы уложены идеально. Даже в репетиционной она выглядит как на светском рауте. Замечает Алину, смотрит с лёгким презрением и отворачивается.

Вот мужчина за пятьдесят, с добрым лицом — наверное, на роль Дикого или Кабанихи? Нет, Кабаниху, кажется, играет другая актриса. Алина не запомнила имён.

Вот ещё несколько человек — молодые парни и девушки, кто-то перешёптывается, кто-то делает вид, что читает.

И вот Данила.

Он сидит напротив, в серой худи с дырой на локте, и болтает с парнем слева. Увидев Алину, он замолкает на секунду. Смотрит на неё — на её бледное лицо, на синяки под глазами, на то, как она держится за голову. И ухмыляется.

— Смирнова, — говорит он так, чтобы слышали только они. — Плохо выглядишь.

— Отвали, Елисеев, — шепчет она.

— Я же говорил — надо было праздновать со мной. Я б тебе не дал так помяться.

— Ещё слово, и я тебя убью прямо здесь.

Данила смеётся. Дверь открывается, и в репетиционную заходит Колесников.

Все замолкают мгновенно. Даже Виктория выпрямляется чуть больше.

Колесников сегодня в чёрной водолазке и брюках. Волосы зачёсаны назад, седина на висках блестит при свете. Он обводит взглядом комнату — медленно, изучающе — и останавливается на Алине на секунду дольше, чем на других.

Она чувствует это. И ёжится.

— Доброе утро, — говорит он негромко. — Начнём.

Он садится на стул напротив всех, кладёт на колени потрёпанную книжку — «Гроза», с закладками и пометками — и смотрит на актёров.

— Давайте познакомимся. Я Андрей Сергеевич Колесников. Вы знаете, кто я и зачем мы здесь. Но я хочу, чтобы вы знали ещё кое-что.

Пауза. Он держит её уверенно, не боится молчания.

— Островский писал не про купцов и Волгу. Он писал про людей, которые не умеют любить. И про тех, кто умеет, но не может. «Гроза» — это не история про грех и раскаяние. Это история про страх. Катерина боится свободы. Кабаниха боится старости. Тихон боится матери. Дикой боится, что его разоблачат как слабака. А Варвара боится стать такой, как все. Поэтому она сбегает.

Алина смотрит на него, забыв про головную боль.

— Я хочу, чтобы вы забыли про «правильную» игру, — продолжает Колесников. — Забудьте про интонации, которым вас учили. Забудьте про «главную роль» и «второстепенную». Каждый из вас — главный в своей истории. И я буду снимать на камеру каждую репетицию. Потому что правда не рождается на премьере. Правда рождается здесь, в этой комнате, когда вы ошибаетесь, злитесь, плачете и смеётесь не по тексту.

Виктория поднимает руку.

— Андрей Сергеевич, а как насчёт… традиционного прочтения?

— Забудьте, — повторяет он. — Мы не в музее. Мы в театре. Я хочу, чтобы зритель не узнал Островского. Чтобы он думал: «Боже, это же про меня».

Он открывает книжку.

— Начнём с первого действия. Сцена в саду. Катерина, Варвара, Кабаниха и Тихон. Читаем по ролям.

Виктория начинает первой. Её голос — низкий, красивый, с хрипотцой — заполняет комнату:

— Отчего люди не летают!..

Алина слушает и морщится. Слишком театрально. Слишком «посмотрите, как я страдаю». Но Колесников не останавливает. Он смотрит на Викторию, чуть прищурившись, и что-то записывает в блокнот.

Потом вступает Алина. Голос ломается в начале, но она берёт себя в руки. Варвара — бойкая, практичная, но играет её чуть нахальной, чуть уставшей от вечного контроля Кабанихи.

— Не потерплю, так и уйду, — говорит она голосом, в котором слышится сталь. — Что мне, чай, не первой год без тебя жить?

Колесников поднимает голову. Смотрит на неё внимательно, как на пробе. Алина чувствует его взгляд и старается не дрожать.

— Хорошо, — говорит он. — Но Варвара не злая. Она уставшая. Она играет в послушание, потому что так проще. А вы играете злость. Уберите.

Алина кивает. Делает пометку в распечатке.

Читка продолжается. Час, второй. Алина забывает про головную боль. Забывает про текилу. Она в Варваре, Варвара в ней. Это как нырять в холодную воду — сначала шок, потом привыкаешь, потом не хочешь вылезать.

Колесников останавливает читку на сцене встречи Варвары и Кудряша в овраге.

Глава 3 «Дура»

На следующее утро Алина приходит в театр за сорок минут до начала. Не потому, что хочет подготовиться. Потому что не могла сидеть дома.

Она не спала всю ночь. Лежала в своей маленькой комнате на Планерной, смотрела в потолок и перебирала в голове каждую секунду вчерашней репетиции.

«Вы дрожите» «Запомните это состояние» «Посмотрите на меня»

Она прокручивала его голос — низкий, спокойный, чуть хрипловатый. Его лицо в полумраке кабинета. Серые глаза за тонкой оправой очков. Запах дерева и табака.

Прекрати, — приказывала она себе. — Ты актриса. Он режиссёр. Всё.

Но сердце не слушалось.

В три часа ночи она встала, сварила кофе, села за стол и переписала от руки монолог Варвары. Потом ещё раз. Потом ещё. Рука устала, но мысли успокоились. Только когда за окном начало светать, она на минуту провалилась в забытьё — и ей приснились серые глаза.

Репетиционная уже почти полная. Алина садится на своё обычное место — в углу, ближе к выходу. Достаёт распечатку, делает вид, что читает. На самом деле она смотрит на дверь.

Когда он войдёт? Как он войдёт? Посмотрит на меня?

Дверь открывается через пять минут.

Колесников входит быстрым шагом — сегодня в чёрной рубашке с закатанными рукавами, без пиджака. Волосы зачёсаны назад, седина на висках блестит под лампами. Он не смотрит ни на кого конкретно. Кивает, садится на свой стул, открывает книжку.

— Начинаем. Сцена в овраге. Варвара и Кудряш. Елисеев, Смирнова — в центр.

Алина встаёт. Ноги ватные. Она идёт в центр репетиционной, чувствуя, как на неё смотрит Данила.

— Вы знаете сцену, — говорит Колесников. — Кудряш ждёт Варвару. Они встречаются ночью. Здесь нет Катерины, нет Бориса. Только они двое. Им хорошо вместе. Они не играют в любовь — они просто живут ею. Это единственная сцена в пьесе, где нет фальши. Запомните.

Алина кивает. Данила молчит.

— Начинайте, — командует Колесников.

Данила делает шаг вперёд. Смотрит на Алину, и его лицо меняется — становится мягче, теплее. Кудряш. Кудряш, который ждёт свою Варвару.

— Долго же ты, — говорит он. — Я уж думал, не придёшь.

Алина смотрит на него и видит… Данилу. Не Кудряша. Просто Данилу. Бесячего, вечно опаздывающего, легкомысленного Данилу. Который не Колесников. У которого нет седины на висках. Нет низкого голоса, от которого мурашки по коже. Нет изюминки, хоть малейшей.

— Пришла, — отвечает она сухо. — Куда ж я денусь.

— Стоп, — Колесников поднимает руку. — Смирнова, что это?

— Что?

— Холод. Варвара не холодна с Кудряшом. Она рада его видеть. Она устала от вечного контроля, от Кабанихи, от лжи. А здесь — человек, с которым можно быть собой. А вы играете «отстаньте от меня».

Алина сжимает челюсть.

Она молчит. Потому что не может сказать правду: это потому, что я думаю о вас. Потому что вы стоите в двух метрах, и я не могу дышать. Потому что я влюбилась, как дура, и теперь не могу играть даже самую простую сцену.

— Ещё раз, — говорит Колесников. — И пожалуйста, без этого. Вы актриса. Соберитесь.

Она выдыхает. Кивает.

Данила смотрит на неё внимательно. Слишком внимательно. Алина чувствует его взгляд и отводит глаза.

— Долго же ты, — повторяет он. Голос мягкий, чуть насмешливый. — Я уж думал, не придёшь.

Алина закрывает глаза на секунду. Представляет, перед собой Колесникова. Что это он ждёт её в овраге. Что это он улыбается ей.

— Пришла, — говорит она уже теплее. — Куда ж я денусь.

Данила делает шаг ближе.

— Соскучился, — говорит он.

Алина смотрит на него. Синие глаза — серьёзные, глубокие. На секунду ей кажется, что он видит её насквозь. Что он знает про Колесникова. Что он знает про её бессонную ночь. Что он знает всё.

— Я тоже, — говорит она по тексту. Голос чуть дрожит.

— Хорошо, — Колесников кивает. — Вот это уже ближе. Продолжайте.

Они репетируют сцену. Сначала по тексту, потом без текста, потом с движениями. Данила берёт её за руку — и Алина не отдёргивает. Он смотрит на неё — и она не отворачивается.

Колесников останавливает их через час.

— Достаточно. Смирнова, вы сегодня рассеяны. Завтра жду большего. Елисеев — хорошо. Свободны.

Алина кивает и идёт к выходу, не глядя на Колесникова. Не может смотреть. Если она сейчас посмотрит на него — на его серые глаза, на седые виски, на то, как он сидит на стуле, положив ногу на ногу, — она не выдержит. Расплачется или ещё хуже — расплывётся в улыбке.

Она уже у двери, когда слышит сзади шаги.

— Смирнова.

Данила. Догоняет её в коридоре, берёт за локоть, разворачивает к себе.

— Ты чего?

— Отстань, Елисеев.

— Нет, — он не отпускает. — Ты сегодня странная. На репетиции витала где-то. Что случилось?

— Ничего. Устала.

— Врёшь.

Алина вырывает локоть.

— Не твоё дело.

— Моё, — он говорит это тихо, но твёрдо. — Если ты будешь думать о чём-то другом, я не смогу нормально играть. Так что колись. Что с тобой?

Она смотрит на него. Он выглядит обеспокоенным.

Скажешь ему? — проносится в голове. — Расскажешь про Колесникова?

Нет. Невозможно. Это слишком личное. Слишком глупое. Слишком её. И потом, это же Данила. Тот, кто бесил её четыре года. Тот, кто будет смеяться потом до колик.

— Я влюбилась, — говорит она вдруг. И сама пугается своих слов.

Данила замирает.

— В кого?

Алина молчит. Не может произнести имя. Не может сказать в Колесникова. Потому что это слишком личное. Потому что, если она скажет это вслух — оно станет реальным. И он будет знать. И всё изменится.

И тогда она смеётся.

Громко, даже чуть истерично. Откидывает голову назад, кудри разлетаются, ямочки на щеках появляются — но смех какой-то не такой. Слишком громкий. Слишком фальшивый.

— Шучу я, — говорит она, вытирая несуществующие слёзы. — Елисеев, ты чего такой серьёзный? Я ж прикалываюсь.

Глава 4 «Ждал у моря погоды»

Вечером того же дня Алина не едет домой, на Планерную. Она едет к Кате.

Катя снимает студию в Марьиной Роще — маленькую, но уютную, с панорамными окнами, фиолетовыми стенами и огромным количеством подушек на кровати. Здесь пахнет ванилью и кофе. Здесь всегда громко играет музыка.

Алина звонит в домофон, поднимается на седьмой этаж, и Катя открывает дверь в пижаме с единорогами и с маской для волос на голове.

— Ты чего в таком виде? — спрашивает Алина.

— У меня выходной. А ты чего не предупредила?

— Так вышло.

Катя смотрит на неё внимательно. На бледное лицо, на красные глаза, Алина не плакала, но чесала их от усталости, на то, как она крутит цепочку на запястье.

— О, — говорит Катя. — У тебя что-то случилось. Заходи. Кофе будешь?

— Буду.

Катя ведёт её на кухню — маленький закуток с барной стойкой и кофемашиной, которую ей подарил бывший. Алина садится на высокий стул, кладёт голову на руки.

Катя молчит. Варит кофе. Ставит перед ней чашку.

— Рассказывай.

— Я влюбилась, — говорит Алина в чашку.

— Так и знала. Тот «бесячий парень»?

— Нет.

Катя замирает.

— В кого тогда?

Алина поднимает голову. Смотрит на сестру. Катя — яркая, шумная, в пижаме с единорогами — сейчас выглядит серьёзной.

— В режиссёра.

Катя молчит. Секунду. Две. Потом выдыхает:

— Ты с ума сошла.

— Я знаю.

— Он же явно старый!

— Ему тридцать девять.

— Для тебя старый! Ты вчера из института, а он… — Катя машет рукой. —Ты понимаешь, что это называется «служебный роман» и ничем хорошим такое не заканчивается?

— Понимаю.

Катя садится напротив. Снимает маску для волос, кладёт на стойку.

— Рассказывай подробно.

Алина рассказывает. Про пробу, про то, как он взял её за руку. Про читку, про «вы прекрасны». Про индивидуальную репетицию, про ключ, про то, как он смотрел на неё в полумраке кабинета.

— Он сказал: «Посмотрите на меня», — шепчет Алина. — И я посмотрела. И всё. Пропала.

Катя слушает, не перебивая. Только когда Алина замолкает, спрашивает:

— А он? Не лапал даже? Номерок не брал?

— Нет. Он слишком «профессионал» мне кажется… - вздыхает Смирнова.

— Тем хуже, — Катя вздыхает. — Если б он клеился, это было бы понятно. А так, ты влюбилась в вежливость.

— Кать!

— Что? Я правду говорю. Он с тобой вежлив, потому что ты его актриса. Он тебя поправляет, потому что ты плохо играешь. А ты уже поплыла.

Алина сжимает чашку.

— Ты его в интернете искала?

Алина краснеет.

— Искала.

— И что нашла?

— Ничего. Только интервью и фото с премьер.

Катя встаёт, идёт к дивану, хватает ноутбук.

— Давай сюда. Будем искать вместе.

Алина не двигается.

— Кать, это глупо.

— Конечно, глупо. Поэтому и будем. Садись.

Алина садится рядом с ней на диван. Катя открывает браузер, вбивает: «Андрей Сергеевич Колесников режиссёр».

Выскакивают ссылки. Статьи. Интервью. Фото с вручения премий.

— О, смотри, — Катя тычет пальцем в экран. — Он в молодости симпатичный был.

— Он и сейчас симпатичный, — тихо говорит Алина.

— Ладно. Что ещё? Давай соцсети.

Колесникова нет в Инстаграме. Нет в Фейсбуке. Вообще никаких личных аккаунтов. Только профессиональные страницы театра, где он появляется на фото с премьер — в костюме, сдержанный, серьёзный.

Катя открывает ВКонтакте. Вбивает «Андрей Колесников Москва». Выскакивает сотня однофамильцев — от студентов до пенсионеров. Ни одного похожего.

— Чисто, — бормочет Катя. — Либо не зарегистрирован, либо под псевдонимом.

— Зачем режиссёру псевдоним?

— Не знаю. Ладно, зайдём с другой стороны. У него есть жена?

— Откуда мне знать?

— А вдруг она актриса? Может, играла в его спектаклях?

Катя вбивает «Колесникова жена режиссёра».

— Слушай, — Алина начинает нервничать. — Давай прекратим. Это уже похоже на сталкерство.

Катя кликает на профиль.

Евгения Колесникова. Не ВКонтакте — Инстаграм. Закрытый, но аватарка видна. Женщина лет тридцати пяти, с длинными тёмными волосами, в солнечных очках, на фоне моря. А на безымянном пальчике нет кольца.

— О, — выдыхает Катя. — Есть.

Алина смотрит на экран. Сердце колотится где-то в горле.

— Открывай.

— Не могу. Закрытый аккаунт. Но заявку отправить можно.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что это будет странно. Я актриса его театра, и вдруг подписываюсь на бывшую жену.

Катя вздыхает.

— Тогда смотрим, что открыто.

Она пролистывает профиль — аватарка, имя, город (Москва), и подпись: «Мама, путешественница, просто живу». Ниже — несколько открытых фото. Катя открывает их одно за другим.

Вот Евгения с подругой в кафе. Вот она на фоне Эйфелевой башни. Вот она с девочкой лет восьми, на детской площадке. Девочка светловолосая, с серьёзным лицом.

— Копия Колесникова, — замечает Катя. — Те же глаза.

Алина смотрит на девочку. Вспоминает кабинет Колесникова. Фотография на столе. Девочка в школьной форме, с букетом. Та самая. Она видела её, но тогда не придала значения.

— Я видела это фото, — говорит Алина тихо. — У него на столе.

— Какое?

— Девочки этой, с букетом. Первое сентября, наверное. Стоит на столе.

Она замолкает. Смотрит на экран, на женщину с длинными волосами, которая похоже была бывшей уже женой Андрея Колесникова.

Она красивая, — думает Алина. — Конечно, красивая. У таких мужчин не бывает некрасивых жён.

— Алина, — Катя трогает её за руку. — Ты чего?

— Ничего. Просто… странное ощущение, что у него есть жена и дочь.

— Я думаю бывшая жена.

— Какая разница?

— Вот если бы у него не было семьи, вот это бы было странно, в его возрасте особенно.

— А может они ещё вместе…

Катя закрывает ноутбук.

— Слушай, — говорит она твёрдо. — Это уже ты должна выяснить, и действовать в зависимости от ситуации.