Осень в Гельсингфорсе

1.

Из-за стекол залы заведения искусственных минеральных вод лились капли звуков и света. Если представить случайный взгляд одного из свеаборгских стражников, брошенный в сторону столицы, то среди гранитных скал ему бы предстал крохотный островок заключенного тепла. Он говорил о торжестве человека над первобытной природой этого неприрученного края. Но оттуда никто не различил бы плавных теней танцующих за тяжелыми шторами, приглушенного смеха и согласного стука множества каблуков по свежему паркету. Кругом громоздились россыпи валунов и стелящиеся низкорослые сосны, будто повторившие однажды своими очертаниями дуновение морского ветра да так и застывшие в молчаливой покорности его порыву.

Петр Александрович покинул залу один, стараясь избежать лишних взглядов, только коротко кивнул издалека другу, который понимал его без слов. Учтиво приняв из рук лакея пальто и набросив его на плечи, он вышел на крыльцо и медленно втянул в себя воздух, прищурив глаза. Прилив морского ветра окатил лицо желанной прохладой, и, несмотря на призвук ледяного дыхания, он был скорее ласкающим, чем суровым, так что даже не было желания надеть шляпу и спрятать голову. Октябрь был удивительно мягким и милосердным для этих широт, но профессор не мог сделать такого сравнения — он проводил лишь второй месяц в столице Великого княжества Финляндского.

Окинув взглядом площадку для экипажей, где среди щегольских карет местной знати ютилось несколько извозчичьих колясок, Петр Александрович решил не прибегать к помощи возничих, но сделать этот отрезок пути пешком. Он никогда не ходил так, но не раз езжал новым шоссе от центра города до Ульрикасборга, как назывался этот утес, и потому рассчитывал без труда найти дорогу. До Сенатской площади было всего полторы версты, а там до нанимаемого им дома — еще с три четверти. Но прежде ему хотелось постоять у залива, вид на который по справедливости считался одним из самых великолепных в окрестностях Гельсингфорса.

Отдаленный, но могучий грохот волн с каждым шагом, приближающим к краю утеса, все вернее заглушал отзвуки кадрили, доносившиеся из залы. Петр Александрович почувствовал на щеке каплю воды и поглядел вверх — за последние часы плотные тучи будто собрались с разных краев неба и затянули его, не оставив ни окошечка свету. Но они смотрелись так, что не обещали дождя. Профессор выставил перед собой раскрытую ладонь и ничего не почувствовал. «То, верно, брызги, что, дробясь о скалы, долетают досюда от самого берега», — догадался он.

Море он никогда еще не заставал совершенно свободным. То колеблемый ветром парусник белелся вдалеке, то приземистый ревельский пароход двигался к пристани, сообщая о себе уверенными гудками, то тяжелая торговая баржа тянулась вдоль побережья. Свеаборгский замок крепился на зеленеющем каменистом островке прямо против взгляда так, что можно было различить фигурки, движущиеся вдоль древних стен. В стороне пестрели нарядные дачные острова, так напоминающие издалека Крестовский и Каменный, невольно унося мысль к северной столице. Но рядом выступали из воды вершины острых скал, омываемые волнами, и этот прихотливый, неприступный вид возвращал на уступчатую, мшистую финскую землю.

Петр Александрович не мог пока разгадать тайны этого края и вместить в себя полноту его красы. Он лишь всякий раз замирал перед нею, как перед искусной картиной, которая умеет впускать в себя и не остается плоским изображением, но будто открывает зрителю в каждой подробности новую глубину. Ему было здесь настолько отрадно, спокойно и легко, что он гнал от себя подступавшие было раздумья о том, чтобы перебраться в Гельсингфорс на постоянное жительство. Казалось, прими он такое решение, странное волшебство, окружающее его, вдруг рассеется, и в этом благословенном сказочном краю поселится вместе с ним душная будничная петербургская суета. Пока же он старался не загадывать ничего дальше этого семестра, который ему как приглашенному профессору предстояло провести, читая лекции по русской словесности в Александровском университете. По средам и пятницам отдавая часы занятиям с пытливыми, увлеченными юношами, остальные дни он проводил, составляя программы, и посвящал своему любимому детищу — журналу «Современник», который унаследовал от покойного Пушкина и считал долгом продолжать.

«Вот и издательские дела вести отсюда никак и не получится. Одоевский согласился помочь на пару номеров, но полностью вверить ему все я не могу. Он слишком рассеян и мягок, а с нашими дубинушками-цензорами и типографскими плутами нужна твердая рука. Снова выходит, что нет мне способа переселиться сюда, не поступившись тем, что составляет мой смысл, мой долг — не службы, но сердца», — в очередной раз профессор поймал себя на мыслях, от которых силился укрыться. Несмотря на ответственное назначение представлять столичный университет и необходимость привыкать к незнакомому городу, ему казалось, что здесь он чувствовал себя так, будто сам вернулся в студенческие годы и проводит теперь каникулы. Все здесь давалось проще, даже самые прозаические занятия исполнялись особенного выраженья, будто целительный воздух снимал всякую усталость, а окрестная природа, каждый день внушая свежий восторг, вливала новые силы.

Сделав полукруг по контуру утеса, Петр Александрович двигался в сторону шоссе, обходя стороной все так же освещенное и насыщенное звуками жизни здание. Отвесная скала, вдоль которой была проложена дорога, привлекала взгляд причудливым рисунком гранита, подобный которому в миниатюре можно было наблюдать на срезе каждого крохотного камушка. По ту сторону тянулись выцветшие холмы, и по ним были разбросаны редкие невысокие сосны и ели, громоздясь и будто поднимаясь к вершинам изогнутыми, цепляющимися за землю корнями. Смешанного леса кругом не было видно, но пожелтелые листы диковинных карельских берез и звонких осин приносило ветром, и они устилали путь, изредка ударяясь о плечи или показываясь взгляду. Профессор замечал, как и до моря долетали они, верно, тоже издалёка, и заканчивали свою осеннюю жизнь между холодеющих, послушных воде камней, мешаясь с изжелта-белой, ледяной пеной залива и будто сообщая ей свои оттенки. Отдаленные отголоски с пристани да редкие птичьи крики лишь оттеняли прозрачную тишину, созвучную пустующему предзакатному воздуху и желанию Петра Александровича приютиться в себе.

2.

 — Поедемте? — коротко зачерпнув воздух отпущенными пальцами, как могла громко выговорила она и перевела взгляд на упряжь, — не то рискуем вымокнуть под дождем.

Шоссе было ровным не в пример среднерусским, как в очередной раз отметил про себя Петр Александрович, и вскоре уступчатые скалы сменили домики предместья, окруженные где распестренными, где уже облетевшими садами. За невысокими заборами можно было разглядеть то кустик калины, рисовавшийся тонкими ветками с ярко налившимися гроздьями, то приземистую яблоню, растущую будто не вверх, а вбок, и усыпанную мелкими плодами. Дымок приветно поднимался от крыш, говоря о скором конце трудового дня, согревавшейся бане и теплом паре дыхания, сопровождавшем возвращение домой.
Невольно проследовав за направлением взгляда Айны, профессор посмотрел на стоявший у ее ног кувшин, крышку которого девушка то и дело придерживала, одной рукой справляясь с лошадью. Но тотчас отвел глаза, остановившиеся на изгибах ее колен, скрытых складками платья.

 — Зачем вы возите воду так издалека, неужели рядом с вашим домом нет колодца? 
— Петру Александровичу хотелось бы задать совсем другой вопрос, но он не решался подступиться к нему так прямо.

— Это особенная вода, — отвечала Айна, и в этом наивно-уверенном тоне, как и в той фразе о приближении дождя, профессору услышалось что-то непосредственное, какое-то непонятное ему и тем милое родство с природой. Ему хотелось бы разгадать, как такое интуитивное, почти первобытное чувство соединяется в этом существе с образованностью, которую ему довелось лишь приоткрыть. Но он понимал, что стать ближе этой пленительной тайне за оставшуюся версту пути удастся едва ли. Нет, он желал бы провести в этом поиске гораздо больше часов своей жизни.

-… Недаром рядом выстроили заведение вод. Она течет с гор, и это самый чистый и целебный источник в округе, — продолжала девушка. — Для обихода мы пользуемся, разумеется, колодцем. Но мне несложно сделать две версты всякий день, чтобы привезти кувшин, — матушка привыкла к этой воде, и она идет на пользу ее здоровью.

Почему-то при этих словах перед мысленным взором Петра Александровича предстала чистая чухонская изба с рассыпанным по полу ельником, запах которого тонко переплетается с теплым древесным; висящими под потолком пучками трав и круглыми лепешками национального сухого хлеба. Он подумал о том, что вдруг становится так близко к тому почти сказочному укладу жизни, предстающему перед ним со страниц «Листков из Скандинавского мира», что печатал Грот в его журнале. Но должен был признать, что интерес его теперь вызван не одним исследовательским любопытством.

Ленский смиренно устроился у ног профессора, и тот вглядывался в его внимательные круглые глаза, будто стремясь безмолвно выспросить у пса что-нибудь о его хозяйке. Несмотря на многолетний опыт преподавания, искусство задавать вопросы в эту минуту покинуло Петра Александровича. Он чувствовал себя немного взволнованным и удивленно оробевшим перед беззащитным профилем девушки, сосредоточенным на дороге. Она казалась хладнокровной, как молчаливое небо, затаившее дождь, но ничем пока не выдававшее себя.

Шпиль Никольского собора уже показался над низкими крышами, где среди бревенчатых построек все чаще встречались покрытые черепицей. Петр Александрович молчал, не заботясь о скором окончании пути, которое даже не было обозначено между ним и его спутницей. Ему хотелось предаться этому неисчислимому времени предстояния дождю, мысль о котором из снисходительной усмешки сделалась в нем доверяющим знанием.

— Петр Александрович, — повернула голову Айна, — куда вас отвезти?

Спутник ее отозвался не сразу, и она осторожным взглядом скользнула по его виску, заметив тонкие серебристые пряди в русых волосах, небрежно забранных за ухо и выбившихся под ветром. Ей почему-то вспомнилась хрупкая паутинка среди дремлющих сосновых веток, поймавшая утренний луч.

— Угол Николаевской и Богоявленской, — отвечал профессор, будто споткнувшийся в своих мыслях об эти слова наяву, — дальше довольно крутой подъем в гору, я проделаю его пешком. Решил поселиться на одном из самых возвышенных мест в городе, чтобы вдоволь налюбоваться лучшими видами.

Айна лишь коротко кивнула и обратила взгляд на дорогу, легонько понукая лошадь. Петр Александрович не стал подавлять разочарованный выдох — он надеялся на какой-то встречный вопрос, продиктованный хотя бы этикетом. Но ему все полнее приходилось убеждаться, что эта девушка чужда всякой условности, но не настолько непосредственна, чтобы высказать подлинный интерес. Как ни нравилось ему собственное любование заключенной в ней тайной, ему хотелось получить какой-то уверительной залог того, что он сможет продолжить искать ее разгадки.

Айна укрылась в себе — она переживала непонятный трепет в близости этого человека. Будто, налегке познакомив его с Ленским, она проговорила о себе гораздо больше, чем могла представить, и расположила его так же поделиться собою, но он остановился на полпути. И вместе с тем ей не давало покоя чувство припоминания, вызванное мягким светом из уголков его глаз. Внутренне усмехнулась, вспомнив миф о Гиперурании — нет, первая их встреча случилась гораздо ближе — в мире литературы, которую Платон так безжалостно называл копией с копии. Но Айна была стойко уверена, что словесные образы часто бывают сильнее и подлиннее самой действительности. Повинуясь привычке своего ровного приветливого нрава, она отвечала на вопрос Петра Александровича, но не решилась заговорить ни о чем сама. Она боялась, что невольный намек на тревожащее ее чувство пошатнет хрупкий купол доверчивости, окутавший их.

До перекрестка, где профессору предстояло выходить, оставалось всего несколько десятков саженей. Повинующимся дороге жестом он сжал лежавшую на коленях шляпу — близость дома и невольно рисующиеся заботы впереди отвлекли его от настоящей минуты. Но, обернувшись к своей спутнице, он заметил каплю дождя в ее волосах, волнисто спускавшихся на плечо, и вгляделся в эту крохотку воды, будто она могла содержать в себе что-то, кроме отсвета тусклого неба. Тут же Петр Александрович почувствовал маленький холодок, оставивший влажные следы на его щеке и запястье.