Осколки наших чувств

Часть 1. ОСКОЛКИ. Глава 1: Огонь у порога

Стекло — твердая жидкость. Отец рассказывал мне это, когда я была маленькой, укутавшись в одеяло с выцветшими шотландскими замками. Я зажмуривалась и представляла себе целые реки света, застывшие в причудливых формах рам и зеркал, текущие сквозь время, чтобы донести до меня отсветы давно угасших взглядов. Теперь я знала другую правду: стекло — это застывшая боль. Оно помнит. Помнит каждое неосторожное прикосновение, каждую трещину, рожденную гневом или отчаянием, каждый взгляд, полный ненависти или любви. Моя работа — залечивать эти раны, зная, что шрамы все равно останутся, хоть и невидимые, но ощутимые. Я не врач, а патологоанатом красоты, вскрывающий трупы былого великолепия и пытающийся вернуть им видимость жизни, пока не пришел их черед разбиться вновь.

***

Холод в мастерской был таким густым и влажным, что его, казалось, можно было резать ножом и жевать, как подгнившую вату. Он пробирался сквозь щели в рассохшихся рамах, впитывался в кисти, стоявшие в жестяных банках, смешивался с едким запахом скипидара, антисептика и моего собственного немого страха. Я вдохнула, и легкие обожгла ледяная сырость, пахнущая плесенью и старыми камнями этого лондонского переулка, куда солнце заглядывало лишь на пару часов в день. Мои пальцы, шершавые от химикатов и усеянные сетью мелких порезов, дрожали, пытаясь уложить на место крошечный и острый осколок зеркала XVIII века. «Жемчужина на заказ для важной клиентки, которая не жалеет денег», — бурчал в трубку посредник, чье лицо я едва помнила. Важная клиентка в своем особняке в Челси никогда не узнает, что истинная цена этой работы — не его внушительный чек, а пачка замороженных пельменей, буханка черствого хлеба и три дня зыбкого спокойствия, купленные ценой бессонных ночей и сведенной от напряжения шеи.

Я отложила пинцет, и костяные ручки мягко щелкнули о деревянную столешницу. Потянулась, и мои позвонки хрустнули, словно переламываемые сухие ветки. Взгляд, помимо воли, упал на грязно-белый конверт, лежащий на краю стола. Не нужно было его вскрывать. Я знала наизусть каждую жирную, уродливую цифру, каждое слово, отпечатанное бездушным принтером, каждый росчерк ручки, оставленный приставным клерком. Я помнила каждый вздох, каждую паузу в том долгом, унизительном телефонном разговоре. Долги отца. Его «бизнес», его «невезуха», его «последний шанс», который всегда оказывался первой ступенью в новую яму. И его голос — хриплый, пропахший перегаром и дешевым виски, голос, который когда-то читал мне сказки:

«Лира, детка, ты же не дашь им меня убить? Они не шутят, ты должна понять. Они не шутят».

Нет, папа. Они не шутят. Их шутки пахнут бензином и выбитыми зубами. А я уже не знала, как спасать тебя и как спасать себя. Мое собственное отражение в темном окне казалось мне призрачным и готово было исчезнуть.

За окном, в кромешной тьме лондонского тумана, что-то двинулось. Неясная тень, скользнувшая по мокрой мостовой. Я замерла, вцепившись пальцами в шероховатый край стола, слушая, как собственное сердце колотится где-то в горле. Просто кошка. Или ветер, гоняющий по переулку обрывки газет и пустые пачки из-под сигарет. Всегда просто кошка. Всегда просто ветер. Пока однажды не станет кем-то другим. Пока однажды тень не обретет форму и голос.

Они пришли ровно в девять. Не стук, не звонок — эти звуки принадлежали миру обычных людей. Это был глухой удар кулаком по двери, от которого с полки над моей головой со звоном свалилась и разбилась вдребезги старая склянка с льняным маслом. Золотистая, тягучая лужица медленно растеклась по грязному полу, и сладковато-горький запах миндаля вдруг смешался со смрадом моего ужаса.

— Маррэй! Открывай! Вежливость кончилась! — прорычал голос за дверью.

Я не дышала, прижавшись спиной к холодной и шершавой кирпичной стене. Сердце стучало в висках, отдаваясь глухими ударами в ушах. Может, пройдут. Может, решат, что никого нет, что я исчезла или испарилась, как туман над Темзой.

— Лира! — крикнул другой голос, более высокий, почти вежливый, и оттого — пронзительно жуткий. — Мы знаем, что ты там. Выходи, поговорим. Не будем портить твое... имущество.

Последнее слово он произнес с издевательской усмешкой. Они знали, что у меня нет имущества. Только старые зеркала, которые я пыталась вернуть к жизни, и долги, которые медленно, но верно возвращали меня к небытию.

Я сделала шаг, оторвавшись от стены, потом другой. Ноги были ватными и непослушными. Рука сама потянулась к щеколде, движимая древним инстинктом — лучше встретить опасность лицом к лицу, чем ждать, пока она выломает дверь. Я открыла, и туман ворвался в мастерскую, неся с собой запах мокрого асфальта и гниющей листвы. Их было двое. Один — крупный, с бычьей шеей, втиснутой в воротник кожаной куртки, и крошечными, свиными глазками, блестящими в свете, падающем из комнаты. Второй — тощий, в дорогом, но безвкусном пальто, с лицом бухгалтера, пришедшего объявить о банкротстве, и лицом, на котором не читалось ничего, кроме легкой скуки.

— Ну что, красавица? — Бычья шея осклабился, обнажив желтые и неровные зубы. — Готовишь сюрприз для нашего босса? Или опять возишься насчет сроков?

— У меня есть часть, — прохрипела я. — К концу недели, я обещаю, будет все.

— Конец недели? — переспросил Бухгалтер. Он достал из кармана тонкую сигарету, не спеша прикурил, прикрыв ладонью пламя зажигалки. Едкий дым щекотал мои ноздри, вызывая приступ тошноты.

— Видишь ли, у нас горят сроки. А когда у нас горят сроки... — Он медленно повернулся, его взгляд скользнул через узкую улицу и уставился на фасад заброшенного магазина «Счастливые дни», уже много лет стоящего с заколоченными гнилыми досками окнами — уродливый памятник чьему-то разбитому бизнесу и несбывшимся мечтам. — ...у нас начинает гореть и все остальное.