Осколки совести

Глава 1.

Добегая до машины и одновременно пытаясь достать сигареты из сумки, в моей голове крутилась только одна мысль: "Что же я наделала?"
Я открыла машину, бросила сумку на пассажирское сиденье и замерла, положив руки на руль. В зеркале заднего вида отразились мои собственные глаза — презирающие и порицающие. Пальцы предательски дрожали, и я всё никак не могла поджечь эту чёртову сигарету. Зажигалка чиркнула один раз, второй, испуская лишь слабый сноп искр.
— «Давай же!» — прошептала я.
Наконец кончик сигареты вспыхнул алым. Первая затяжка обожгла горло, принося мимолётное, почти болезненное облегчение. Перед глазами проносилось всё, что происходило в его кабинете, и его взгляд, обжигающий, полный желания...
— Блять, блять, блять, это нужно забыть, я явно совершила одну из самых больших ошибок в своей жизни.
Сделав последнюю затяжку, я тушу сигарету и выпускаю остатки дыма. Лобовое стекло покрытое серой дымкой, мне кажется, служит идеальной метафорой для моего будущего — серое, непроглядное, удушающее покрывало, за которым не просматривается перспектива. Щелчок пепельницы прозвучал в тишине салона как выстрел. Всё. Точка.
—Соберись, — прошептала я, впиваясь пальцами в кожаную оплётку руля так сильно, что побелели костяшки. — Ты профессионал. У тебя проект, сроки, бюджеты. Ты не имеешь права рассыпаться из-за десяти минут слабости в чужом кабинете.
Но тело предательски помнило всё: и то, как он притянул меня к себе, и то, как его дыхание обжигало кожу за ухом, и ту невыносимую, почти болезненную уверенность, с которой он это делал.
«Забыть». Легко сказать.
Интересно, он сейчас так же сидит в своем кресле, глядя на закрытую дверь? Или он уже поправляет галстук, собираясь домой к жене и дочерям, чьи улыбающиеся лица в серебряной рамке сверлили мне спину всё это время?
Весь мой тщательно выстроенный мир «правильной женщины» сгорел в ту минуту, когда я ответила на этот поцелуй. В холдинге не прощают слабостей, особенно женщинам. Одна ошибка — и твоя репутация на дне мусорного бака.
Я включила зажигание. Мотор отозвался ровным, успокаивающим гулом. Дворники лениво мазнули по стеклу, счищая капли дождя и открывая вид на пустую парковку. Нужно было ехать домой. К пустой квартире, холодному чаю и бессонной ночи, в которой я буду по секундам прокручивать каждое его движение.
Покидая парковку, я старалась отстраниться от мыслей о нём и его семье, ведь я всегда осуждала женщин, которые вмешиваются в чужие отношения. И теперь я задаюсь вопросом: стала ли я одной из них? Или же, поскольку я сожалею о произошедшем и не желаю повторения подобного, это можно расценивать как ошибку или временное помутнение рассудка? Могу ли я после этого считать себя хорошим человеком?
Телефон на соседнем сиденье завибрировал, выводя меня из размышлений, но я его проигнорировала, плавно двигаясь в потоке редких машин. Подъезжая к дому, на экране высветилось его сообщение: "Я не считаю это ошибкой".
Эти пять слов горели на экране смартфона, как неоновая вывеска в густом тумане моей совести. Он всегда умел это делать — бить точно в цель, не оставляя пространства для маневра. Пока я задыхалась от чувства вины и собственного презрения, он спокойно выносил вердикт. Словно это был очередной пункт в нашем квартальном отчете, который не подлежит обсуждению.
Я бросила быстрый взгляд на телефон. Экран погас, но фраза всё ещё висела в воздухе, смешиваясь с запахом табачного дыма в салоне.
— Ошибка, конечно же, это ошибка, — прошептала я в пустоту машины, сворачивая во двор своего дома.
Открывая дверь в квартиру, я решила, что буду действовать по плану: сначала душ, потом кофе и, возможно, самобичевание. Пройдя в прихожую и закрыв за собой дверь, я сбросила с себя туфли и направилась прямиком в ванную. Там я старалась не смотреть на свое потрепанное отражение в зеркале: потекший макияж, волосы в полном беспорядке. Одним словом — мрак. Скинув с себя все эти вещи в корзину для грязного белья, я решительно шагнула в ванную: нужно срочно отмыться.
Горячая вода била по плечам, но я выкрутила кран еще сильнее, пока кожа не начала гореть. Я стояла под струями, зажмурившись, и пыталась вымыть из памяти каждую секунду, проведенную в его кабинете. Запах его парфюма — тяжелый, древесный, с нотками амбры — казалось, въелся в сами поры.
- Это просто гормоны, Лия. Просто затянувшийся стресс из-за слияния отделов, — шептала я себе, прислонившись лбом к влажному кафелю.
Но тело помнило другое. Оно помнило, как Марк перехватил мою руку, когда я потянулась за документами. Как его низкий голос с этим чертовым мягким акцентом вибрировал где-то у меня под кожей.
Я вышла из ванной, завернувшись в тяжелый махровый халат, и пошла на кухню. Квартира встретила меня стерильной чистотой и тишиной, которая внезапно стала давить на уши. Я включила кофемашину. Гул зерен, превращающихся в порошок, немного отрезвил.
Первый глоток черного, невыносимо горького кофе обжег язык. Самобичевание началось по расписанию.
— У него жена, Лия. У него двое детей и безупречная репутация, — чеканила я, глядя в темное окно. — Ты для него — всего лишь удобный риск. Коллега из смежного отдела, с которой весело поиграть в кошки-мышки между совещаниями.
Я достала телефон. Экран вспыхнул, ослепляя. Новое уведомление.
Марк: «Завтра все обсудим.»
Пальцы сами потянулись к клавиатуре, чтобы написать что-то резкое, окончательное... но я просто заблокировала экран. Отшвырнув телефон на кровать. Сообщение мигнуло и погасло, но эта фраза — «Завтра все обсудим» — продолжала вскрывать мне мозг, как тупой консервный нож.
— Обсудит он, блять, всё... — прошипела я пустоту кухни.
Какая, нахрен, уверенность! Он что, реально думает, что может просто щёлкнуть пальцами, и всё будет так, как он хочет? Внутри меня всё клокотало от ярости. Это была не просто тревога — это была чистая, концентрированная агрессия.
Меня бесило всё: то, как он прижал меня к этому чёртову столу, то, как его акцент становился гуще, когда он переходил на шёпот, и то, как я, сука, поплыла от этого. Я, которая три года строила из себя ледяную скалу, об которую разбивались все подкаты в этом сраном холдинге. А теперь я стою посреди своей кухни, дрожа от злости на саму себя и на этого самоуверенного ублюдка, который решил, что он здесь хозяин ситуации.
Завтра он собрался обсуждать... А он не хочет обсудить, как я буду смотреть в глаза его жене на корпоративе? Или как мне теперь заходить в его отдел, зная, что каждый грёбаный сотрудник будет гадать, почему у меня щёки горят при виде их начальника?
Я взяла чашку и вылила остатки кофе в раковину. Темная жидкость стекала в слив, и я испытывала схожие ощущения.
— Ничего Вы не обсудите со мной, Марк Ильясович, — произнесла я, глядя на свое отражение. — Завтра Вы увидите такую «железную леди», что Вам станет не по себе от холодности.
Я осознавала, что обманываю себя. Знала, что стоит мне завтра услышать его шаги в коридоре, как все это «самообладание» исчезнет. И это раздражало меня больше всего. Я ненавидела его за эту власть надо мной и не любила себя за то, что мне это, к сожалению, нравилось...