Осколок души

Глава 1. Элизабет.

— Лиз, ты действительно хочешь это сделать? — по ту сторону телефона слышался нервный голос моей подруги. Она явно слишком обо мне беспокоилась.

— Все нормально, Энн. Я всего лишь сделаю свою работу и все, — поерзав на пассажирском сидении, ответила я. — Это и вправду увлекательно: история дома Винкельманов звучит как новая статья…

— Статья, где в готическом доме находят мертвую девушку, — перебила она меня.

— Все, кладу трубку. Буду звонить, если что не так. Пока. — Я не дождалась ответа и тут же нажала на кнопку «сброс».

Такси, резко дернувшись, остановилось у чугунных ворот, будто водитель спешил поскорее убраться отсюда. «Навигатор сдох, сами как-нибудь», — буркнул он, глотая последние слова. Я выгрузила чемодан на колдобистый асфальт. Усадьба Винкельманов, или то, что от нее осталось, выпирала из-за забора бетонным монстром с выбитыми окнами-глазницами.

Мой взгляд направился на лес, стоявший густой стеной позади. Если долго всматриваться, то можно было увидеть движение в глубине деревьев. Мрачность места дополнял высокий чугунный забор, оплетенный мертвым плющом.

А за ним стояла Белая Усадьба Винкельманов. Но «белая» — это лишь дань памяти, призрачное название, выцветшее вместе с краской. Штукатурка, некогда цвета свежего молока, теперь походила на старый пергамент, покрытый пятнами сырости и причудливыми трещинами, сквозь которые проглядывала серая плоть кирпича.

Она была неправильной. Это замечал каждый, кто осмеливался всматриваться. Казалось, ее строили в разные эпохи и по разным чертежам, которые потом забыли согласовать. Одно крыло с узкими стрельчатыми окнами тянулось ввысь, как монастырская башня. Другое — низкое, приземистое, с аркадой — напоминало то ли конюшню, то ли трапезную. А между ними втиснулся портик с колоннами, слишком тяжелыми для этой ажурной меланхолии, будто его перенесли сюда из другого здания, более уверенного в своем существовании.

Окна были главной загадкой. Глухие, слепые. В некоторых вместо стекол была лишь темнота, в других отражалось только низкое, бегущее небо, но никогда — внутренность дома или стоящий перед ним наблюдатель. Лишь в одной круглой мансарде, что притулилась под самой крышей, стекло временами тускло серебрилось, словно изнутри на него падал свет одинокой, забытой свечи.

Главный вход не внушал доверия. Дубовая дверь, черная от времени, была украшена витиеватым кованым молотком в форме змеи, кусающей собственный хвост. Стукнуть им боялась даже рука, привыкшая к грубым деревенским дверям. Казалось, звук удара не откроет дом, а разбудит в нем что-то давно уснувшее.

Тишина вокруг Усадьбы была особой — густой, вязкой, как сироп. Она не поглощала звуки, а искажала их. Шорох листвы превращался в шепот, далекий крик птицы — в стон. И всегда, в любое время дня, от дома тянулись длинные, не по сезону острые тени, будто он был повернут к солнцу не той стороной, какой следовало бы.

Местные обходили это место стороной, и не из-за страшных легенд. Просто сама плоть дома, его геометрия, его слепые окна вызывали тихий, почти физический ужас. Это был не дом с привидениями. Это было место, которое само являлось привидением — призраком замысла, заблудившимся в мире плотных материалов и ясных линий. Оно стояло не на земле, а на грани воспоминания, и ждало, чтобы кто-нибудь ошибся и принял его за реальное.

У самой возвышенности высокого окна за стеклом показалось легкое движение. Мурашки ударили по телу неприятной пощечиной. Может, нужно было все-таки послушать Энн и не приезжать в этот дом? Но я не трусиха и готова узнать историю этого места и людей, которые жили в нем раньше. Эта поездка затянется максимум на неделю. Со своим опытом я точно справлюсь и смогу снова гулять по столице любимого города, попивая вкусный кофе у дома за углом.

Дождь, начавшийся еще в городе, теперь моросил с удвоенным усердием. Вздохнув, я натянула капюшон и потащила чемодан по скользкой плитке к тяжелой дубовой двери. Ни звонка, ни домофона. Только камера под козырьком, красный огонек которой зажегся, едва я приблизилась.

Рука полезла в карман за телефоном, чтобы позвонить агентству, когда раздался щелчок — громкий, металлический. Дверь отъехала внутрь сама, на автоматическом приводе, с тихим шипением.

В проеме стояла женщина. Лет пятидесяти, в идеально отглаженных брюках и водолазке, пепельные волосы собраны в тугой пучок. Лицо — маска вежливого, непробиваемого спокойствия. В руках — планшет, экран которого слабо подсвечивал ее снизу вверх.

— Элизабет Бринкманн? — Голос был ровным, диктофонным. — Вас ждут. Проходите.

Не улыбнувшись и не представившись, она развернулась и пошла вглубь холла. Я заколебалась на секунду, глядя на свой чемодан.

— Его можно тут оставить, — бросила женщина через плечо, не оборачиваясь. — Погода.

Шагнув внутрь, я почувствовала, как воздух ударил в лицо — неожиданно теплый, сухой, с примесью запаха старой мебели, воска для паркета и чего-то химически-чистого, как в больнице. За моей спиной дверь с тем же механическим шипением закрылась, отсекая шум дождя и превращая его в далекое бормотание.

Гостиная — музей нерешительности. Диван, затянутый потрескавшейся с годами кожей, соседствовал с ящиками с книгами, которые десять лет собирались переставить наверх. На каминной полке — будильник с пластиковым циферблатом 90-х, остановившийся. Время здесь не линейно, оно спрессовано в хаотичные, не связанные друг с другом слои. Хотя дом и был старый, но на кухне, в бывшей буфетной, сверкала новая сантехника и белый кафель «под кирпич». Холодильник был обычный, негромкий, но его гул, отражаясь в пустом пространстве столовой, приобретал странное эхо. По углам были расположены двери, возможно, это была та самая библиотека таинств семейных тайн семьи Винкельманов.

Глава 2. Элизабет.

Серые глаза опухли от прошлой ночи, теперь они похожи на туман. Откуда-то на коленях появились синяки, и ладони горели огнем. Неужели я лунатила во сне? Или в меня что-то вселилось и управляло мною?

По расписанию, которое скинула мне Анна, у господина Рафаэля было свободное окно во время завтрака. Поэтому, несмотря на свой вид, я решила наконец с ним встретиться. Я расчесала свои длинные каштановые волосы, натянула первый попавшийся лонгслив, оставаясь в шортиках и длинных меховых гетрах. Хоть дом и выглядит устаревшим, внутри всё очень даже хорошо оборудовано под современный лад.

Спустившись по лестнице, я ощутила запах мака, выпечки и кофе. Мой живот тут же подал знак, что готов забрать со стола всё, на что упадёт мой взгляд.

Крошки круассана замерли у губ, когда дверь в солнечную столовую отворилась. Он вошел не как призрак из ночных кошмаров, а как буря в дорогом кашемире. Рафаэль Винкельман. Владелец усадьбы, заказавший свою биографию. И тот самый человек, в чьем доме прошлой ночью раздавались душераздирающие женские вопли. Свитер был натянут на широких плечах, ключицы выпирали у V-образного выреза. Он был выше меня — я с легкостью могла сказать, что в нём почти два метра роста при моих ста семидесяти.

Я привстала, смахнув несуществующую крошку с темных шорт. В ушах до сих пор стоял тот звук — не скрип балок, не вой ветра. Четкий, пронзительный, полный ужаса женский крик. А потом — тишина, гуще и страшнее любого шума.

— Доброе утро, господин Винкельман. Благодарю за гостеприимство.

Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по мне, будто проверяя на прочность. На лице — ни тени недосыпа или тревоги. Только холодная собранность. Он и был самим холодом. Черные штряны лежали аккуратно на его голове, еле касаясь глаз. Где-то я читала, что ему исполнилось двадцать девять лет, всего на четыре года старше. Но я уже чувствовала огромную возрастную стену между нами.

— Спокойной ночи не было, мисс Бринкманн? — Его голос был низким, бархатным, начисто лишенным той истерической ноты, что резала ночь. Он подошел к буфету, наливая себе черный кофе. — Старые дома любят поскрипывать. Мансарды, флюгера…

— Флюгера редко зовут на помощь, — выпалила я. Сдержаться не получилось. От того крика внутри все еще сводило желудок.

Он замер на секунду, затем медленно повернулся. Ладонь легла на темное дерево стола, пальцы слегка сжались.

— Вам… послышалось.

Это была не констатация. Это был приказ. Тихий, но не допускающий возражений.

— Мое слуховое восприятие в полном порядке, — голос предательски дрогнул, но я не опустила глаз. — Я слышала женщину. Она кричала. Где-то в этом доме. После полуночи.

Тишина в столовой стала плотной, как сливки в кувшине между нами. Рафаэль Винкельман отпил глоток кофе, его глаза, непроницаемые, как озёрный лёд, изучали меня.

— Вы приехали писать о прошлом, мисс Бринкманн. О моем прошлом, настоящем, о моих предках, их женах и об их жертвах. — Он сделал маленькую паузу. — Тени в этом месте долгие. Иногда они находят голос. Особенно женские тени.

От этих слов стало еще холоднее.

— Вы говорите о призраках?

— Я говорю об эхе, — поправил он резко. — Эхе старых трагедий, вмурованных в стены. Ваша работа — с документами. С фактами. А не с… ночными звуками.

Он подошел к столу и сел напротив, развернув свежую газету. Жест был ясен: разговор окончен.

— Завтрак, как видите, отличный. Ваш рабочий день в архиве начнется в десять. Там вы найдете дневники жены моего предка, Марии. Возможно, они дадут вам… необходимый контекст.

Я смотрела на его склоненную голову, на безупречную линию плеч. Он отрицал очевидное. Но в этом отрицании была трещина — упоминание о женских тенях, о дневниках Марии. Он не сказал, что мне померещилось. Он сказал, что это «эхо».

Женский крик. Женские тени. Женские дневники.

Внезапно биография отошла на второй план. Главной загадкой, живой и кричащей, стал сам Рафаэль Винкельман и та тишина, которую он так яростно охранял. И я поняла: чтобы докопаться до правды о прошлом, мне придется разгадать тайну этого дома и его хозяина. Даже если это опасно. Особенно если это опасно.

Мое рабочее место — старый письменный стол у окна, заваленный коробками. Рафаэль предупредил: «Там есть всё. И ничего. Разберитесь». Он платил за то, чтобы я разобралась. Чтобы я пропустила через себя пыль этих архивов и родила на свет ясную, связную историю успеха. От этого дома — к империи.

Я натянула перчатки и вскрыла первую картонную папку. Фотографии. Не гламурные снимки с открытия клиник, а бытовые, потрепанные. Вот он, подростком, угловатый и темноволосый, стоит на фоне этого же крыльца. Глаза, даже на выцветшем снимке, смотрят куда-то поверх фотографа, в свое будущее. Рядом — женщина, должно быть, мать. Улыбка напряженная, в глазах усталость. И ни одного фото, где бы они оба смеялись.

Потом пошли документы. Не завещания или дипломы, а что-то более частное. Старые счета за электричество с пометками красной ручкой. Выписки из медицинских карт — не его, а её. Матери. Диагнозы, которые сейчас звучали бы иначе: «невроз», «астеническое состояние», «вегетососудистая дистония». Рецепты на лёгкие транквилизаторы, выписанные разными врачами из разных поликлиник. Системы не было. Была череда попыток заглушить боль, которая не имела названия.