Особенная для звездного Лорда

Глава 1

Пыль здесь пахнет ржавчиной и старостью.

Я знаю это с детства. Она забивается под ногти, скрипит на зубах, когда открываешь рот сказать слово, как оседает на ресницах и делает мир чуть размытым, словно ты смотришь на него сквозь засаленное стекло. Первые годы я пыталась с ней бороться. Мыла руки по три раза подряд, закрывала лицо тканью, когда ветер поднимал рыжие волны с земли. Потом перестала.

Планета всё равно побеждает. Всегда побеждает.

Сегодня утром мать не сказала мне ни слова.

Просто посмотрела на меня долго, уже чувствуя, что скоро меня придётся отпустить. А значит, потерять и протянула чистую рубашку. Единственную чистую рубашку в доме. Я надела её молча.

Мы обе понимаем, что это значит.

На площадь я выхожу вместе с другими девушками.

Нас много. Больше, чем в прошлый раз, кажется. Или просто я раньше не замечала, сколько нас здесь вообще. Молодых. Похожих. Все с одинаково поджатыми плечами и одинаково поднятыми подбородками. Та странная смесь страха и достоинства, которую вырабатываешь, когда хочешь казаться лучше, чем чувствуешь себя на самом деле.

Солнце уже бьёт вертикально. Жарко так, как будто воздух сам по себе весит тонну и давит сверху. Я щурюсь. Рядом идёт Сайда. Мы с ней живём через три дома, и я знаю её всю жизнь. Сейчас она что-то говорит вполголоса, оборачиваясь ко мне с блестящими глазами. Восторг. Тут у всех взгляды похожие в этот день.

— Говорят, в богатых семьях у прислуги своя комната, — шепчет она. — Своя. Представляешь?

Я представляю. У нас дома одна комната на четверых.

— И едят нормально, — продолжает Сайда, и в её голосе столько голодного восторга, что мне на секунду становится стыдно за то, что я думаю иначе. — Не эту бурду, а нормально. Я слышала, там подают каждый день...

— Ты это слышала от кого?

Она моргает.

— Ну… говорят.

Говорят. Всегда говорят. Никто никогда не знает кто именно говорит, откуда знает, видел ли своими глазами. Просто — говорят. Я киваю и больше не спрашиваю. Незачем расстраивать Сайду сейчас.

Площадь уже заполнена.

Корабли стоят в стороне. Огромные, гладкие, абсолютно чужеродные на фоне наших растрескавшихся стен, осыпающихся крыш, выжженной земли. Они всегда выглядят так, будто прилетели из другой реальности и просто ненадолго снизошли до этой. Никакого шума при посадке. Никакого предупреждения. Просто утром их нет, а потом они есть.

Аркансы стоят у края площади.

Их несколько. Я считаю: шесть, семь, восемь.

Высокие. Все примерно одного роста, в одинаковых тёмных костюмах без единого шва, который я могла бы разглядеть. Тела, словно вылеплены с идеальной симметрией и пропорцией.

Лица, почти человеческие. Почти. Что-то в их глазах настораживает. Они почти прозрачные. Неподвижные, будто кто-то очень старался сделать правильно, но в последний момент убрал лишнее. Убрал всё живое.

Они не переговариваются между собой. Не смотрят по сторонам. Просто стоят и ждут, пока нас построят ровно в ряды.

Очередь выстраивается сама. Мы все знаем порядок, видели его раньше, кто-то уже стоял здесь в прошлый раз и в позапрошлый. Я встаю в середину. Сайда, чуть впереди, и я вижу, как она незаметно поправляет волосы.

Процесс начинается без объявления.

Первый арканец подходит к началу очереди и начинает осмотр. Берёт девушку за подбородок, поворачивает голову влево, вправо. Смотрит на зубы. Буквально, как смотрят на лошадей, я это знаю, я видела, как здесь продают лошадей. Проводит взглядом сверху вниз. Говорит что-то напарнику на языке, которого я не понимаю. Тот делает пометку на своей панели, что прикреплена к запястью.

Следующая.

Мне неприятно смотреть на это. Но я смотрю.

Потому что отворачиваться, значит притворяться, что этого нет. А это есть. И если ты пришла сюда, то лучше смотреть на происходящее честно, а не прятаться за опущенными веками.

Девушка передо мной нервно сжимает пальцы. Я вижу, как белеют костяшки. Понимаю её. Сама стискиваю зубы так, чтобы снаружи не было видно.

Мы не товар.

Я повторяю это про себя, пока очередь движется в мою сторону.

Мы не товар. Мы просто хотим выжить. Это разные вещи.

Я думаю о маме и той чистой рубашке. О младших сестрах и о маленьком брате, которых кормить с каждым месяцем тяжелее. Об отце, у которого третий год ухудшается зрение от постоянной ржавой пыли. И работать, как раньше, он уже не может.

Я обещала, что как только будет возможность, как только что-то изменится, я помогу. Пришлю помощь. Дам им хоть немного возможности передышки.

Другого способа что-то изменить, у меня нет.

Я здесь не потому, что верю в хорошие условия.

Я здесь потому, что верю в обещание, которое дала.

— Следующая.

Голос металлический, ровный, без интонации. Как автоматическое объявление на станции, только станции у нас нет.

Я делаю шаг.

Арканец смотрит на меня без любопытства, без интереса. Так смотрят на поставленную задачу, которую надо выполнить. Его пальцы касаются моего подбородка. Они холодные, сухие, сильные и поворачивают голову. Я не отдёргиваюсь. Я смотрю прямо перед собой и думаю о рубашке. О маме. О том, что я вернусь.

Хотя в глубине души, совсем на дне, тихо, будто песчинка под языком, живёт вопрос, который я никому не задаю.

Почему никто ещё не вернулся?

— Подходит. – чеканит он, отпуская меня и подходя к следующей девушке.